Текст книги "КАМЕРГЕРСКИЙ ПЕРЕУЛОК"
Автор книги: Владимир Орлов
сообщить о нарушении
Текущая страница: 18 (всего у книги 43 страниц) [доступный отрывок для чтения: 18 страниц]
26
На пятнадцатое июня было назначено Павлом Степановичем Каморзиным открытие мемориала.
Павел Степанович сообщил об этом Соломатину, а потом Соломатин получил и письменное приглашение. Именно письменное. Под открытку. На глянцевой бумаге. С раскраской в три цвета. Сам ли Павел Степанович постарался или преуспела какая-либо из сестренок? На масленицу при огляде стен «девичьей» Соломатин отметил работу способного шрифтовика. В уголке приглашения меленько стояло – тираж 25 экз.
«Надо же сколько рож-то соберется!» – расстроился Соломатин. Расстроился за Павла Степановича – ведь сколько окажется свидетелей или соучастников его блажи и конфуза. При этом они дармоедами усядутся за стол (или за столы?) простодушного хозяина. Кстати, в приглашении не упоминались ни Есенин, ни бочка, ни поэтический мемориал, гости сзывались на «Дачный праздник».
К тому времени Соломатин наткнулся (в «Прометее», вроде бы) на описание эпизода с бочкой керосина, выброшенной Есениным с пятого этажа. Там категорично, без каких-либо оговорок знатоком Есенина утверждалось, то есть и не утверждалось, а просто сообщалось, что бочку Сергей Александрович в игривом состоянии духа выбросил в Богословском переулке, позже улица Москвина, там на доме доска. О Брюсовом переулке и речь не шла. Соломатин о прочитанном не сказал Павлу Степановичу ни слова. Зачем? Зачем рушить возведенные человеком волшебные замки? Да и что бы изменилось? Сам же Соломатин наговорил Каморзину, мол, куда привели Павла Степановича флюиды его душевной близости с поэтом, там, стало быть, и произошло волнующее Каморзина событие, там и теперь обитает фантом гения. Ко всему прочему, вполне возможно, перед каждой поездкой в Константиново Сергей Александрович имел обыкновение выбрасывать керосиновые бочки с пятых этажей. Почему бы ему однажды не захотелось выбросить бочку «Бакинского керосинового товарищества бр. Векуа» и в Брюсовом переулке? Другое дело, среди приглашенных на «Дачный праздник» мог оказаться еще один читатель «Прометея», какой, набравшись игривости духа, принялся бы ерничать по поводу бочки и испортил бы Каморзину воздвижение бочки, а вместе с тем – и жизнь.
«Да мне-то что? – думал Соломатин. – Не привыкший, что ли, я к скандалам? Да и при конфузе не будет сокрушен дух Павла Степановича, а лишь выберет себе иное направление интересов». У самого же Соломатина имелся только один интерес к «Дачному празднику» – встреча с Елизаветой. Не было дня, чтобы он не думал о ней. «Нет, я не влюбился в нее, – уверял себя Соломатин. – Я и не способен теперь влюбляться в кого-либо. Беда это моя или освобождение от тягот, но не способен. Однако я любопытствующий человек…» Похоже, он скучал в отдалении от Елизаветы. То есть он вообще скучал, но теперь он скучал именно в отдалении от нее. А то, что он не желал преодолеть это отдаление, было для него доказательством его невлюбленности. Стало быть, и независимости. Но в канун поездки на дачу к Каморзиным он нервничал, будто юнец, ожидавший подругу в подворотне.
Посчитал, что следует принарядиться. Костюмы он держал, не много, три, но держал. И бабочку он имел, не менее изящную, чем у Станислава Бэлзы. Но если бы он явился к Каморзиным в бабочке, торжественность его наряда была бы, естественно, соотнесена с торжественностью открытия бочки на постаменте. И он был бы смешон, как мятая бочка. После колебаний выбрал все же джинсы (дача, пикник), посвежее и почище, и ковбойку в крупную клетку, сине-зеленую. Постоял у зеркала. Лицо обветренное, загорелое, но не грубое, мужик, крепкий, но с тонкостью в лице, с печальными глазами, много чего повидавший в жизни. Пусть будет так.
Ехал по Курской, до платформы «Авангард», а там пешком на восток, километра три, к садово-огородному товариществу химического завода. Участок № 97. Березы, тополя, дубы, липы.
По привычке опоздал. Но сегодня, может, и не по привычке. А чтобы не попасть в особенные лица при Каморзине или даже в его ассистенты по мемориалу. Хотелось даже, чтобы открытие бочки состоялось без него, не стал бы тогда свидетелем чего-либо смешного или постыдного.
Но, увы, открытия не произошло. Нечто, задернутое отрезом светлой, плотной материи, возвышалось на вымостке из бетонных плиток невдалеке от веранды Каморзиных. Изначально небольшой сборно-щитовой домик был обстроен с трех сторон верандами и открытой террасой и выглядел объемным. Толпы, ожидаемой Соломатиным, он не увидел, ну толклось на садовом участке человек пятнадцать, может, поболее, и это с чадами. Естественно, Соломатин сразу же выбрал взглядом Елизавету, урожденную, по бумагам, Бушминову. А к нему направился Павел Степанович Каморзин, приодетый все же торжественно. Впрочем, голову его завершал венок из ромашек и колокольчиков, Соломатин мог предположить, чье это творение и подарок. «Не примется ли он уговаривать меня произнести многоуважаемую речь?» – испугался Соломатин. А сам опять взглянул на Лизаньку и увидел, что и она смотрит на него и улыбается ему.
– Доктор, – сказал Каморзин, – я подумал, что никакого митинга устраивать не надо. Не надо ничего пышного. Он этого не уважал. А вот напитки на столах должны быть. Кто о нем вспомнит и как, дело каждого. Если кто вспомнит, уже хорошо. А если помянут и не раз, еще лучше.
– Согласен с вами, Павел Степанович, – сказал Соломатин.
И тут в него вцепились девичьи руки. Гвалт, щипки, подталкивания, Соломатина повлекли в беседку, увитую диким виноградом. Девочки-припевочки. Александра в топе без бретелек, чернушка, плечи уже загорели, Полина в сарафане венециановской селянки, Маша, ленивая, медлительная, стамбульская султанша, шаровары, рукава блузы шире шаровар, челюсти урабатывают, возможно, и не одну порцию жвачки.
– Андрюшенька, и ты будешь участвовать в этом балагане? Там что, под покрывалом, на самом деле бочка? – принялась расспрашивать Александра, но дожидаться ответов не стала. – Надо сейчас же учудить что-нибудь в противодействие! Придумай, Андрюшенька!
– Милые дамы! – сказал Соломатин. – Придумывайте сами. У вашего поколения свои фишки. Сделайте Дью! А я еще не поздоровался с вашей кузиной Елизаветой.
– Как же! Как же! – обрадовалась Александра. – Мы с Элизабет не всегда откровенны, но о вас с ней кое-какие сведения я имею.
Соломатин хотел было заявить, что в голове у Александры нет ясностей, но она подтолкнула его:
– Иди, иди! Она ждет. Но потом возвращайся к нам!
Соломатин двинулся к Елизавете и сразу понял, что первое о чем он спросит: она ли сидела в Столешниковом переулке в милой фирме «Аргентум хабар» или там усердствовало некое существо, схожее с ней обликом и лучезарностью серых глаз. Вопрос, не исключено, прозвучал бы для девушки оскорбительно, однако сдержать свой интерес Соломатин не мог. Но тут его перехватили.
– Андрей… как вас там… пока воздвижение не началось и не образумилось, в картишки не изволите сыграть?
Перехвативший был невысокий мужичонка, лысоватый, паучок, добравшийся бы в углу и до цокотухи, в серой майке со словами на пузе: «Меняю полюс на полюс», в жеваных шортах, колени иксом, на шее – металлический бублик, на лодыжках – те же бублики, к местоположению пупка спускалась связка серо-металлических бубликов, знакомое лицо, Марат Ильич, сообразил Соломатин, всемирный ученый, повелитель магнитных полей.
– В карты давно не играю, – сказал Соломатин.
– Молодец! – Марат Ильич, поощряя Соломатина, шлепнул его по плечу. – Пойдем просто выпьем.
– Непременно. Только об этом подумал.
– А на красивых девок глаза не пяль. От них одна аномалия.
– Что ж тут плохого? – сказал Соломатин. – Курская магнитная аномалия. От нее сплошные выгоды.
– Да, сказанул не подумавши! – хохотнул Марат Ильич. – Но я одну красивую имел в виду, там аномалия другого рода.
– А в шортах, пониже пупка, неужели вы не держите кольца?
– Там-то оно самое существенное! – радостно заявил Марат Ильич. – Так за что выпьем?
– А за то, чтобы Павел Степанович не получил сегодня поводов для горькой бессонницы.
– Паша, если скандал и выйдет, заснет нормально. Он приобрел магнитные прищепки на мочки ушей и на правую лопатку. Любой бессоннице – каюк. Но тут вертится чужак, театральный критик Нечухаев, у него в барсетке справка, подписанная якобы Луначарским, Есенин бочку метал через Петровку из Богословского переулка, как только будут резать ленточку, предъявит справку.
Выпили. За что, уже забыли.
Рот Елизаветы был полуоткрыт. Отчасти капризно. Но в глазах ее виделся укор. Неужели так трудно до нее дойти.
– Андрей, бочку-то вы видели? – спросил Марат Ильич.
– Видел.
– Из какого она металла?
– Из ржавчины, – сказал Соломатин. И вроде бы пошутил: – Во всяком случае, не из магнитных сплавов.
– Это понятно, – кивнул Марат Ильич. – Однако за нее дают шесть миллионов долларов.
– За нее? За что?
– За бочку.
– За эту?
– Да вы что, Андрей, одурели, что ли? Выпьем. Бросать игру в карты нельзя.
Выпили.
– Кто дает?
– Этого не знаю. Вроде бы порядочный человек. Но были и угрозы. Пашка меня и еще двоих уговорил здесь ночевать стражами. Сейчас поправляю здоровье. Ожидали стрельбы и конных набегов. Развесил на заборах магнитные мухоуловители. Но с шестью миллионами могут явиться и к воздвижению бочки. Пашка не гонит Нечухаева и даже кормит его из-за справки Луначарского. Мол, бочка не та, нечего за ней охотиться и нечего тратить миллионы.
– И где этот ваш Нечухаев? – спросил Соломатин.
– А вон он, – указал Марат Ильич.
Нечухаев оказался прилично одетым в темно-синее молодым человеком, миловидным, пробор цирюльника, и стоял он теперь рядом с вежливой Елизаветой. Быстрый взгляд Елизаветы отослал Соломатину укол-укор.
– А посланцы от шести миллионов при вас сюда являлись?
– Являлись.
– Не было ли среди них кого-либо в валенках с галошами?
– Нет, не видел, – сказал Марат Ильич.
Пили и беседовали Марат Ильич с Соломатиным под яблоней. Столики Каморзин расставил по всему саду в тенистых местах. Когда-то в здешнем товариществе все были исключительно огородниками, что и соответствовало программным установкам Великого Созидания. Установки раскрошились в ваучеры. Помидоры и огурцы проще стало покупать на рынке, но кое-какие грядки и парники у Каморзиных остались (редиска и молодой чеснок шли сейчас под водку), а так дом владельцев стоял в яблоне-сливовом саду, ну и конечно, в цветах. Имелись на участке рябины, березы, дубок и сосенки, так что место для Сергея Александровича было здесь совершенно благоприимное.
– Пойду-ка я все же поздороваюсь с барышней, – сказал Соломатин.
– Да не спешите вы, – поморщился Марат Ильич, – успеете. Она вам улыбается, а ожидает появления более важного для нее человека.
– Кого же?
– Увидите.
– Марат Ильич, я под ваш зонт.
Должен заметить, что каждый садовый столик был завершен курортным зонтом (сегодня выходило – от солнца), из цветных клиньев – красных, синих, фиолетовых и зеленых, и сейчас под зонтом Соломатина и Марата Ильича возник прыщ лет шестидесяти, в пробковом колониальном шлеме и шортах цвета хаки, ему – в набор нынешних примет – иметь бы во рту сигару, но нет, подошедший держал в руке какую-то палочку с кружочком, опускал ее в стакан с жидкостью, подносил к губам, дул, и от его рта отлетали мыльные пузыри с радужными боками. За одним из них, размером с дыню-колхозницу, он вдруг побежал с криком:
– Без права на загранполеты!
– Это что за прыщ?
– Сысолятин, – сказал Марат Ильич. – Сосед Пашкин. Через два участка. Биохимик. Или ботаник. Или насекомовед. Из тех, кто морит малярийных комаров или мошку. Не помню.
– Ну все, – вернулся биохимик или насекомовед. – Давайте выпьем за совпадение. И за нашу радость.
– Какую радость?
– Ну как же. Вы, мне сказали, Соломатин. А я Сысолятин.
– И в чем тут радость?
– Ну как же? – удивился Сысолятин. Впрочем, дебаты отложили. Выпили.
– Вот вы, – сказал Сысолятин, прожевывая редиску, – знаете, сколько длится половой акт у божьих коровок? Нет… А вы, Марат Ильич? И вы не знаете… Шесть с половиной часов…
– Надо же, – покачал головой Марат Ильич, и магнитные кольца на нем зазвякали.
– Да, – сказал Сысолятин. – И слезает самец божьей коровки с партнерши, не спеша, с нежностью, продолжая удовольствия. Уходит у него на это часа полтора…
– Это вы к чему? – спросил Марат Ильич.
– Я и сам не знаю, – сказал Сысолятин. – Какое у нас здесь сегодня гуляние в Сокольниках!
– Ну что, сыграем в картишки-то?
– Какие еще картишки! – обиделся Сысолятин. – Это в преддверии-то планетарного события!
И он снова макнул палочку с кружком в мыльницу, вздул жидкость с лихим присвистом и пропел повелительно:
– Божия коровка, улети на небо, принеси нам хлеба, черного и белого, только не горелого…
Созданные дуновениями Сысолятина творения разлетелись вокруг праздничного столика, но одно из них раздулось, приняло форму божьей коровки, с кошку ростом, и уплыло к верхушке березы, не лопнув и не слипнув в каплю.
– Вот вы, Марат Ильич, не верите в возвышенное, а потому и таскаете на себе дурацкие кругляки.
– У самого на руке браслет, – сердито заявил Марат Ильич. – Небось, из протухшего циркония.
– У вас есть сюжет для беседы, – сказал Соломатин. – Я вас покину, хотя божьи коровки меня и взволновали.
И Соломатин перебрался под зонт Елизаветы. Хотел было поцеловать барышне руку, но рука эта была послана большим пальцем вверх – для пожатия. Состоялось знакомство с Нечухаевым. Соломатин сразу понял, что Нечухаев (обнаружилась у него меленькая бородка, клинышком) из тех, кто знает больше других, кто посвящен в нечто высокое, большинству недоступное, и эти его соображения позволяли ему то и дело усмешничать, как бы свысока и в пренебрежении к собеседникам.
– Я слышал, Андрей Антонович, – сказал Нечухаев после нескольких взаимно-пустых фраз, – вы участвовали добровольцем в кампаниях. В Карабахе и на Балканах… И будто были ранены…
– Где и от кого вы это слышали? – нахмурился Соломатин.
– Ну… – Нечухаев быстро взглянул на Елизавету. Он смутился, чего от него ожидать вроде бы не следовало. – Вряд ли важно, где и от кого…
– От меня, Андрюшенька, – улыбнулась Елизавета. – В частности, и от меня…
– Это не самые существенные моменты в моей жизни, – сказал Соломатин. – И уж совершенно несущественные в жизни Балкан и Карабаха…
– Но как же… – попытался возразить Нечухаев. – Ведь не каждый…
– Это поступки скорее эгоистические, – сказал Соломатин. Он по-прежнему был хмур. – И мальчишеские. Тешил себя. Ублажал свои комплексы. Признаем, и неполноценности…
– Но ранение…
– Мне следовало бы явиться сюда с левой рукой на перевязи и сравниться славою с Грушницким? – спросил Соломатин.
– Вы, думаю, упрощаете, – сказал Нечухаев.
При этом глаза его насмешничали. Насмешничали. Отчего же Нечухаеву и не насмешничать, коли он театральный критик? А он-то, Соломатин, хорош. Эко он принялся уничижать себя. С усталой небрежностью бывалого и разочарованного. Выказывал пренебрежение к вещам для него серьезным. Позер! Фанфаронил не только перед дамой, но и перед прилично одетым молодым человеком. Кстати, каким макаром оказался у Каморзиных театральный критик? По линии Елизаветы? Или, быть может, он даже кавалер Елизаветы?
– Лиза, – сказал Соломатин, – а какое отношение вы имеете к «Аргентум хабар»?
– Да собственно никакого… – будто бы чему-то удивилась Елизавета.
– Значит, это не с вами, – сказал Соломатин, – я беседовал в Столешниковом переулке?
– Отчего же, – улыбнулась Елизавета. – Со мной…
Театральному критику Нечухаеву проявить бы деликатность и отойти хотя бы для осмотра грубого полотна, прикрывшего известную ему реликвию, а он не отходил и давал понять, что предмет разговора ему чрезвычайно интересен. «Ну и ладно, – подумал Соломатин, – то, что в Столешниковом взнос у меня приняла Елизавета, а не ее изящное подобие с лучезарностью в глазах, я выяснил, пошептаться с Лизанькой придется попозже, когда действо начнется или состоится, и Нечухаев вылезет со своей полемической справкой». А похоже, Лиза была готова что-то объяснить Соломатину. Но Соломатин решил, ни о чем более Елизавету пока не спрашивать. Ко всему прочему к их столику подлетели сестрички Каморзины, радостные и таинственные, оттащили Соломатина в сторону, вцепились в него, зашептали: «Сделали! Снабдили бочку двигателем на жидком топливе!» «Каком еще жидком топливе? – насторожился Соломатин. – Если только из слюны жующей султанши Машеньки или из слез Моники Левински…» Соломатин взглянул на часы. Половина второго. Пора бы…
27
И тут у ворот усадьбы Каморзиных возникла суета. Мальчишки, гонявшие на велосипедах по заросшей травой садово-огородной улице, прижались к заборам, выказывая уважение к ревниво-патриотическому автомобилю «Алеко». Павел Степанович и несколько его гостей оросились отворять ворота, а потом окружили особу, вышедшую из автомобиля с чиновным помощником. На рукавах двух гостей тотчас оказались повязки распорядителей, отчего-то оранжевые, будто от городских коммунальных служб. Впрочем, а к каким службам относились Павел Степанович и Соломатин? Прибывшая особа была в теплый день в плаще, не менее основательном, нежели габардиновый, в шляпе, сдвинутой на затылок, и имела толстый нос и розовые щеки в бородавках. «Молочный поросенок…» – пришло в голову Соломатину. Хотя видел ли он когда у поросят розовые щеки? Особа дважды ткнула пальцем в часы на руке, руками произвела несколько движений – вверх, в сторону мемориала, в небо, куда-то за спину. Было бы тут море, и дергались бы флажки на флагмане, сигнальщик на эсминце тотчас должен был бы принять распоряжение: нет времени, опаздываем, надо лететь на другие объекты, несите ножницы! А нежными руками Александры к устам особы был приближен поднос с полным стаканом и малосольными огурцами. Особа опять ткнула пальцем в часы и повелела: «Ножницы!» Растерявшийся Павел Степанович вместо ножниц протянул особе секатор с метровыми рукоятками, для резки болезных сучьев. Гость быстро прошел к мемориалу, на ходу произнося в микрофон, несомый помощником: «Я рад произвести на наших землях воздвижение поэтической бочки!» Театральный критик Нечухаев уже давно нервничал. Ему не было дел ни до Елизаветы, ни тем более до Соломатина. Как только явились «Алеко» и особа, Нечухаев стал проверять, при нем ли справка, расстегнул барсетку, успокоился, улыбнулся язвительно. Теперь же он бросился к мемориалу и особе, размахивая справкой (или чем там?), будто пиратским посланием с черной меткой.
– Остановитесь! Образумьтесь! Не бросайте тень на отечественную литературу! Это не та бочка!
Нечухаева сейчас же догнали два недавних дискутанта – Марат Ильич и знаток насекомых Сысолятин, Нечухаев был повержен на траву, а рот ему прикрыли пробковым шлемом.
Впрочем, особа («Вице-глава то ли районной, то ли областной администрации…» – шепнули Соломатину), не обратив внимания на крики протеста, приблизил инструмент к муаровой ленте. Щелкнул секатором, высохшую ветвь отымая, рассмеялся весело, безгрешно, будто дитя на детсадовском утреннике, щелкнул еще и еще, лента клочками осыпалась на плиты вымостки. А полотно не опало, стояло будто колом, по-прежнему скрывая реликвию. Павел Степанович Каморзин, помощник вице-главы и еще один хлопотун в чесуче стянули все же полотно, и публике открылось сооружение, достойное оценочных стараний искусствоведов. Рыже-бурая металлическая плоскость, в извилинах и помятостях, вызывавших разные образы и мысли, была скособочена вправо (видимо – по концепции) и острым углом-завершением готова была проколоть небо.
– Ну вот, дожили, наконец! – обрадовался вице-глава и с энергией защелкал секатором. – Поздравляю всех с воздвижением бочки! Хотя сегодня и не День Пожарника…
Тихонечко, тихонечко, бочком, помощник вице-главы подобрался к оратору, ласково, будто наставник у баловника, отобрал ¦секатор, шепнул (но услышали):
– Пожарники – это в Шараповой Охоте…
– Ну да, ну да, – спохватился вице-глава, – в нашем краю провел лучшие годы певец белокрылой чайки Антон Павлович Чехов, а теперь мы навечно связаны с Сергеем Александровичем Есениным, который задрав штаны, и нефтяными королями. Земляки, за воздвижение бочки, как очага нового возгорания культуры!
Тут и оказались уместными полный стакан и малосольные огурцы.
– Это не та бочка! Это не для того возгорания! – раздалось истеричное.
– Вот и все! – вице-глава умял огурец. – Мне поспешать в Шарапову. А вам, Павел Степанович, вручаю сертификат на владение. Под стекло его и в рамку!
И автомобиль «Алеко» отбыл от ворот усадьбы Каморзиных.
Теперь Соломатин заметил, что после упражнений вице-главы с секатором, на девяти сотках участка толклись уже не пятнадцать и не двадцать пять ликовавших, а человек сорок, возможно, и больше. Иные из них на бочку не глазели, на хрен она им сдалась, и совершенно они не нуждались в новом говоруне возле причуды чокнутого водопроводчика. Тот потратился на столы и ладно. Но оратор объявился, и был это уже замеченный Соломатиным хлопотун в чесуче, местный президент или председатель правления товарищества Осип Гариевич Собакин. Объявился и вынес к монументу бумаги в папке.
«Сейчас бы и дать свободу бедняге Нечухаеву!» – подумал Соломатин.
Первые слова Собакина были о достижениях товарищества в прошлом году. Перечислялись – в килограммах и центнерах – урожаи картофеля, кабачков разных формаций, простых, патиссонов и цукини, яблок, малины, черной смородины и новой здесь культуры – жимолости сорта «отдушина».
– Сертификат! – закричал Соломатин. – Павел Степанович, зачитайте сертификат!
А Павлу Степановичу и не терпелось ознакомить народ с документом. Он поднял руку, поднес к глазам грамоту вице-главы, произнес:
– Выдано господину Каморзину Павлу Степановичу, романтику слесарных, водопроводных и садовых работ. Сертификат на владение объектом областного значения – мемориально-поэтическим комплексом «Бочка Есенина». Обжалованию не подлежит.
– Ур-а-а-а! – поддержал народ. – Обжалованию не подлежит!
И руки без принуждений потянулись к пластиковым стаканам.
«Ну слава Богу! – возрадовался Соломатин. – Собакин обезврежен!»
Рано возрадовался. Собакин принял из рук Каморзина лист сертификата и расцеловал бумагу. Радость и гордость, по его словам, распирали его. Пуды картофеля, литры малинового варенья, банки замаринованных помидоров, наконец, рекордная тыква породы «конфуций» с участка флейтиста Садовникова – это замечательно. Но все это может быть произведено и после трудов каждого из любителей полива и прополки. Однако не одной лопатой жив человек. А во всей области нигде, кроме нашего товарищества, нет культурного комплекса. Это урожай нашего с вами духовного развития. Конечно, членам правления нелегко было убедить чиновников в его значении. Но убедили. Плоды налицо. Принято решение снабдить наш мемориальный комплекс мемориальным же огнем. А это значит, – была произведена пауза, порадовавшая бы Немировича-Данченко. – А это значит, что сюда будет проведен магистральный газопровод, топливо пойдет на все участки, и наши садоводы забудут о тяготах по добыванию газовых баллонов.
«Ура» прозвучало теперь ретивей прежнего, и само собой стаканы подлетали ко ртам.
– А наблюдая огонь в горелках на наших кухнях, – воскликнул председатель Собакин, – мы должны вечно помнить, что нашим комфортом мы обязаны подвигу Сергея Александровича Есенина в Брюсовом переулке!
И охапка ромашек, васильков, гвоздик была брошена к основанию мемориала.
И снова «ура», и снова взлет стаканов.
– Это не та бочка! Сертификат недействителен! Есенин метал бочку с керосином у Петровки в Богословском переулке! – освободившийся от оков Нечухаев неистовствовал теперь возле реликвии, тряс бумагами перед председателем Собакиным, кричал: – Вот вырезка из «Прометея»! Вот справка из Литературного музея! Долой бочку-самозванку! Не будет вам никакого газопровода!
Он чуть ли не принялся пинать самозванку ногами, но последние его слова вышли неразумными, и Нечухаева вынесли за калитку.
– А ведь теперь, – рядом с Соломатиным возник Марат Ильич, – с сертификатом-то этим и с вечной горелкой можно отхватить и не шесть миллионов, а все десять…
«Кавалер занят, – подумал Соломатин, – самое время перекинуться словами с Елизаветой…»
Но сейчас же его озадачил Павел Степанович Каморзин:
– Андрюшенька, доктор, выручай. Скажи людям правду о бочке. А то ведь многие засомневались. Завистников, сам знаешь, сколько. Два слова скажи и все. А то будто и сертификат ложный. Пошли, пошли…
И Соломатин был препровожден к мемориалу.
– Граждане! – заявил Соломатин. – Позвольте развеять некую неловкость. Сергей Александрович действительно мог выбросить бочку и на Петровке. Но там бочка вылетела бы с пятого этажа перед поездкой в Баку и к Шагане, то есть к персидским мотивам. Надо ли было ему перед выездом в Баку покупать керосин? Стало быть, бочка в Богословском переулке была пустая, и с ней связан каприз гения, а вовсе не подвиг…
«Остановиться, надо остановиться!» – приказывал себе Соломатин, но он видел усмешливые глаза Елизаветы, остановиться не мог, а пожелал и далее выказывать себя сладкоголосым краснобаем.
– Из Брюсова же переулка он отправился в свое Константиново с лучинами в горницах. Бочка там была полновесная, исполинская. Подтверждаю также, что нынешняя наша реликвия – подлинная, осмотрена экспертом Максудом Юлдашевым, на ней выцарапаны инициалы «С.А.Е.», дата поездки в родное село, и есть клеймо «Бакинского керосинового товарищества бр. Векуа». А потому претензии господина Нечухаева можно признать необоснованными, спекулятивными. Во всяком случае – смешными.
– Ну молодец! Ну уважил! – Павел Степанович аплодировал шумно. – Ну осадил наглеца!
– Вот вы в Касимове были, – сказал смутно знакомый Соломатину мужичок, носовой платок с узелками на голове, трусы, грязные пальцы торчат из сандалий.
– В каком еще Касимове? – растерялся Соломатин.
– Ну как же! – обиделся мужичок. – Если вы Есенина любите… От нашего Касимова до ихнего Константинова два часа по Оке… Ну ладно. Мы с вами в Камергерском встречались. Я – Васек Фонарев. Водила-бомбила. И еще я сосед вашей знакомой Олёны Павлыш…
– Не знаю я ни Касимова, ни Олёны Павлыш! – грубо сказал Соломатин.
– Вот тебе раз! Павел Степанович, да что же это он на себя наговаривает! – недоумевал Фонарев. – Кстати, Степаныч, а где на празднике предусмотрены отхожие места? Хотя бы ведра поставили. А то ведь ссут и срут под деревьями.
Павел Степанович рот открыл, возможно, желая возмутиться бескультурьем почитателей поэзии, но возродившийся Нечухаев его огорошил:
– Освящали Брюсову бочку или не освящали? Нет! Она – самозванка, и освящать ее никто не возьмется! А без освящения ваш сертификат – туалетная бумага!
– Действительно, – озадачился стоявший рядом председатель Собакин. – Как это мы забыли? Новую сторожку освящали, а это уж обязательно следовало бы…
– Ты, Степаныч, и об туалетной бумаге не позаботился, – не унимался Васек Фонарев. – А какое же народное гулянье без искренних выделений организма? А ты (Нечухаеву) пошел вон! Мы обольем бочку касимовской водой. Сергей Александрович больше водки и керосина любил касимовскую воду. Она от всего. В понедельник съезжу в Касимов, привезу канистру. И обольем…
Дальнейших обещаний Васька Соломатин не слышал, он добрался, наконец, до милой Лизаньки.
– Никак мы с вами не поговорим…
– Кто вам, Андрюшенька, мешает?
– Вся эта суета. И ваш поклонник Нечухаев.
– Это сегодня. А в будние дни?
– То есть? – будто бы удивился Соломатин.
– Номер моего телефона достать вам ничего не стоит. Хотя бы спросить у Александры. Вас ко мне тянет, но вы фантазируете по поводу меня и держитесь от меня подальше, любопытствуете, смотрите на меня со стороны и издалека, в интересе, что и как у меня там получится. Тогда, мол, и решим, как быть. Или я не права?
– Во многом вы правы, – растерянно произнес Соломатин.
– И в чем же, Андрюшенька, причины этого вашего «издалека»?
– В уроках прежних шальных историй…
– Меня вы, Андрюшенька, выходит, боитесь?
– Не вас. Себя.
– А меня не боитесь?
Лукавство было в глазах отличницы, но и прищур будто бы циничной девы, циничной и коварной, нет, истинно надо держаться подальше от лучезарной стервы, проглотит, раскромсает и проглотит… Но зачем это ей?… Соломатин считал, что пил сегодня умеренно, с донышка пластиковых стаканов, но теперь почувствовал, что чуть-чуть окосел, возможно, слова и взгляды Елизаветы оценивает неверно и уж тем более преувеличивает свои страхи и сомнения. И понимал, что ежедневные мысли о Елизавете истребить не сможет. Что же, признать их навязанными ему, что ли? И жить так? То есть он и мелким грешником, по раскладу кассирши из Камергерского, опасался быть? Ради чего?
– Ну так что, Андрюшенька, меня вы не боитесь?
– Я не боюсь, – сказал Соломатин. – Я опасаюсь. Я опасаюсь того, что в вашем интересе ко мне все определяет расчет.
– Да по поводу чего расчет-то? – рассмеялась Елизавета. – На что рассчитывать-то в вашем случае? Какой от вас может быть пух? Помилуйте, Андрюшенька! Вы вне игр и забот, вы держите себя в затворе, вывести себя из затвора не решаетесь, трусите, оттого и все ваши муки. Расчет мой с вами не связан, вы о нем знаете, и потому позволяете губы кривить: «Самозванка!» Дело ее уладится, тогда, мол, я ею и займусь…
«Стерва! Стерва! – в раздражении пребывал теперь Соломатин. – Догадывается! Обо всем догадывается! Или кто-то выложил ей мои затруднения на селедочном блюде. Вот, мол, тебе объект для действий, девочка, займись им… С одного бока уже попробовали подтолкнуть лежачий камень, теперь принялись с другого. Но может, толкачи с разных боков – разные?»
– А вот и явился мой расчет! – воскликнула Елизавета. – Я уж тревожилась, вдруг не явится. Нет, явился.
Глаза Елизаветы горели, усмешка исчезла и из уголков ее рта, чувство к явившемуся выразилось искренне и было оно обожанием.
А явился, оставив красный спортивный автомобиль на траве у ворот, пятидесятилетний плейбой Джим, проще – Костя Летунов. Тот самый, кого Елизавета после неспешных отборов из благоугодных претендентов оставила единственным кандидатом на должность достойного быть ее отцом. Недолго кочевряжился. А может, и не кочевряжился. Привыкал. И видимо, привык. Принял.
Десять лет назад Летунов держал стадионы, с гитарой и без гитары, ревел что-то про мадонну, про страсти в северных торосах, девицы утаптывали футбольные поля, визжали, прыгали, падали на землю со стонами райских наслаждений. Потом он осип, петь бросил, не снимался даже в клипах. Сам стал клипмейкером. А потом – продюсером и владельцем ресторанов. Причем, удачливым. В последние годы менее всего интересовался попсой, почти ушел из болота шоу-бизнеса, усердствовал в кино, в частности, устраивал и фестивали и даже вкладывал деньги в футбол. Был сыт, румян и доволен. Физиономия его то и дело предъявлялась публике в светских хрониках богатых журналов. То в компании «с подругами». То вблизи физиономий Грымова, Янковского и им равновеликих. То сама по себе, удостоверенная словами: «Светский лев Константин Летунов».
