Текст книги "Маленькое сердце (СИ)"

Автор книги: Владимир Москалев

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 2 страниц)

   И замолчала она. Я не увидел, а скорее уловил боковым зрением, как задрожал у нее подбородок, как затряслась предательски нижняя губа. И вновь рука потянулась к платку. Ведь сюда, в эту хату вернулся с войны ее муж, по этим полам ходил, за этим столом сидел... И отсюда ушел, чтобы больше уже не вернуться.

   – Потом сказал, – продолжала мать, – что врачи комиссовали его: с такими ранениями, мол, нельзя уже в бой. Да еще и обнаружили у него плеврит. Словом, отпустили домой. Хватит, дескать, и без того уж орденов нахватал да медалей. Довоюем как-нибудь сами, а ты отдыхай, заслужил. И я уж было обрадовалась, что насовсем он, а особенно Ваня... не отходит от отца, вцепился так, что и не оторвать, а сам все просит: «Расскажи, расскажи!..» И вот что ответил отец. Словно прутом раскаленным водил в ту минуту по моему сердцу, словно душу вынимал у меня каждым своим словом. Поэтому помню я их, будто только что он это сказал:

   « Остаться, чтобы работать на врага? Подставлять спину под удары кулацких сынков, кормить их яйцами да хлебом и молотить зерно для германских солдат?! Для того я проливал кровь под пулеметами, под дулами автоматов, под бомбами, сеющими смерть?! А что я скажу тем мертвым, которых хоронил своими руками? Их матерям? Что остался дожидаться в тепле и уюте, под теплым бабьим боком, пока за меня будут воевать другие? Значит, сыновья наши погонят врага с родной земли, а их отцы станут отлеживаться на печи?..»

   Я попробовала возразить ему: ведь больной, поправляться надо. Да и в госпитале сказали, что раны в любой момент могут открыться: свежие, не затянулись еще как следует. Но он и слушать меня не стал; двум смертям не бывать, говорит. И сказал, что этой же ночью уйдет к партизанам. А помедлит – дознаются полицаи, замордуют нас с сыном. А так – никто не видел и не знает. Задами пройдет, околицей села, вдоль речки – и до леса. А там уж найдет, ноги сами выведут.

   И всё. Сказал, как топор в колоду всадил. Знала, что уж бесполезно перечить, только бросилась к нему с ревом на шею, обняла, затряслась вся... А сердцем чуяла – нельзя пускать... Рвалось оно из груди, кричало: не пускай! не пускай!.. Да разве уговоришь... Мужское слово – закон. Баба – не перечь. Так всегда было. Да и сама я глядела на него и думала: «Таким мужем гордиться надо; много ли их, таких? Вон сколько по хатам сидят, ждут чего-то, спину гнут на врага. А мой?.. Пошла бы я за него, будь он другим? Будь он лисой, а не волком?»

   А сынок... Ванечка наш... как услышал, что отец сказал, вцепился ему в гимнастерку и закричал: «Папка, я с тобой пойду!» Потом упал ему на плечо и заплакал, а сам все повторял, как заклинание: «с тобой, с тобой...» Но нельзя ему было. Отец и сам не знал, как там сложится, дойдет ли? А тут с мальцом... Но Ванюшка настаивал, прямо бился у него на плече: уйду с тобой, и всё тут. «Не хочу, – говорит, – под немцем ходить, не могу смотреть на полицаев с карабинами за плечами, на их пьяные, злые рожи». Потом сказал... Господи, не забыть мне этих его слов до крышки гроба... Взглянул смело отцу в глаза и говорит:

   «Ведь ты учил меня любить родину и ненавидеть врагов! Обещал, что всегда будем вместе, не расстанемся никогда, а сам... Или думаешь, я совсем маленький, не смогу быть партизаном?.. А не возьмешь, убегу из дома, так и знай, и тебя найду. Ты пойдешь в отряд Прокопюка, все село знает, что они подрывают поезда в лесах под Ковелем. И я буду... не струшу! С тобой, рядом... я и стрелять могу, сам учил меня, помнишь?»

   Но отец, тяжело вздыхая, упрямо мотал головой. Детям надо учиться, рано им воевать. Война – не игрушка, у нее звериный оскал, она палит огнем и бьет свинцом. А у смерти не детское лицо; она не шутит и не умеет извиняться. Поэтому они, отцы и деды, воюют за то, чтобы их маленькие дети становились взрослыми и растили своих детей. А если они будут погибать, где же страна возьмет будущих воинов? Кто защитит ее от врага?

   Так сказал отец сыну.

   И Ваня смирился. Долго молчал, приникнув к груди отца и глядя в пол. Думал горькую свою мальчишескую думу, пытался постичь умом неизбежность разлуки. Потом тихо промолвил, крепко обняв отца своими детскими ручонками:

   «Ты только не погибай, папа... Ты у меня самый хороший!.. Я умру без тебя».

   А мать? А как же я?.. Меня словно и не было. Их было двое на этом свете, отец и сын, и жили они один для другого. Таких людей может разлучить только смерть. Так я подумала тогда. Но не знала, что и ей не под силу...

   Они долго еще прощались. Отец говорил, что осенью Ване идти уже в третий класс, а когда он перейдет в четвертый, они встретятся, потому что война к тому времени уже кончится. Вот только дойдут они с нашими войсками до границы, да и погонят немцев домой, а потом придушат Гитлера в его же логове...

   И темной ночью Григорий ушел в лес. Долго мы стояли с Ваней за огородами и всё махали платками ему вслед, пока темный силуэт не растаял в ночи.

   А через несколько дней, когда нас погнали рубить лес вдоль железной дороги, бабка Опанасиха украдкой передала мне письмо. Я сразу поняла: от партизан! И уже ни о чем не думала, как только об этом письме. От кого оно? От Григория или?.. Улучив минутку во время передыха, осторожно взглянула на конверт... От него! Слава тебе, господи... Значит, жив! Добрался-таки и воюет! Скажи на милость, вот ведь солдат! Золотко ты мое, любимый мой!.. Но вскрывать письмо не стала: боялась, увидят. Решила: прочтем дома с Ваней вдвоем.

   И вот вечером – сумерки начали густеть – мы сели читать. Но написано было немного. Он разыскал, кого хотел, работа идет полным ходом. Он здоров, чего и нам желает. Крепко целует нас с сыном, обещает скоро вернуться. Позднее уж, когда кончилась война, узнала я, что Гришу сразу же приняли как родного. Одели, обули, дали оружие. Командир партизанского отряда у них Николай Архипович Прокопюк. А чуть далее – другой отряд, там командиром Черный, секретарь райкома. Оба отряда имели сообщение друг с другом и устраивали диверсии: взрывали немецкие эшелоны, мосты, рвали линии связи, портили пути сообщения, обстреливали составы с гитлеровцами.

   И только кончили мы читать, подняла я глаза на Ванюшку... да так и обомлела. Сидит, как сокол на руке у охотника, – напрягся весь, аж пальцы побелели у края стола, щеки горят, жилка кровяная нервно бьется на виске, а глаза... веришь ли, сынок, глаза глядят туда, куда ушел отец. Но не глядят – горят, пылают, того и гляди искры метать начнут! Ворохнулось тут у меня сердце, обмерла я вся; и подумала: ведь уйдет... к отцу своему, в отряд... Решил уже! Давно, без меня! И глаза его об этом мне сказали. Кинулась я к нему с плачем:

   «Сыночек, не вздумай!.. Не смей! Вижу, что в голове держишь... Отцу что обещал? А сам? Хочешь покинуть мать?! Ну! Говори же, говори! Хочешь, да?..»

   А он молчит. Ни слова в ответ. И крепко-крепко сжал зубы. Поняла я тогда, что он и вправду уже все решил. Его сердце билось рядом с отцом, не со мной. Он был для него богом, я – всего лишь картинкой святого.

   Тогда я бросилась перед ним на колени... Я обхватила его ноги и билась о них головой, вцепилась в него и рыдала, словно его уже нет и передо мной всего лишь его мертвое, еще не остывшее тело!.. Но он был недвижим. Тогда я посмотрела ему в глаза... прямо в глаза!!! И увидела в них холодную решимость. Они не излучали ласку, в них не было любви; вместо этого они горели жаждой подвига и были устремлены туда, где гремели пушки, рвались снаряды, падали под откос поезда.

   И я поняла, что мне не удержать его. Слишком слаба моя власть над ним... Он бросился ко мне, когда я упала на пол, стал целовать меня в щеки, глаза, губы. «Мамочка, мамочка, ну что ты, не надо! Я ведь никуда не ушел, а ты уж хоронишь меня. Отцу бы это не понравилось».

   «Отцу... А обо мне ты подумал? Всё только о нем! Он еще не ушел... Значит, уйдешь? Обещай мне, что ты этого не сделаешь! Обещай! Ведь тебе всего девять лет, ну какой из тебя солдат! А отцу ты станешь только обузой, а не помощником. Да и найдешь ли его? Один, не зная, куда идти, а кругом немцы! Лес-то, вон какой огромный! Кого там найдешь? Тебя убьют, ты даже не доберешься до этого отряда, это ты понимаешь? Или возомнил себя взрослым, и мать для тебя уже ничто? Так знай, никуда не пойдешь, не пущу! И не думай даже! Запрещаю! Дай слово, что не пойдешь! Сейчас же дай матери слово!..»

   Так я сказала ему, и он терпеливо выслушал меня. Знаешь, что было потом? Что я услышала от него?

   – Он не дал этого слова! – в ужасе воскликнул я.

   – Он ответил: «Мама, отец учил меня никогда не давать обещания, если не уверен, что сдержишь его». И я поняла, что он поступит по-своему. Так и случилось. Но не на другой день, а примерно неделю спустя. Я не ожидала, успокоилась было. Прихожу вечером домой, а на столе записка. Сейчас покажу.

   Она достала из комода старый семейный альбом с фотографиями, раскрыла его на последней странице и протянула мне листок бумаги из ученической тетради. На нем неуверенным еще детским почерком было написано:

   "Прости меня, пожалуйста, мама, но мне нельзя иначе. Я ухожу, сама знаешь, куда, поесть с собой взял. Не ищи меня. Когда ты увидишь это письмо, я буду уже далеко. Но я тебе обязательно напишу, ты только не плачь и жди.

   Люблю тебя, мама, и крепко целую. Твой сын Ваня".

   Я прочел и содрогнулся; словно лопнуло что-то в груди у меня самого. Листок этот ходуном заходил у меня в руках. И нежданно-негаданно заволокло глаза слезами: подумалось вдруг в ту минуту, что это не ее, а мой сын писал это. И уже очень давно...

   Я вернул письмо. Мать перечитала его еще раз, покачивая головой и тихо стоная, потом бережно положила на место и, закрыв альбом, продолжала:

   – И Ваня написал. Дней через десять принесли мне весточку от него. Он не сообщал, как добрался и нашел этот отряд, рассказал только, что отец был недоволен, ругал его, но потом успокоился. А спустя полмесяца я узнала, что нашего сынишку в отряде все полюбили: мужчины учили его прицельно стрелять и быстро разводить костер, а женщины баловали, кто чем мог: конфетой, шоколадом, фруктами. А он везде появлялся и всем помогал: поварам на кухне, портнихам и радисткам. А потом стал санитаром: ходил за ранеными, дежурил у них, приносил пищу и воду. Подолгу просиживал с ними, слушая рассказы о войне.

   Так писал мне их комиссар. Потом добавлял, что Ваня всегда ложился спать рядом с отцом, стоял с ним на дозоре, даже ходил в деревню за продуктами и узнать, много ли там немцев. Словом, повсюду был с отцом, как привязанный. А вечерами они ели печенную в костре картошку, и Ваня слушал страшные рассказы. Партизаны глядели на них и говорили: «Скажи на милость! Вот бы меня кто так любил...» Григория часто посылали на опасные задания: взрывать мосты и пускать под откос вражеские поезда с техникой, обмундированием. Они ходили группами по три-четыре человека. Командир писал, как Ваня всегда настойчиво просил отца взять его с собой, даже показывал, как он уже умеет стрелять из автомата, но отец всегда отказывал ему. Не детское это, мол, занятие. Сиди и жди меня, а я скоро вернусь. И возвращался после того как где-то вдалеке гремело и ухало, рвались снаряды и гранаты, трещали автоматные очереди. Потом отряд покидал стоянку и находил другое место, снова неподалеку от дороги из Ровно на Ковель, по которой шли на восток немецкие эшелоны.

   И вот однажды... Стоял июль сорок третьего года. В наше село пришел солдат – без ноги, на костылях. От него мы узнали, что готовится какое-то крупное сражение где-то в районе города Курска. А тут от Григория принесли известие. Пишет, что эшелоны идут за эшелонами, везут танки, пушки, боеприпасы, бензин. Они взяли «языка». Тот сказал, что намечается большое наступление около Курска, срок – начало июля. Точную дату не знал. И отец написал, что теперь не до писем, им некогда даже отдохнуть. Добавил еще, что мало кто останется в живых после этой каши, немцы зверствуют в деревнях, отбирают продукты, каратели прочесывают леса, с воздуха их бомбят самолеты. Но им все же удается устраивать диверсии: рвут провода, повреждают рельсы.. Уже немало людей они потеряли, и его самого снова ранили. Но ничего, выжил. Приказал было Ванюшке отправляться домой, да подумал, что теперь уж поздно. Их без конца обстреливают со всех сторон и днем и ночью, кругом них немцы – куда пойдешь? Непременно поймают. А там... даже подумать страшно. Лучше самому пустить пулю в лоб, нежели узнать, что сынишка попал в лапы к фашистам.

   И это было последнее письмо, а в конверте – эта фотография... Долго я еще ждала весточки... И дождалась.

   Писал Григорий. Из госпиталя. Снова ранили его. И как уж он попал в этот госпиталь, ума не приложу. А случилось это уже в августе, когда наши войска перешли в наступление и погнали немца назад, в его Германию. Про себя сказал, как только поправится – снова в отряд, добивать пойдет врага на его же территории. А Ванюша, наш сынок... с ним, мол, рядом. Ухаживает, стало быть, за отцом... не отходит.

   Значит, жив наш сын! Уберег бог дитя, отвел от него беду. Так подумала я и горячо помолилась Богу и святым, что сберегли они мне мужа, и Ванечка остался живой... И только потом, когда кончилась война и Григорий вернулся домой один, я узнала страшную правду... Он сам и рассказал...

   Она замолчала, глядя на фотографию. Скосив взгляд, я увидел, как она поджала губы, закусила их сильно, стараясь не дать вырваться крику из груди, но не смогла удержать его. И закачалась из стороны в сторону, слезы хлынули потоком, как ни крепилась, а из горла вырвались рыдания... может быть, последние в жизни этой женщины. Сколько еще у нее слез? Видимо, уже и не осталось.

   Я молчал. Строил догадки: что же случилось? Расскажет ли она? Должна, хоть и не обязана. Хоть и тяжело было вновь кромсать ножом израненное, больное сердце.

   Тем не менее настаивать я не мог. Не смел. И решил, что коли не скажет, стало быть, так уж надо. Ей надо, не мне, ибо каждое слово ее – рвущий душу вопль, терзающий слух материнский крик...

   Но она заговорила. Нашла в себе силы. А потом показала мне все письма.

   Когда она стала рассказывать дальше и дошла до того места, о котором так трудно, так больно было ей говорить... то у меня комок подкатил к горлу. Картина, стоящая перед глазами, заставила бы прослезиться и затрепетать не только человеческое сердце, но, кажется, задрожал бы и Сфинкс.

   Вот что она рассказала. Так передал этот рассказ ее муж, на глазах у которого всё и произошло...

   ... Ожидался проходом немецкий эшелон с тоннами взрывчатки, с оружием, минами, гранатами, с танками; в середине состава – цистерны с горючим для танков и самолетов. А в вагонах – полковники и генералы, сотни солдат...

   Эшелон шел на восток. Под Курск. Об этом сообщила разведка, данные приняли радисты в партизанском отряде. Указывалось даже время. Однако такая же шифровка была передана в отряд Федорова, действовавший западнее Луцка, у самых границ Волыни. Именно им, первым, надлежало пустить под откос этот состав. Радиограмма, посланная Прокопюку, предупреждала о подстраховке. Кто знает, как сложатся дела у Федорова: успеют ли, смогут ли они? Ведь всякое может случиться, а такой случай упускать нельзя.

   И вышло то, чего опасались. Охраняя эшелон, немцы подняли в воздух «Юнкерсы», и те забросали бомбами лес в том месте, где стоял отряд Федорова. Но, несмотря на ощутимые потери, партизаны все же попробовали пустить этот состав под откос. «Мессершмитты» без конца обстреливали железнодорожное полотно с обеих сторон, так что не только заложить мину, но даже и подойти к путям не удавалось. Один за другим гибли партизаны, вся насыпь была уже усеяна мертвыми телами, а немцы всё били и били сверху, поливая шквальным огнем рельсы и шпалы.

   И он проскочил, этот эшелон. Некому было минировать путь. Улыбающиеся и довольные, с чашкой кофе в руках, смотрели немецкие генералы из окон вагонов на бездыханные тела партизан...

   Но дальше еще один отряд, где-то под Ровно. Так донесли шпионы и указали место: определенный квадрат. Да, именно там совсем недавно стоял отряд Прокопюка. Сюда и полетели новые бомбы, круша лес, выворачивая наизнанку землю, обеспечивая беспрепятственное движение составу с высоким немецким командованием, с живой силой. И так же барражировали в небе вражеские самолеты, охраняя полотно, не давая приблизиться к рельсам ни единому человеку. И удивлялись: почему никого не видно? Может, карателям удалось разбить партизан, или те не знают о проходе такого важного эшелона? А может, надеются на соседей?

   Но не знал предатель, выдавая местоположение отряда, что партизаны снимутся отсюда и уйдут на северо-запад, ближе к Федорову. А место новой стоянки уже не смог передать, потому что своевременно сбежал из отряда, боясь погибнуть от пуль и снарядов новых хозяев.

   Долго патрулировали железнодорожную насыпь в этом месте вражеские летчики, ожидая прохода эшелона, но партизан не увидели. Наконец, догадавшись, видимо, в чем дело, спешно повернули и устремились к Ковелю, в район рожищевских болот...

   Болота преграждали путь карателям. Да они и не могли подумать, что отряд остановится именно здесь. Но такое место выбрал командир и тотчас поставил задачу: эшелону удалось проскочить, и теперь уничтожить его должны только они, надеяться больше не на кого. И к насыпи, хорошо просматриваемой из-за редкого леса, спешно отправилась группа из пяти человек; в руках у них взрывчатка и машинка с рукоятью выключателя и длинным проводом. Остальные бойцы залегли в кустарнике по обеим сторонам пути, растянулись по всей насыпи.

   В этой пятерке оказался Григорий. Сам вызвался. Сын подошел, приник к отцу, а в глазах – просьба, чуть не мольба:

   – Папка, и я с тобой...

   – Нет! – сурово отрезал отец. – Шутишь? Не за грибами иду и не на рыбалку. Со смертью в прятки играть.

   – А я? А если ты?.. – чуть не вскричал Ванюшка. – Я хочу быть с тобой! Я убью фашиста, если он только посмеет... Ну возьми меня, папа!

   Григорий присел на корточки, обнял сына, поцеловал, долго смотрел в глаза, такие родные и милые, словно хотел запомнить их...

   – Боишься, что меня убьют?

   – Да!

   И глаза мальчика заволокло слезами. Отец прижал его к себе крепко, как только мог.

   – Не бойся, сынок. Меня ни одна пуля не берет, ты же знаешь. Вон их сколько летело ко мне, да только покусали и попадали, бессильные убить. До сердца моего ни одна не добралась и не доберется, обещаю тебе это. А вот за тебя – как поручусь? Вдруг ты не такой заговоренный, как я? Что я тогда матери скажу?.. Но не хочу об этом думать, потому как ты останешься жить, должен остаться. Я приказываю тебе, слышишь?

   – Слышу, папа, – едва слышно выдавил из себя Ваня.

   – Ты ведь не хочешь, чтобы твой папка умер? Конечно, я мог бы и не спрашивать, но знай, если случится что с тобой... если тебя не станет... то я умру.

   Сын еще крепче прильнул к отцу, обхватив его руками за шею, положив маленькие горячие ладошки ему на затылок. И прошептал:

   – И я умру, если не станет тебя... Потому что больше у меня не будет такого отца. Зачем мне тогда жизнь?

   – Не смей так говорить, сынок. Ты должен жить вопреки всему, что бы ни случилось! Впереди у тебя светлое будущее, и ради наших детей мы, их отцы, и идем на смертный бой с врагом. Понимаешь? Ты понимаешь меня, сын, Ванюша мой дорогой?..

   – Да, папа...

   – Вот и хорошо. Оставайся и жди, а я скоро вернусь. Обязательно вернусь, родной мой! Мы им покажем!..

   И, скупо улыбнувшись на прощанье и поцеловав сына, отец поднялся и пошел. Потом оглянулся и махнул рукой уже издали... И хорошо видел маленькую, одинокую фигурку с пилоткой в руке меж двух берез, но, к сожалению, не смог заглянуть мальчику в глаза.

   Плотно сомкнув губы, не двигаясь, сын долго глядел отцу вслед. В его глазах горела та же решимость, которую незадолго перед этим видела его мать.

   И ни один человек в отряде не спохватился, когда Ванюша внезапно исчез, едва группа подрывников скрылась из виду...

   ... Эшелон приближался. Партизаны быстро положили мину под рельс и уже начали отходить, как вдруг с неба донесся рокот моторов, и хищные носы «мессершмиттов», нацелившись, устремились к насыпи, поливая ее огнем из пулеметов. Трое так и не успели уйти, остались лежать близ путей. Григория и его товарища смерть миновала. Они торопливо растянули провод, установили взрывную машину средь высокой травы и залегли, поджидая состав. Но самолеты вернулись, и вновь затарахтели с высоты пулеметы. Оба партизана поспешили скрыться в молодом березняке поодаль: здесь, на открытом месте они были как на ладони.

   И тут послышался шум паровоза. Эшелон медленно подходил к месту, где стояла мина. Метров триста уже ему осталось. Двести... Сто... Надо торопиться к рукояти, уже показались из-за кустарника две платформы с песком впереди паровоза!

   И партизаны поползли, дождавшись, когда самолеты уйдут для повторного захода. И вот она уже видна, долгожданная рукоять, которую надо повернуть. Всего десять метров до нее! Восемь! Пять! Еще немного...

   И в это время сверху застучал пулемет. Остался-таки один немец в воздухе, шел позади тех, что разворачивались где-то неподалеку. И выполнил свою задачу: настигли вражеские пули обоих партизан. Григорий первым ткнулся лицом в траву и застыл; позади него замер, убитый в голову, его товарищ.

   Пять метров... И некому повернуть рукоять. А эшелон уже выплыл из ольшаника и, пыхтя, полз вдоль насыпи. Сзади, за паровозом, стояли на платформах гитлеровцы с автоматами в руках и зорко глядели по сторонам. Другие наугад били из пулеметов по кустам и высокой траве.

   И тут Григорий, тяжело раненный, обессиленный, но живой, услышал рядом голос:

   – Папка... Папочка!.. Очнись! Что с тобой? Ну очнись же!..

   Григорий не поверил своим ушам. Не чудится ли ему? Может, это перед смертью в последний раз слышит он голос сына?.. И тут почувствовал, как кто-то теребит его за руку, все настойчивее, с плачем, и пытается повернуть его хотя бы на бок, чтобы посмотреть в глаза, услышать голос, быть может, успеть сказать последнее «прощай!». Ему удалось повернуть голову. «Сын... Ванюшка... Это он» – пронеслось в мозгу. Хотел открыть глаза, но не смог, пошевелить губами – и тоже не вышло. Кровь текла из ран, унося с собой силу. Но она еще осталась, не вся ушла, и, усилием воли собрав ее остатки, пока не успели еще покинуть тело, Григорий открыл глаза.

   Ваня склонился над умирающим отцом, губы его дрожали, по лицу бежали слезы. Он увидел, как шевельнулись у отца губы, подставил ухо. И услышал:

   – Рукоятка...

   С этим последним словом Григорий провалился в бездну...

   Ванюшка поглядел вперед. Вон она, эта рукоять. Совсем рядом. Чуть-чуть проползти – и он достанет ее! И он пополз – маленький, невидимый боец, бесстрашный мальчуган, не думая о себе, об опасности. Он видел перед собой только эту серую металлическую рукоять и уже знал, что сделает дальше. Взрослые не смогли, значит, надо ему... Таким его воспитал отец, и он, юный пионер, докажет Родине, что достоин ее доверия!

   В глазах его горела все та же решимость, которую ничем не сломить. И вот она уже, эта рукоять! Ему осталось только протянуть руку... Но машинка стояла высоко, а Ваня лежал в яме. Рука не доставала. И он, хорошо слыша пулемет с платформы, приподнялся, встал на колени, иначе было не достать... Успел еще бросить взгляд на насыпь... Вот он, паровоз! Как раз над миной. Пора!

   И в это время с платформы застучала автоматная очередь. Слишком хорошо было видно сверху маленькую фигурку героя. Но, кажется, фашист не попал: фигурка не упала. И вновь засвистели пули, теперь уже из пулемета... Кто-то упал там, неподалеку, возле бугорка, и гитлеровцы засмеялись, указывая туда руками...

   А Ванюшка, уже почувствовав, как впиваются в его хрупкое, детское тельце пуля за пулей, ощутив сразу вдруг неимоверное жжение в груди, боль и слабость, падая, из последних сил все же смог повернуть рукоять выключателя... И, когда в последний уже раз жалобно стукнуло в груди маленькое горячее сердце, он успел прошептать мертвеющими губами:

   – Папка, я с тобой...

   К небу взметнулся столб огня...

   ... Мать тихо плакала, уронив лицо в платок, а я читал письма партизан, которые, хоронясь в кустах неподалеку от насыпи, видели это. Но среди этих писем были и от Григория, на них стояли даты: 1944 и 1945 годы. Как же так? Выходит, остался жив?..

   Оторвавшись от писем, я ждал ответа.

   Увидев у меня в руках письмо от мужа уже из самой Германии, Анна Федоровна несколько раз кивнула:

   – Представляешь, сынок, ведь выжил Григорий... Ангел какой его охранял, что ли? Кому ведомо? Только жив остался... с того света вернулся. Полежал в госпитале и – нет бы домой – так снова на фронт бить врага... мстить ему за нашего сыночка...

   – Где же он... Ваня... – Я не находил слов. – Ужели там остался?.. – выдавил-таки я.

   Мать помолчала с полминуты. Потом досказала:

   – Партизаны вырыли ему могилку в том месте, где он упал, где стояла эта самая машинка... В гробик положили, все честь по чести. А после войны муж нашел это место, выкопал гробик и привез его сюда. И похоронили мы Ванечку на нашем сельском кладбище. Поставили ему памятник с большой красной звездой, а потом пришла наградная бумага. Присвоили сыночку нашему золотую Звезду Героя... А на памятнике отец вырезал слова: «Папка, я с тобой...»

   И снова она умолкла на какое-то время. Я понимал, каких сил стоило ей вести рассказ и, главное, закончить его на такой трагической ноте. Поэтому молчал, не спрашивая о судьбе мужа. Знал, что она скажет и об этом, надо только подождать.

   Так и случилось. Тяжело вздохнув и подняв на меня влажные, воспаленные глаза, мать промолвила:

   – Такая вот, сынок, моя история... А Григорий... не подумай, что неправда... Никто не верил, кабы не видел, не знал... Но ты поверишь, читаю по глазам... Ни разу после того как вернулся домой, не видела я на лице его улыбки. И целый год после войны каждые выходные дни ходили мы на могилку к Ванюше. Не увядали у него цветы, не переставали петь над ним птицы. Люди подходили, качали головами, спрашивали, но Гриша – мрачнее тучи – только зубы сжимал до хруста, плакал, да все глаз не мог отвести от фотографии на памятнике. На коленях стоял, целовал землю, а лицом-то сам схож с покойником. И видела я: угасает он на глазах, боль его съедает. Но не от ран. Боль души. Каждый день вытаскивал Ванины игрушки и поливал их слезами, а его одежду часами держал у груди. Попробовала сказать ему, чтобы не убивался так, сердце-то не каменное, а он на меня с кулаками. Понимала бы ты, мол...

   И однажды... Я была в поле. Прихожу, а его нет. Встретила соседок, те и говорят: «Ушел Григорий. Оделся во всё чистое и подался на край села». И указали рукой на кладбище. Сердце мое сразу почуяло недоброе, бросила я все – и бегом туда. Тороплюсь, чую, быть беде, коли не успею, ведь чего над собой натворит, кому ведомо?..

   Прибежала... закричала дико, да так и рухнула на колени рядом с Григорием. Он лежал на могиле нашего сына, распластавшись, обняв ее руками, уткнувшись в землю мертвым, холодным уже лицом... У его груди колесами зарылся в землю Ванюшкин детский грузовичок с игрушками... Так они и остались вдвоем, как и были при жизни. Рядом спали в хате; теперь оба, рука об руку, покоятся в земле... И эта фотография – все, что мне осталось от них.

   – Вот, сынок, какая любовь, – такими словами закончила мать свой страшный рассказ. – Не знаю, бывает ли сильнее... И так уж сложилась моя жизнь. Со смертью мужа и сына оборвался мой бабий век. Ведь мы хотели второго ребенка, да не получилось. Мертвый вышел... А как Гриша ушел... то и не надо мне стало другого мужа. Ни к чему. Хотя одной, сам понимаешь, довольно тоскливо. Вот и пускаю квартирантов круглый год, всё не так мысли меня гложут, да ноет сердце. Только, знаешь, – она положила мне на локоть свою теплую ладонь и посмотрела на меня ласковыми глазами матери, – никому я не рассказывала... никогда. Потому что ни один не подходил к стене и не стоял, долго глядя на фотографию и гадая, кто же эти двое и почему эта женщина одна. Ты один, сынок. Спасибо тебе...

   Я склонился и благоговейно поцеловал ей руку.