Текст книги "Гугеноты"

Автор книги: Владимир Москалев

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 27 страниц) [доступный отрывок для чтения: 12 страниц]

– Не сомневаюсь. Я знала, что не ошиблась в вас, – проговорила Екатерина. – Однако скажите, вы знаете этого Польтро лично?

– Напротив, я никогда в глаза его не видел.

Екатерина вскинула брови:

– Как же, в таком случае, вы станете с ним договариваться?

– О, Ваше Величество, – усмехнулся коннетабль, – для меня достаточно того, что этот Польтро – гугенот. В доме моего сына Франсуа служит дворянин по имени Лесдигьер, тоже гугенот. Кому как не ему знать, где разыскать этого Польтро.

– Уж не тот ли это самый Лесдигьер, который пытался предупредить протестантов о нападении Гиза в Васси?

– Тот самый, – ответил Монморанси.

– Думается мне, этот дворянин далеко пойдет. Я сам приму в нем участие, – гордо заявил король.

– Что ж, – улыбнулась королева-мать, – если он и в дальнейшем будет проявлять свои способности, направленные на благо и процветание Франции, то мы подумаем о том, чтобы приблизить его к особе короля… или его матери.

Коннетабль ушел, но мать с сыном не спешили расстаться.

– Пойми, Карл, – заговорила она, обняв сына и прижав его голову к груди, – главное сейчас – не допустить к управлению страной Гизов и Бурбонов. Если это случится, Франции несдобровать. Они ввергнут ее в пучину междоусобных войн, как это случилось в Англии в прошлом веке [53]53
  «…как это случилось в Англии в прошлом веке». – Имеется в виду война Белой и Алой розы.


[Закрыть]. Они уже грызутся между собой, словно две собаки из-за кости. Пусть себе истязают друг друга: чем слабее они станут, тем легче будет ими управлять.

– И все-таки герцог де Гиз – крупный феодал и знатный аристократ, – проговорил Карл. – Имеем ли мы право, матушка?..

– Имеем, сын. Для того нам и дана власть, чтобы рубить головы тем росткам, которые смеют подниматься выше других и со своей высоты угрожать престолу. Не печалься о Гизе. Не съешь ты его – съест он тебя. Почитай Макиавелли [54]54
  Макиавелли Никколо (1469–1527) – итальянский политический деятель, мыслитель, писатель. В своей книге «Государь» оправдывал любые средства для достижения сильной монаршей власти.


[Закрыть], он очень убедительно говорит об этом.

– Да, но тогда гугеноты поднимут головы, получив перевес.

– Мы кинем им подачку, они успокоятся и уберутся в свои поместья. Этим мы достигнем мира в королевстве.

– Слава Иисусу Христу!

– Не забывай, у католиков остается кардинал Лотарингский, брат Гиза, глава католической церкви во Франции. Эта овечка тоже не робкого десятка, и план о мировом господстве, я уверена, оба братца составляли вместе. Однако он не имеет такого авторитета у парижан, какой имеет Франциск. По крайней мере, хоть отсюда не надо будет ждать народного волнения. И все же я постараюсь прибрать его к рукам.

– Но город зашумит, узнав о смерти Гиза. Они могут осадить дворец!

– Они не сделают этого. Мы отдадим им Польтро, и жажда их мести будет удовлетворена.

– Как?! Разве придется казнить гугенота, который окажет нам такую услугу? Но ведь ни Монморанси, ни вы, матушка, ни словом не обмолвились об этом в разговоре.

– Иногда, сын мой, надо уметь читать между строк, – ласково сказала Екатерина, гладя Карла по голове. – Порою именно это означает больше, чем само сообщение. Убийство такого важного сеньора, да еще и любимца народа, должно быть отмщено. Иначе тебе, Карл, как королю будет грош цена.

– Я понял, матушка.

– Нет, Карл, ты не уловил важную мысль, которая сама собой вытекала из моих слов. К этому Польтро надлежит приставить человека, который в нужный момент поможет поймать убийцу, если тот в суматохе попытается скрыться.

Король тяжело вздохнул:

– Ах, боже мой, мне приходится начинать мое царствование с крови, как и моему бедному брату. Говорят, оно заканчивается так, как начинается.

– Успокойся, Карл, Бог не допустит несправедливости по отношению к тебе, ибо твое деяние будет во славу и во имя Господа нашего. Ты являешься миропомазанником Божиим, но никто, даже сам папа римский, не сможет защитить твой трон от врагов, кроме тебя самого. Такие истории довольно часты.

– Неужто положение столь серьезно? – спросил юный король.

– Суди сам, Карл. Королевская казна пуста, а без этого нам не одолеть наших могущественных врагов. Благо, положение «спасают» религиозные войны. А тут еще Жанна Д'Альбре со своими выходками! Отдай ей испанскую Наварру – Филипп II немедленно пойдет на Францию войной. Страну раздирают голод и обнищание, по дорогам бродят банды бродяг и разбойников. Возросшие налоги, пошлины и принудительные займы приводят буржуазию к оппозиции правительству… Знать недовольна оттеснением от политических дел и предоставлением мест в аппарате власти «людям мантии». Но те платят за это деньги, так необходимые нам сейчас, потому мы и продаем им государственные должности. Дворянство же вообще недовольно всей нашей политикой и не понимает, что нам приходится пожинать плоды, взращенные Франциском и Генрихом. Все это ослабляет позиции нашей власти, Карл.

– И она может настолько ослабнуть, что Бурбоны, например, которые находятся ближе всех к престолу, однажды свергнут короля и сами сядут на трон? – со страхом спросил юный монарх.

– Не посмеют, – ответила ему королева-мать.

– Почему же?

– Потому что тот, кто поднимет руку на помазанника Божьего, будет проклят небом и землей, независимо от его вероисповедания. Папа проклянет цареубийцу со своего престола подобно Зевсу-громовержцу, его отлучат от церкви и предадут анафеме. Он потеряет уважение народа, его станут шарахаться, а это значит, что из него никогда не получится настоящего правителя.

– И что же с ним будет? – с любопытством спросил Карл.

– В лучшем случае его свергнут – народным восстанием либо своими же вассалами, а в худшем против него окажутся Испания и Ватикан. А с этими двумя колоссами ему не совладать.

– Выходит, все не так уж и плохо? – повеселев, спросил молодой монарх.

– Все пока не так уж плохо, – успокоила Екатерина. – Пока жива я, ваша мать, ни один из наших спесивых вассалов не посмеет посягнуть на трон французских королей.

– А если бы вас не было? – тихо спросил Карл, со страхом глядя на мать.

Так же тихо, глядя на сына в упор, Екатерина ответила:

– В лучшем случае они будут управлять государством при живом короле. А в худшем – расправятся поочередно с каждым их моих сыновей. Начнут с тебя, а закончат Франсуа. Потом станут делить престол. В результате ввергнут страну в междоусобную войну и в конечном итоге перегрызут друг другу горло.

– И они это понимают?

– И очень даже хорошо. Потому каждый из них и стремится быть поближе к трону, чтобы, в случае чего, первым предъявить свои претензии на царство.

– Разве Гизу и без того плохо живется? – удивленно спросил Карл.

– Человеку всегда не хватает того, чего у него нет, – вздохнув, ответила королева, – и, будь у него престол Франции, он, наверное, пожелал бы стать папой. Гизы владеют, чуть ли не четвертью Франции; оттуда, из этого источника, а также с многочисленных церковных земель они и черпают свои доходы. А попробуй попросить у них денег? Они скажут, что у них ничего нет.

– Выходит, они могут лгать своему королю?

– Могут, сын мой, а потому я еще раз предостерегаю тебя: бойся Гизов, не доверяй им, не предпринимай никаких шагов самолично, не посоветовавшись со мной, твоей матерью.

– Хорошо, матушка, – улыбнулся Карл. – А почему же они не дадут своему королю денег, если у них попросить?

Екатерина рассмеялась:

– Ну, во-первых, никогда еще король не просил денег у своих подданных: малую сумму просить стыдно, а большую никто не даст. Как правило, просят всегда у него. А во-вторых, зачем тебе деньги, Карл?

– Да ведь вы сами говорили, матушка, что необходимо задобрить денежными подачками южное дворянство, дабы оно не подняло мятеж, как уже случилось, и не двинулось на Париж.

– Верно, сын мой, но когда это было? Перед Васси. Сейчас католики и гугеноты вошли в стадию уничтожения друг друга, и причиной тому – деньги, которыми мы просим северное дворянство поделиться с южным. Поверь, наступит такой момент, когда им будет не до денег, они соберут остатки своих разбитых войск и уберутся в свои поместья зализывать раны. Ну а что касается денежных подачек, то ведь Гизы догадываются, каким образом мы хотим утихомирить протестантов, а поскольку Бурбоны и Шатильоны – их враги, то о денежных займах надо забыть.

– Ах, – вздохнул Карл, – и когда только кончится эта немыслимая братоубийственная война?

– И страшна она не только братоубийством, – печальным голосом подтвердила Екатерина, – но и тем, что в связи с религиозными войнами совсем зачах рассвет искусства во Франции. Но у меня еще много планов впереди, – добавила королева, вставая. – Я думаю заняться реконструкцией Лувра и постройкой собственного жилища на улице Гренель или на месте Турнельского дворца, который хочу уничтожить.

Глава 3
Господин Польтро

Выйдя из покоев королевы, коннетабль направился на половину короля, к маршалу де Монморанси. Слуга не успел еще доложить о его приходе, как он уже вошел и увидел сына, сидящего за шахматным столом вместе с герцогами Немурским и Монпансье.

– Оставьте нас, господа, на несколько минут, – сказал коннетабль, – мне нужно поговорить с маршалом.

Монпансье и Немур вышли. Коннетабль сел:

– Франсуа, мне нужно видеть одного из ваших дворян.

– Кого именно?

– Его зовут Лесдигьер.

– Он выполняет сейчас одно из моих поручений, часам к четырем или пяти вернется. Я передам ему вашу просьбу, отец, и вечером Лесдигьер будет у вас.

– Вы не спрашиваете о причине, побудившей меня встретиться с этим человеком?

– Думаю, он нужен вам не ради пустой забавы.

– Вы правы, Франсуа, это дело государственной важности, и для выполнения его мне нужен именно этот человек, поскольку он гугенот и знаком со своими вождями. Однако обещаю вам, что через час после свидания он вновь вернется к своим обязанностям.

– Хорошо.

И коннетабль ушел. Вечером, едва часы монастыря Сен-Катрин пробили пять, ему доложили о приходе посетителя.

Лесдигьер, одетый в элегантный голубой костюм, прикрытый со спины лиловым плащом, вошел, кивком головы поприветствовал хозяина и сел на предложенный ему стул.

– Вас не удивляет моя неожиданная просьба о встрече с вами? – спросил коннетабль, стоя возле стола, на котором разложена была карта Франции.

– Признаюсь, монсеньор, я всю дорогу думал об этом, но ничего вразумительного мне в голову так и не пришло.

– Что заставило вас приехать в Париж? – спросил министр.

– Нужда, монсеньор. Поместье наше пришло в упадок, мне надо было как-то прокормить себя, и я сел на коня.

– Мне знакома ваша история от герцогини де Франс. Должен заметить, что вам необычайно повезло, когда вы познакомились с баронессой де Савуази. Вы правильно поступили, сделав ее любовницей; этим вы осчастливили ее и принесли пользу сразу нескольким людям: ей, себе, герцогу Франсуа и… мне.

– Мне лестно слышать столь высокое мнение о моей скромной особе, монсеньор, хотя, видит Бог, никаких особых заслуг за собой я не вижу, – ответил Лесдигьер.

– Мой сын хвалит вас и рекомендует как благородного и честного дворянина, готового пожертвовать жизнью ради блага отечества.

– Он преувеличивает; я всего лишь послушный исполнитель его поручений.

– Скромность украшает человека. Но зачем вы помчались в Васси? – без всякого перехода спросил коннетабль.

– О, монсеньор, я хотел предупредить гугенотов, только и всего.

– И они не послушали вас?

– Нет. Я был им неизвестен, и они подумали, что я шпион. Даже взяли меня под стражу.

– А когда вышло так, как вы и предсказывали, изменили ли они свое мнение о вас?

– Они просили у меня прощения, особенно после того, как я сам ввязался в драку.

– Как вам удалось уцелеть после того, как за вами выслали погоню?

– Двое из них утонули в болоте, третьего я застрелил, четвертого заколол шпагой. Обессиленный потерей крови, я еле дотащился до какой-то деревни и замертво свалился с коня. Меня подобрал крестьянин по имени Жан Даву; у него в доме я и пролежал несколько дней.

– Вы отблагодарили его?

– Я отдал ему свой кошелек.

– Вы хорошо поступили. Остался ли в живых кто-либо из тех, кто был в Васси?

– Да, монсеньор.

– Кто именно? Можете вы назвать их имена?

– Монсеньор, – смущенно произнес Лесдигьер, – в связи с нынешней оппозицией правительства к протестантам мне не хотелось бы отвечать на этот вопрос. Вы должны понять мотивы моего поведения…

– Ну-ну, – мягко улыбнулся коннетабль, – не считайте меня инквизитором. Если хотите, я сам назову имя одного из них, самого главного. Это граф де Поплиньер. Я знаю, что он входит в число ваших друзей.

– Это правда. Он признал свою ошибку и предложил мне дружбу. Он был серьезно ранен, но благодаря приезду маршала Монморанси побоище прекратилось, и он остался жив.

– Теперь он в Париже?.. Можете не отвечать, я знаю, что это так. Мне известно также и то, что протестанты вечерами устраивают запрещенные собрания почти под самым носом у короля.

Лесдигьер нахмурился: от этих слов веяло холодком. Он промолчал, удивляясь осведомленности коннетабля и не понимая, куда он клонит.

– Известен ли вам дворянин по имени Польтро де Мере? – неожиданно спросил коннетабль.

– Да, монсеньор.

– По Васси?

– Нет. Тогда мы не были знакомы.

– Значит, познакомились в Париже, верно?

– Наша партия малочисленна, монсеньор, и мы стремимся к единству… – уклончиво ответил Лесдигьер.

– Ну, хорошо, не будем вдаваться в подробности. С чего это вдруг ему вздумалось покарать герцога де Гиза?

– Он никак не может забыть резню в Васси. Погиб его брат и почти все друзья. В этом же сражении он потерял отца.

– Разве о своих намерениях надо во всеуслышание заявлять на всех перекрестках Парижа?

– Он преисполнен жаждой мести, она заставляет его терять рассудок. Ему не раз говорили об этом, но безуспешно. Его пытаются поймать, но он неуловим. Париж – его родной дом, он здесь родился и вырос.

– Как вы думаете, способен ли он выполнить то, что задумал?

– Думаю, да. Такие люди, как Польтро, слов на ветер не бросают.

– В конце концов, Гиз сам виноват, никто не заставлял его избивать беззащитных гугенотов.

Лесдигьер молчал, пораженный, не зная, что и подумать. Уж не собирается ли Анн де Монморанси выведать у него имена парижских гугенотов и места их тайных сборищ? И ради этого притворяется, будто ему нет никакого дела до Гиза. К чему же тогда он спрашивает о Польтро? Хочет с помощью него напасть на след мстителя и этим предотвратить убийство?

– А вы сами? – услышал он голос коннетабля. – Пытались переубедить господина Польтро?

– Нет, монсеньор, – честно признался юноша.

– Стало быть, и вы хотите этого?

Лесдигьер вконец растерялся, запутавшись в клубке противоречивых чувств и мыслей, проносящихся у него в голове.

– Герцог де Гиз великий полководец и принес Франции немало славных побед в период правления Генриха II, – отвечал он между тем на поставленный вопрос. – Желать смерти такому человеку было бы неблагодарно по отношению к отечеству, но простительно как к врагу партии. Первое важнее, но и второе вопиет о справедливости.

– Я понимаю вас, – улыбнулся коннетабль, – и на вашем месте ответил бы точно так же. Значит, господин Польтро никак не может найти герцога Гиза и даже не знает, где его искать?

– По-видимому, это так.

– Как бы вы отнеслись к человеку, подсказавшему Польтро верный путь в этом направлении?

– Это может быть либо предатель, либо друг. Согласитесь, что кое-кому хочется заманить беднягу Польтро в ловушку.

– Что, если бы этим человеком оказался герцог де Монморанси?

– Я безраздельно доверяю своему хозяину и потому ничуть не усомнился бы в его словах.

– И как бы повели себя в такой ситуации?

– Приложил бы все усилия, чтобы донести нужные сведения до Польтро.

– Смело. А вы не опасаетесь, мсье, что за подобную дерзость я велю заточить вас в темницу?

– Воля ваша, монсеньор. Однако я не верю, что отец человека, которому я служу и которым искренне восхищаюсь, способен на такой поступок.

Во взгляде коннетабля промелькнуло удовлетворение.

– Мне нравится ваша открытость, мсье Лесдигьер, – одобрительно констатировал он. – Честных и воистину преданных людей во Франции год от году становится все меньше. И я рад, что вы служите именно у моего сына. А потому буду с вами предельно откровенен. Итак, мсье, могу ли я рассчитывать на ваше содействие в деле, направленном на благо королевства?

– Монсеньор, я готов выполнить любой приказ, если только при этом мне не придется поступиться честью дворянина!

– Не волнуйтесь, шевалье, вашей чести ничто не угрожает.

– В таком случае я к вашим услугам, господин коннетабль.

– Речь пойдет о господине Польтро, – понизил голос Анн де Монморанси. – Думаю, он был бы чрезвычайно признателен, если б узнал о местонахождении человека, поисками которого столь долго и безуспешно занимается.

– Согласен. Но кто ж ему сообщит об этом?

– Вы.

– Я?! – удивлению Лесдигьера не было границ. – Но мне сие тоже неведомо!

– Я извещу вас о том, но… всему свое время. В назначенный день вы еще раз придете ко мне, и я поведаю вам все детали. Вы, кажется, удивлены?

– Не стану отрицать, монсеньор…

– Поскольку всегда считали, что нас с герцогом связывает давняя дружба? – улыбнулся коннетабль.

– Так думали все, и я – не исключение, – растерянно пробормотал Лесдигьер.

– Всеобщее заблуждение. Я не могу называть другом человека, который интересам отечества предпочел интересы иноземных держав.

– Как?! Герцог де Гиз уличен в предательстве?

– Не будь я в том уверен, мой юный друг, мы с вами сегодня не беседовали бы.

– Но почему же в таком случае вы не арестуете его?

– Потому что арест столь значительной политической фигуры неизбежно вызовет нежелательный резонанс в обществе, а это повлечет за собой как лишние хлопоты, так и, боюсь, незаслуженное унижение августейших особ. Я ответил на ваш вопрос? – Дождавшись согласного кивка собеседника, Монморанси продолжил: – Теперь запомните следующее: мое поручение относительно господина де Польтро есть не что иное, как воля короля, а Карл IX, смею заметить, не забывает людей, оказывающих ему подобного рода услуги. Догадываетесь, о чем я?

Лесдигьер гордо вскинул подбородок:

– Мною руководит отнюдь не честолюбие, монсеньор! Я готов исполнить волю Его Величества единственно из ненависти к человеку, предавшему интересы отечества, и из желания содействовать свершению над ним акта возмездия!

– Я рад, что наши взгляды на сложившуюся ситуацию совпадают, – произнес коннетабль нарочито сухо, дабы охладить пыл юноши. – В таком случае позвольте продолжить… Итак, в первую очередь постарайтесь уберечь господина де Польтро от излишних блужданий по городу: на улицах неспокойно, а характер у нашего мстителя, как я понял, весьма неуравновешенный. Франции же он нужен живым и невредимым.

– Я понял, монсеньор.

– Далее. Разговор наш должен остаться в тайне. Имейте в виду: одно неосторожное слово может стоить вам головы – мне достаточно будет шевельнуть лишь пальцем. А в моих возможностях вы, надеюсь, не сомневаетесь… Кстати, шевалье, кому известно о вашем сегодняшнем визите ко мне?

– Только маршалу де Монморанси.

– Ни единая душа не должна знать о том, что вы были сегодня у меня. Наденьте маску, когда будете выходить отсюда и постарайтесь запутать следы по дороге к улице Сент-Авуа. Когда придете сюда еще раз, не забудьте вновь надеть маску и закутаться в плащ. Лучше будет, если вы обогнете дворец улицей Жуй.

– К чему такие предосторожности?

– Потому что никто, кроме вас не знает, где найти Польтро де Мере. Жизни сотни моих придворных не стоят сейчас одной вашей. Берегите себя. Будьте настороже. Впредь, выходя из дому, надевайте кольчугу. По дороге осматривайтесь, не следит ли за вами кто; если заметите – убейте его. Вы все поняли, шевалье?

– Я все исполню в точности, монсеньор.

– Знаком ли вам господин де Буасси?

– Да. Это учитель фехтования маршала де Монморанси и короля.

– Отныне вы будете брать уроки у него. Он научит вас сражаться как правой, так и левой рукой, и покажет такие приемы, о которых не знает никто. Я позабочусь об этом. Это всё.

Лесдигьер поднялся.

– Идите, шевалье, и помните, что отныне ваша жизнь принадлежит королю, а значит Франции.

Лесдигьер откланялся и вышел.

* * *

Однажды вечером, спустя несколько дней после этого разговора, какой-то человек, закутанный в темный плащ и в маске, вышел через потайную дверь из дома, стоящего на улице Мишеля Эконте. С большой предосторожностью, часто меняя маршрут, человек подошел к дому, выходившему фасадом на улицу Жуй, и постучал в дверь условным сигналом. Вскоре кто-то невидимый открыл окошко и что-то коротко спросил. Незнакомец ответил; его тут же впустили, и дверь плотно закрылась за ним. Через минуту он вышел с другой стороны дома и, обойдя сточную канаву, постучал в калитку ограды дворца Монморанси. Процедура обмена паролями повторилась, и неизвестный оказался внутри.

Через полчаса этот же человек покинул дворец Монморанси. Снова попетляв намеренно по улицам Парижа, он остановился перед домом на узкой улочке Пуаре, который спустя двадцать лет станут называть домом гугенота Бертомьер.

– Что вам угодно? – услышал он в ответ на свой стук.

– Женева и Амбуаз, – тихо ответил незнакомец.

Дверь раскрылась, и он вошел. Судя по всему, ему здесь все было знакомо, и он стал уверенно подниматься по лестнице на второй этаж. Едва он вышел на площадку, как к нему, протягивая руки, бросился какой-то человек с криком:

– Лесдигьер! Святая пятница, вот и вы!

– Здравствуйте, Польтро.

– Идемте, вас давно ждут.

В комнате, куда они вошли, сидели за столом человек десять гугенотов. Они слушали оратора, в котором вошедший сразу же узнал графа де Поплиньера. Кроме него из главарей здесь присутствовали Жан де Субиз и де Леран. Лесдигьер коротко поздоровался со всеми, и они с Польтро де Мере, высоким дворянином с орлиным взором, горбатым носом и пышными усами, отошли в сторону.

– Ну что? Узнали вы что-нибудь? – спросил Польтро. – Гиз в Париже?

Лесдигьер отрицательно помотал головой:

– Герцога Гиза в Париже нет. Он в Орлеане.

– В Орлеане! – вскричал Польтро, и все головы тут же повернулись в их сторону.

– В чем дело? – спросил Поплиньер.

– Господа, – произнес Лесдигьер, – я только что узнал, что герцог де Гиз выехал в Орлеан. Он командует войском, которое осаждает наших братьев.

В комнате повисло тягостное молчание.

– Как же он там очутился, черт бы его побрал! – воскликнул Поплиньер. – Ведь королева-мать отдалила его от себя; неужто он снова у нее в милости?

– Сведения верные, Лесдигьер? – спросил Субиз.

– Вернее быть не может.

– До каких же пор мы будем терпеть эту змею в нашем государстве? – подал голос один из собравшихся.

За ним послышался другой возмущенный голос:

– Сначала он потопил в крови Амбуаз, потом прошел мечом по нашим головам в Васси, а теперь он убивает наших братьев и сестер в Орлеане! Когда же смерть протянет свою руку к этому чудовищу?

– Судя по всему, не скоро. А ведь в Орлеане сейчас наш адмирал! Что, если он возьмет его в плен или, упаси Господь…

Это был третий оратор. Он прикрыл рот рукой, но все и так поняли то, что он не договорил.

– Смерть не берет к себе этого подлеца! – вскричал четвертый. – Значит, надо взять инициативу в свои руки и помочь ей. Этим мы совершим богоугодное дело и избавимся от ехидны.

– Попасть в лагерь католиков, окружающих Гиза, непросто, – произнес Поплиньер, – а между тем сделать это надо именно сейчас, пока еще не поздно, пока не повторился Амбуаз… Кто возьмет на себя труд выполнить эту миссию?

– Я это сделаю! И я! Могу и я! – сразу послышались голоса со всех сторон.

Поплиньер поднял руку:

– Для этого необходимо пробраться в лагерь папистов под видом солдата их армии, но прежде надо знать пароль, а никто из нас его не знает. Любого тут же схватят и убьют на месте.

– Я знаю пароль, – прозвучал голос в тишине.

– Вы, Лесдигьер? Но откуда?

– Позвольте мне не отвечать на этот вопрос, братья, ибо я связан клятвенным словом.

– Не след нарушать слово, если дворянин дал его, – сказал Поплиньер. – Но, надеюсь, это не относится к паролю?

– Ни в коей мере. Это слово «Лотарингия».

– Отлично. Теперь нужен доброволец. Все вы честные и храбрые дворяне, друзья мои, и никто из вас не задумается отдать свою жизнь за святое дело и нашу веру, но, повторяю, задание очень сложное и ответственное. Если посланный провалится, не успев выполнить его, они тут же сменят пароль, и тогда задача станет сложнее втрое. Но необходимо не только убить Гиза, но и остаться в живых самому, обставив дело так, будто происшедшее – всего лишь несчастный случай. Кто готов пожертвовать собой во исполнение богоугодного дела? Кто чувствует в себе достаточно силы, чтобы выдержать все испытания, уготованные ему судьбой, и не выдать на пытках, коли до них дойдет, своих товарищей по вере, по духу, по оружию? Кто готов, убив тирана, воскликнуть под топором палача: «Да здравствует Священное Писание, проповедь и псалом!»?

– Я – раздался громкий и уверенный голос.

Польтро подошел к столу и обвел всех собравшихся ясным взглядом своих южных карих глаз.

– Мне предназначено быть карающей рукой, и я никому не позволю быть впереди себя. Кровь моих братьев и моего отца, на трупах которых я поклялся отомстить их убийце, взывает к мщению.

Никто не возражал, ибо все знали, что де Мере долго готовился к этому.

Граф подошел к Польтро и положил руку ему на плечо:

– Готов ли ты, Курций? [55]55
  Курций Марк – легендарный римский герой, пожертвовавший собой, дабы предотвратить грозящую Риму опасность. Со словами «Нет лучшего сокровища в мире, чем оружие и храбрость!» он бросился в разверзшуюся на форуме пропасть, требующую принесения в дар «лучшего сокровища» Рима.


[Закрыть]

Так же коротко Польтро ответил:

– Я готов.

– Когда? – спросили Поплиньер и Субиз.

– Завтра. На рассвете.

– Да будет с тобой Бог! Споемте, братья, псалом во славу Господа, ведущего нас к победе.

И все присутствующие в комнате негромко, но дружно затянули религиозный псалом.

* * *

Дождь лил с самого утра, не переставая. Заложив руки за спину, коннетабль Монморанси тяжело, размеренно шагал от стены к стене и, изредка подходя к окну, с тревогой смотрел во двор. Он ждал известий и потому нервничал. Свершилось или нет? Смог Польтро де Мере проникнуть в лагерь папистов или был схвачен, заподозренный в шпионаже?

Время текло медленно: оно не торопилось.

В кресле у камина дремал огромный пушистый кот, подарок персидского шаха. Крупные капли косого дождя монотонно барабанили по стеклам и, разбиваясь вдребезги, торопливыми ручейками сбегали вниз, на жестяной желоб.

Наконец, около трех часов дня, сдвинулась в сторону тяжелая портьера из красного венецианского бархата, и слуга возвестил:

– Какой-то человек желает видеть вашу светлость.

– Кто он? – живо спросил коннетабль, оборачиваясь.

– Он назвался Амбором. Сказал, что прибыл из-под Орлеана.

– Что же ты стоишь, болван! Немедленно зови его сюда!

Через минуту в комнату неуверенной походкой вошел человек и низко поклонился. Коннетабль сразу же узнал его: это был паж графа де Нантейля.

– Где твой господин? – спросил Монморанси.

– Он не мог покинуть войско и послал меня с донесением.

– В устной форме?

– Да, ваша светлость. Он боялся, что меня схватят.

– Что велел передать граф?

– Всего четыре слова: герцога де Гиза больше нет.

Ни один мускул не дрогнул па лице старого коннетабля. Он выслушал это известие, собрав в кулак свою волю, не выдав ни единым словом, ни движением огромную радость, охватившую его при этих словах.

– Ты сам видел это? – спросил он.

– Нет, свидетелем тому был граф. Он и поручил мне рассказать вам все.

– Говори.

– Граф сразу заметил постороннего человека, но не сказал никому ни слова. Впрочем, и солдаты, набранные второпях, почти не знали друг друга, поэтому на незнакомца с орлиным носом никто не обратил внимания, тем более что он назвал пароль. Это случилось вечером 18 февраля. Гиз возвращался в Шатле, где ожидали его герцогиня де Гиз и сын Генрих. Его свита была небольшой, всего три человека. Герцог смеялся и шутил, ничто не предвещало трагедии. На одном из перекрестков из-за деревьев неожиданно прогремел выстрел из аркебузы. Герцог закричал, потом произнес: «Наконец-то они достали меня». Он схватился рукой за грудь и свалился на гриву коня, потом сполз на землю. Но у него хватило сил, чтобы вновь сесть в седло и доехать до Шатле. Его сразу же уложили в постель, где он и отдал Богу душу некоторое время спустя… Убийцу схватили, но не сразу, а только через два дня. Странно, почему он сразу же не исчез; наверное, был уверен в своей безнаказанности, а может быть, захотел остаться в глазах единоверцев неким мучеником, отдавшим жизнь за благое дело.

– Ты запомнил имя убийцы?

– Его зовут Польтро де Мере.

– Присутствовал ли кто-нибудь кроме солдат в минуту агонии?

– Да, его жена и сын. Они как раз находились поблизости.

– Успел сказать что-нибудь герцог перед смертью?

– Да, ваша светлость. Всего одно слово: «Колиньи».

Все складывалось как нельзя лучше, и коннетабль, довольный, едва заметно улыбнулся. Теперь все будут думать, и в первую очередь молодой Генрих де Гиз, что это дело рук адмирала. Он – организатор, Польтро – исполнитель. А раз так, то настанет момент, когда и гугеноты лишатся своего вождя, который погибнет от руки сына Франциска де Гиза. Во всяком случае, фанатик найдется всегда. Остается Людовик Конде. Правда, он тоже доводится племянником коннетаблю, но – все мы смертны, и Конде не исключение. И вот тогда наступит минута для торжества семейства Монморанси, ведь оно ближе всех окажется к трону!

Так размышлял старый коннетабль, лелея честолюбивые мечты и забывая, что ему уже семьдесят один год, что религиозные войны еще не закончились и что существует боковая ветвь Бурбонов, идущая параллельно ветви Валуа, а Людовик Конде де Бурбон приходится дядей юному принцу Наваррскому – сыну Жанны Д'Альбре, по матери Валуа, и Антуана Бурбонского, короля Наварры, первого принца королевской крови. И не след было старому коннетаблю разбрасываться племянниками, к одному из которых [56]56
  «…племянниками, к одному из которых…». – Анн де Монморанси был братом Клода Лотарингского, отца Франциска де Гиза.


[Закрыть]он уже подослал убийцу, ибо сам он четыре года спустя будет, смертельно раненный, точно так же умирать на руках у собственного сына, который через десять лет будет изгнан и всеми забыт.

* * *

Процесс по делу Польтро не затянулся надолго. Убийца на все вопросы секретаря парижского суда неизменно отвечал, что один виноват в содеянном и готов понести заслуженную кару. К нему применили устрашающие меры воздействия, но ни на дыбе, ни в «испанских сапогах», ни под плетьми Польтро не назвал ни одного имени и только бормотал молитвы, обращенные к Богу.

Наконец был вынесен окончательный приговор:

«Дворянина Польтро де Мере, обвиняемого в убийстве герцога Лотарингского Франциска де Гиза и сознавшегося в своем преступлении, освободить от пыток и применить к нему высшую степень наказания: публичную смертную казнь посредством четвертования лошадьми.

Подписано: Король Карл Девятый

Королева-мать Екатерина Медичи, Божией милостью регентша Франции

Коннетабль Франции и Первый министр королевства герцог Анн де Монморанси».

Далее шли подписи Председателя парижского суда и присяжных.