Текст книги "Помеченный смертью"

Автор книги: Владимир Гриньков

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 19 страниц) [доступный отрывок для чтения: 8 страниц]

20

– Меня зовут Полина, – объявила девушка при следующей случайной встрече.

Ее именем Рябов нисколько не интересовался и поэтому пропустил сообщение мимо ушей.

Так получилось, что они столкнулись в коридоре и теперь шли рядом, плечом к плечу. Лестница, переход, еще одна лестница. Здесь, чтобы сократить расстояние, вполне можно было выйти через боковую дверь. Рябов толкнул ее, но она не поддалась. Он толкнул еще раз. Полина остановилась и с нескрываемым интересом наблюдала за происходящим.

– С какого года ты здесь, дружок? – спросила, наконец. – С девяностого, если я правильно запомнила. Старожил, да?

Рябов обернулся и смерил ее тяжелым взглядом.

– Только эта дверь всегда закрыта, милый. Я здесь уже больше года – и ни разу не видала ее открытой. Может быть, она и была открыта в девяностом году…

– Да, – разжал, наконец, губы Рябов. – В девяностом эта дверь была открыта.

– Надо же, – сказала насмешливо Полина. – Кто бы мог подумать!

Она мстила ему, наверное, за то, что он обошелся с ней так бесцеремонно.

Рябов молча развернулся и пошел по коридору. Он услышал шаги девушки за спиной.

– Откуда ты здесь появился? – спросила Полина.

Они вышли из здания. Пустынная аллея серой лентой стелилась по траве. Вечерело. Жара уходила, уступая место прохладе. Рябов неожиданно обернулся к своей спутнице и поманил ее пальцем. Она замешкалась лишь на мгновение, но потом подчинилась, сделала шаг вперед. Рябов быстрым движением схватил ее за ворот камуфляжа, притянул, Полина рванулась и обнаружила, что ничего не может сделать – Рябов держал ее крепко.

– Послушай! – сказал он и больше ничего сказать не успел, потому что из здания вышел Даруев и остановился, удивленный странным зрелищем.

Рябов неохотно отпустил Полину.

– Что происходит? – резко спросил Даруев.

Рябов и Полина одновременно вытянулись, изображая рвение.

– Курсант Ковалевская! Что происходит?

– Ничего, товарищ полковник!

– Лейтенант Рябов!

– Курсант Ковалевская пыталась вступить со мной в контакт!

Брови Даруева в изумлении поползли вверх.

– Не понял! – бросил он отрывисто.

– Курсант Ковалевская задавала мне вопросы о моем прежнем местонахождении.

Даруев развернулся. Полина смотрела ему в глаза.

– Это правда?

– Так точно!

Он ударил ее по лицу дважды, и после второго удара брызнула кровь. Даруев отступил на шаг и брезгливо спрятал руку. Со своим ростом – на полголовы ниже Полины – и с плешью на голове он был похож на рассерженного папашу, вразумляющего свою непутевую дочь.

– Курсантам запрещается общаться! – сказал Даруев. – Вам ясно, курсант Ковалевская?

– Так точно!

У Полины из носа текла кровь, она сбегала тонкими струйками, задерживалась на губах, но девушка не делала попыток избавиться от нее.

Рябов стоял рядом, и по его лицу невозможно было ничего прочесть.

– Курсант Ковалевская! Кругом! Шагом марш!

Полина развернулась и пошла прочь.

Когда она скрылась за деревьями, Даруев повернулся к Рябову и хлестко ударил его ладонью по лицу – точно так, как проделал это недавно с Полиной.

– Знаешь за что?

– Никак нет, товарищ полковник!

Даруев приблизил багровое от напряжения лицо и негромко, но отчетливо произнес:

– Никто не должен знать об акции, к которой ты готовился в девяностом году!

Хотел развернуться и уйти, но не удержался, спросил:

– Ты с инструктором по стрельбе об этом говорил?

– Так точно! – ровным голосом отчеканил Рябов.

Даруев кивнул. Он не сомневался, что именно так все и было, как рассказывал ему покойный Алексеич.

21

У инструктора по рукопашному бою фамилия была Меликян, а сам он был светел лицом и волосы имел пшеничного цвета. Это всегда забавляло Даруева, и он не мог удержаться от дежурной шутки. Вошел в крохотную каморку, которая служила инструктору раздевалкой, сказал привычно:

– Здравствуй, перекрасившийся Меликян!

Так шутил. Меликян, однако, не улыбнулся ответно, как это было всегда, отчеканил почти сурово:

– Здравия желаю, товарищ полковник!

Он выглядел сумрачным, и Даруев, умерив веселость, осведомился:

– Что-то случилось?

– Никак нет, товарищ полковник!

– Брось ты это – «товарищ полковник»! Что стряслось, Паша?

Даруев положил руку на плечо собеседнику, и жест получился очень человечный, в нем читались забота и участие.

– Дочке операцию делают, – сказал Меликян и судорожно вздохнул.

– Когда?

– Сегодня. Может быть, прямо сейчас.

– Что за операция?

– Сердце.

Меликян опять вздохнул.

– Что же ты не сказал? – возмутился Даруев. – Почему ты здесь, а не там, возле дочери? Разве бы я тебя не отпустил?

Покачал головой, осуждая. Подумал.

– Значит, так. Сейчас проверишь одного курсанта – что умеет, не все ли забыл. Его когда-то хорошо обучали, похоже. И после этого – к дочке. Понял?

– Так точно! – с готовностью вытянулся Меликян.

Он ожил и был готов действовать.

– Он там, в зале, – сказал Даруев. – Разминается. Потерзай его, не жалей. Пусть он покажет все, на что способен.

Рябов молотил подвешенную к потолку грушу. Эхо от ударов гулом отдавалось в ушах. Меликян посмотрел на своего спарринг-партнера с интересом.

– Хорош? – осведомился Даруев.

– Выучка чувствуется, – ответил Меликян.

Он вышел на центр зала. Даруев щелкнул пальцами, подзывая Рябова. Когда тот подошел, полковник кивнул в сторону замершего в ожидании инструктора.

– Сдашь экзамен по рукопашному бою, Рябов. Покажи, что умеешь.

– Всерьез?

– А то как же? – осклабился Даруев, – Этот парень тебя щадить не будет.

Рябов кивнул и направился к своему противнику. Он шел неспешно, но как-то цепко. Даруев обратил внимание на эту странную, танцующую походку. Рябов будто шел не по прямой, а все время старался отвернуть в сторону – то вправо, то влево, с каждым следующим шагом, но поскольку он это делал попеременно, то получалось, что он сохраняет направление движения неизменным. Меликян видел то, чего не видел Даруев, – глаза Рябова, и вдруг его чутье, чутье человека, приученного сражаться за жизнь без оружия, голыми руками, это чутье что-то ему подсказало, он напрягся и, стремительно отступив на шаг, сгруппировался.

Рябов приблизился и остановился в метре от инструктора. Пауза длилась секунду или две, потом Меликян, чтобы завязать схватку, сделал резкий выпад, намереваясь нанести удар в живот соперника, но его рука цели не достигла, Рябов перехватил ее и с выворотом рванул на себя. Меликян, не ожидавший ничего подобного, потерял равновесие. Рябов швырнул его на пол. Даруев, не удержавшись, еще успел крикнуть «Браво!» – а в следующий миг Рябов, оседлав поверженного соперника, обхватил его голову обеими руками и резко развернул. Короткий вскрик, странный и страшный хруст – и сразу наступила тишина.

Даруев окаменел. Он видел, что произошло, но отказывался в это верить. Меликян лежал на полу, и его голова была неестественно развернута назад. Надо было подойти, но ноги Даруеву не подчинялись. Рябов уже поднялся и стоял над поверженным противником с выражением осознания выполненного долга на лице.

– Ты! – выдохнул Даруев и захлебнулся, что-то забулькало у него в горле, и он закашлялся.

– Ты! – повторил опять, откашлявшись. – Ты!

Он словно забыл все слова. Перевел взгляд с Рябова на инструктора и увидел, какое у того страшное, неестественно белого цвета, лицо. Он был мертв, конечно.

– Ты! – заорал в бешенстве и ужасе Даруев. – Ты убил его!

Он сорвался с места, наконец подскочил к Рябову и, схватив за камуфляж, затряс. Рябов был выше и мощнее его, и почти не шелохнулся под напором полковника, а тот бесновался и все боялся оглянуться назад, себе под ноги, где лежал убитый инструктор.

– Ты же убил его! Убил! Он мертв!

– Вы сказали…

– Что я сказал?

– Что – всерьез. А всерьез – это до смерти. Так было и прежде.

– Когда – прежде? – спросил Даруев и обмяк.

– Когда меня готовили к акции. Я их всех убивал – тех, кого выставляли против меня.

Даруев поднял голову и посмотрел в глаза Рябову одуревшим взглядом.

22

– Это зверь! Машина для убийства! – сказал Даруев и повел головой, будто у него свело мышцы шеи. – Он моего инструктора убил голыми руками за одну секунду, тот только вскрикнуть успел.

Они сидели вдвоем в машине – Даруев и тучный человек в хорошем дорогом костюме. Даруев – за рулем, тучный человек – на заднем сиденье, справа. Машина стояла на проселочной дороге с выключенным двигателем. День был пасмурный, и потому трава под деревьями казалась темной.

– Как же он его убил? – спросил тучный.

– Я и сам не пойму. Его готовили к девяностому году для одной очень серьезной акции, и подготовка велась на совесть, сейчас так не учат. И в спарринг-партнеры ему привозили каких-то смертников…

– Смертников? – вскинул брови тучный.

– Да. Людей, которых он имел право убить.

– А такое бывает?

Даруев помолчал, обдумывая, имеет ли право сказать. После паузы произнес с неохотой:

– В общем, да. Нам иногда разрешают для подготовки агентуры брать приговоренных к смертной казни. Эти люди все равно ведь умрут, так какая разница – пуля палача или смертельный удар нашего курсанта. Вот таких людей и приводили к Рябову, наверное.

– Наверное?

– Я не знаю в подробностях, – признался Даруев. – К Рябову меня прикрепили в самом конце, это был конец девяносто первого года. Он уже прошел курс обучения, им другие люди занимались. Неполный месяц я с ним пообщался, и его отправили в «отстойник».

– В какой отстойник?

– Туда, на остров. Подальше от любопытных глаз. Там метеостанция, я же вам рассказывал.

– Да, я помню.

Тучный достал из кармана сигареты, закурил.

– Он готов, по-твоему?

– Готов, – твердо ответил Даруев. – Инструкторы им позанимались недельку, и я вижу – он ничего не забыл.

Тучный протянул собеседнику фото. Со снимка смотрел моложавый мужчина со взглядом умных всезнающих глаз. Григорьев, министр внешнеэкономических связей.

Тучный выпустил дым, сказал после паузы:

– Улица Мироновская, дом двадцать четыре, первый подъезд. У него там девка живет. Он к ней не заходит никогда, подвозит к подъезду уже затемно и уезжает.

Затемно – этого Даруев не боялся. Было заранее обговорено, что все произойдет в темноте, для того и готовили Рябова. Охрана – а она у Григорьева была, это он знал точно, – так вот охрана в темноте контролирует только ограниченное пространство – десять, максимум двадцать метров. И если машину со стрелком поставить в отдалении…

– Сам с ним поедешь!

– А? – вскинулся Даруев.

– Киллера своего повезешь сам. Будешь его контролировать.

Как приказ прозвучало.

– Трогай! – сказал тучный.

Фотографию Григорьева он не оставил Даруеву, спрятал во внутренний карман пиджака.

Доехали до лесной развилки, где, примяв сырую траву, стоял черный «БМВ». Тучный пересел туда. Но прежде чем покинуть машину Даруева, сказал, глядя куда-то в сторону:

– Чтобы все быстро было! Времени у нас нисколько не осталось!

«У нас» – это у него с Даруевым. «У нас» – это у него с теми людьми, что сидели в «БМВ», рассматривая полковника хмуро-недоброжелательно.

– Все сделаем! – сказал поспешно Даруев и повел плечами.

Ему стало зябко. То ли от этих взглядов, то ли от вползшей в распахнутую дверь сырости.

23

Темно-синяя в крупную клетку рубашка, комбинезон, на голове кепи. Так был одет Рябов. Даруев знал толк в переодевании. Переодевание – это преображение, так говорил много лет назад преподаватель в спецшколе КГБ, где учился Даруев. Такая одежда, как у Рябова, создает определенный образ. В голове человека, невольного свидетеля, отпечатывается что-то, чего он сам не осознает. А потом, если приходится давать показания, этот образ всплывает откуда-то из глубины сознания. Кепи, комбинезон, рубашка с закатанными рукавами. «Это был монтер, – говорит человек. – Или водопроводчик». И сыщик потом, сколько ни бейся, не нащупает нужную нить, уже не свернет нечаянного свидетеля с определенного самим человеком пути. Монтер – и все тут. Поди разыщи этого монтера.

Винтовку положили на заднее сиденье «Волги». Из прочего оружия у них был еще только пистолет – в кармане брюк Даруева.

Рябов ничего не знал. С неизменно невозмутимым видом переоделся в приготовленную для него одежду «монтера», кепи надевать не стал, свернул и хотел спрятать в карман, но Даруев коротко бросил:

– Надень!

И Рябов так же невозмутимо и безмолвно подчинился. Вечер опускался на базу, и из-под деревьев выползала прохлада. Даруев хлопнул Рябова по плечу:

– Садись в машину!

Он хотел, чтобы у них сейчас все было по-простому, по-свойски.

Подъехали к воротам. Парень в футболке и шортах распахнул ворота и махнул рукой пассажирам «Волги».

На дороге было уже темно. Даруев обернулся назад, где на сиденье лежала прикрытая старым плащом винтовка, потом взглянул на молчаливого Рябова.

– Сегодня для тебя будет работа, – сказал Даруев. – Подъезжаем в условленное место и ждем. Когда появится человек – тот самый, – я тебе об этом говорю. Ты уложишь его – с первого выстрела – и уезжаем.

Рябов по-прежнему молчал.

– Ты слышал?

– Да.

Даруев вздохнул:

– Чего же молчишь?

– А что говорить, товарищ полковник? Задание ясно.

Он убьет незнакомого ему человека, не задумываясь. Перед ним поставили задачу – он ее выполнит.

Дорога выскочила из леса и уперлась в шоссе. Здесь было оживленно. Промчалась, вспарывая темноту мигалкой, милицейская машина. Даруев проводил ее взглядом, сказал негромко:

– И еще хочу предупредить. Если нас вдруг остановят – сиди спокойно, не рыпайся. Я сам все улажу. Главное, чтобы они оружие не увидели.

Сказал – и сглазил. Еще не успели доехать до поста ГАИ на въезде в город, как вдруг откуда-то сбоку, из посадки, выскочил человек в милицейской форме и взмахнул жезлом, приказывая остановиться.

– А-а, черт! – выдохнул Даруев.

Милиционер перед операцией – это как черная кошка. Плохая примета.

«Волга» скатилась на обочину.

– Сиди спокойно! – коротко распорядился Даруев, а милиционер уже подошел и встал у левой передней дверцы, со стороны водителя. Ствол автомата заглядывал в окно.

Даруев потянулся рукой к карману, и милиционер стремительно отступил на шаг, крикнул:

– Руки на руль!

– У меня документы…

– Руки на руль! Выходи!

Крик был таким истошным, что Даруев поверил – застрелит в два счета. Загородное шоссе, ночь наступает, у ментов нервы на пределе.

– Выхожу, – сказал миролюбиво, а с другой стороны к машине уже подскочил второй милиционер, приказал выходить Рябову.

– Что происходит, ребята? Я – из ФСБ, – сказал Даруев. – Служба безопасности.

– Вперед! – коротко скомандовал милиционер, будто не слыша.

Даруев рассмотрел наконец притаившийся в кустах милицейский автомобиль.

– Стоять!

Даруев остановился.

– Вы не имеете права, – сказал он и скосил глаза в сторону своей «Волги», но ничего там не рассмотрел. – У меня талон. Не имеете права досматривать машину.

– Покажите!

Милиционер подсветил себе фонариком, рассматривая талон. Изучив, сдвинул автомат за спиной. Даруев понял, что все позади.

– Сразу надо было говорить! – сказал хмуро милиционер.

– Я пытался…

– Слабо пытались. У нас место видите какое – шоссе. Здесь не до церемоний. Чуть замешкаешься – выстрелят в лоб и укатят, а у меня ребенок и жена молодая.

– Да-а, работенка! – посочувствовал милиционеру и его молодой жене Даруев. – А что, ловите кого-то?

– Нет. Пост здесь у нас.

– А-а, понятно.

Даруев взглянул на часы. Время неслось стремительно.

– Я поехал.

– Всего хорошего.

Даруев вернулся к машине, сел за руль. Рябов даже не повернул головы, в темноте угадывался его силуэт.

– Все нормально? – шепотом спросил Даруев.

– Да.

И больше они ни слова друг другу не сказали. Даруев машину не гнал, не превышал скорость. Один раз оглянулся, посмотрел на винтовку.

– У нас в багажнике труп, – вдруг сказал Рябов.

Полковник даже не сразу понял, а когда до него дошел смысл услышанного, рванул руль вправо, и «Волга» рыскнула на обочину.

– Что? – коротко спросил Даруев, когда машина остановилась.

Он смотрел вперед так внимательно, будто сейчас вел машину в плотном потоке.

– У нас в багажнике труп, – спокойно повторил Рябов.

Даруев уже все понял.

– Милиционер? – спросил он бесцветным голосом.

– Да.

– Идиот! – завопил Даруев. – Сволочь! Ты в могилу меня сведешь! Что ты наделал!

Распахнул дверцу, вывалился из машины, обогнул ее, но когда оказался перед багажником – понял, что не откроет его, не имеет сил, и никто не сможет его заставить сделать это.

– Иди сюда!

Его трясло, и он не мог с собой совладать. Подошел Рябов, встал рядом.

– Открывай! – крикнул Даруев.

Щелкнул замок багажника. Милиционер лежал в нелепой и неудобной позе. Лампочка в багажнике была слабой, но при ее тусклом свете Даруев увидел, как перекошено лицо милиционера. Отвернулся, не в силах наблюдать страшную картину.

– Как это получилось?

– Он меня обыскал, потом полез в машину. Увидел винтовку…

Он не оправдывался. Просто спокойно объяснял, как все случилось. Даруев раздумывал несколько минут, наконец принял решение:

– В кювет его!

Здесь темно, и до наступления рассвета никто не обнаружит труп. Даруев вдруг вспомнил о втором милиционере, оставшемся на посту.

– Скорее! – крикнул засуетившись. – Возвращаемся!

Рябов поднялся из кювета.

– Тот, второй! – быстро сказал Даруев. – Он поднимет тревогу!

Развернули машину и помчались по ночной дороге.

– Будем убирать? – спросил Рябов.

– Да.

– Он нас не подпустит к себе.

Все так. Милиционер клацнет затвором и прикажет им лечь на землю – до тех самых пор будут лежать, пока к милиционеру не подоспеет подмога.

– А-а, черт! – выругался Даруев.

Слишком плохо все сегодня началось, и он уже чувствовал, что операция сорвалась.

– Остановите!

– Зачем? – не понял Даруев.

– Остановите! Он нас не подпустит.

И когда Рябов выдернул из-под старого плаща винтовку, полковник понял наконец, в чем дело. Он свернул на обочину и остановился. Рябов вышел из машины. Милицейский пост был где-то совсем близко.

– Ты видишь его? – спросил Даруев сдавленным шепотом.

– Да.

Винтовка была снабжена глушителем, и потому выстрел получился совсем негромким, как хлопок. Рябов сел в машину, хлопнул дверцей.

– Едем! – сказал он.

– А милиционер?

– Он мертв.

«Волга» развернулась и помчалась к городу.

24

Непосредственно министерская работа занимала у Григорьева время до обеда. После обеда он в сопровождении охраны уезжал и уже не появлялся до утра следующего дня. В этот период он тоже занимался делами, но дела эти не совсем имели отношение к его работе в министерстве, а если быть более точным – совсем не имели. Григорьев видел, с какой калейдоскопической быстротой менялись министры: месяц назад сидели на заседании рука об руку, а сегодня смотришь – уже другие лица. Никто не вечен под луной, вот уж что правда, то правда, и Григорьев старательно выстраивал фундамент своей будущей жизни. Той жизни, где он уже не будет министром и где его лишат персональной машины, и охрану придется нанимать за собственные деньги.

Эта работа, составляющая вторую часть бурной жизни министра Григорьева, отнимала у него много, очень много времени. Он встречался с людьми, решал вопросы, пил шампанское на презентациях и каждодневно освобождался от дел ближе к полуночи.

За полчаса до полуночи он и приехал в офис к Бородину. О встрече условились заранее, и Бородин терпеливо ждал, скучающе глядя на экран телевизора. Григорьев, проходя через приемную, по-свойски подмигнул Инге:

– Нам два коньяка, малышка.

Он, похоже, был выпивши, и Инга укоризненно покачала головой, но Григорьев не заметил этого или сделал вид, что не заметил, прошел в кабинет Бородина.

Инга принесла коньяк через минуту. Бородин, хотя и не распоряжался по поводу коньяка, даже бровью не повел, и только когда Инга вышла, бросив быстрый испытующий взгляд на Григорьева, сказал:

– Я тебе последний раз предлагаю, Слава, забери ее от меня.

– А что такое? – притворно озаботился Григорьев.

– Она от рук потихоньку отбивается. У тебя с ней что – серьезно?

– А что ты называешь серьезно? – поддел приятеля Григорьев. – Сплю я с ней, Андрей, но разве это называется «серьезно»? Такое происходит часто и со многими.

– Она знает, что со многими?

– Не маленькая ведь. Наверное, знает.

– Не похоже.

– Почему ты так решил?

– Я же говорил – от рук отбивается. Баба так себя ведет, когда думает, что у нее с мужиком серьезно, что защитит он ее в случае чего.

– Защитит – кто? Я?

– Ну не я же.

Григорьев внимательно посмотрел на приятеля и понял, что тот не шутит.

– Вот стерва, – сказал, подумав. – Этак она еще концерты мне начнет устраивать.

Вспомнил их последние с Ингой встречи. Да, Бородин прав, пожалуй.

– Все, Андрюша, я – пас, – сказал Григорьев. – Сегодня же с ней распрощаюсь. – Вздохнул: – Хотя, если честно, жаль.

– Привык?

– Вроде того. Она податлива. Не испорчена еще в конец, это привлекает. – И опять вздохнул: – Ладно, к делу, Андрей.

Григорьев выпил коньяк и прикрыл глаза. Только сейчас Бородин увидел, каким усталым смотрится министр. А тот заговорил негромко, по-прежнему не открывая глаз:

– Все началось, Андрей. Комплексы пошли. Предоплата была?

– Да.

– С деньгами не тяни, не жди, пока покупатель получит комплексы. Перебрасывай суммы со счета на счет, распыляй деньги, чтоб через две недели уже и концов было не сыскать.

– Не получится.

– Почему?

– Безотзывный аккредитив. Деньгами нельзя распоряжаться, пока покупатель не подпишет акт приемки.

Григорьев раскрыл глаза.

– Это покупатель настоял на аккредитиве?

– Да.

– Вот суки, – беззлобно сказал Григорьев. – Научились нас за жабры брать.

– Ничего страшного. Двухнедельная задержка – только и всего.

– Успеешь потом деньги распылить?

– Да.

– Ну и ладно.

Бородин извлек из шкафа бутылку с коньяком, долил себе и министру.

– Проблем не будет? – спросил даже как-то буднично.

– С чем?

– С таможней.

– Нет, я разговаривал с людьми, оформят быстро.

Григорьев засмеялся:

– Пока я жив – не бойся ничего. Сбросим эти комплексы, поедем отдыхать. Как твои?

– Звонили. Говорят – нравится.

– Королеву видели?

– Нет. Но восторгов – масса.

– Да, Лондон – это что-то, – сказал Григорьев мечтательно. – Ты к своим летишь?

– Да.

– И я следом, наверное. Возьму Ингу…

Вдруг вспомнил, что с Ингой все, и загрустил.

– Не печалься, – засмеялся Бородин. – Еще кого-нибудь найдешь себе.

– Это ты наш союз разрушил! – погрозил пальцем Григорьев с шутливой серьезностью. – Ты между нами встал!

– Какого черта! – продолжал смеяться Бородин. – Мне все до лампочки. Но если ты секретарша, то в рабочее время занимайся делами, а не пребывай в грезах.

– В грезах о чем? – уточнил Григорьев.

– О том, как ее вечером затащит в свою постель сам министр.

– Этого не было! – быстро сказал Григорьев. – Мы только целовались!

– Маме ее расскажешь.

При упоминании о маме Григорьев вздохнул.

– Что, строга мама?

– Строга, – опечалился министр. – Дочурке на днях пощечин надавала.

– Инге, что ли?

– Было, – сказал Григорьев и засмеялся. – Ладно, собственник, я ее сегодня хотя бы до дома довезу.

В последний раз, Бородин развел руками – в последний, так в последний.

Григорьев и Инга спустились к машине. Охранник в левой руке держал автомат, правой распахнул перед ними дверцу. Оба – Григорьев и Инга – сели на заднее сиденье.

– Едем, – скомандовал Григорьев водителю, а тот даже не спросил куда – маршрут был знакомый: улица Мироновская, двадцать четыре.

Город уже засыпал. Машин на дороге было меньше, чем днем. На Пушкинской площади усталый гаишник что-то раздраженно выговаривал остановленному им джигиту на иномарке.

– Завтра мы не сможем встретиться, – сказал Григорьев, глядя в окно.

– Почему?

– Много дел.

Она положила свою руку на его и легонько сжала. Наверное, так выражала свое сочувствие. Много дел, устанет, бедненький.

– А послезавтра?

– Тоже не могу. У меня до конца месяца все дни расписаны. Просто кошмар.

Инга отняла руку.

– Может, вырвусь как-нибудь, – сжалился Григорьев. – Позвоню тебе.

Инга не ответила, и он обернулся наконец. Она была строга и неприступна.

– Ну, только без обид! – сказал Григорьев, внезапно раздражаясь. – Я же сказал – занят.

Свернули на Мироновскую. Водитель остановил у знакомого подъезда. Лампочка тускло освещала в мелких выбоинах асфальт. Здесь, у подъезда, охранники Григорьева никогда не выходили из своей машины.

– Так я позвоню! – поспешно сказал Григорьев.

Он всегда суетился, когда чувствовал свою неправоту.

– Хорошо, – отозвалась Инга без энтузиазма.

Она хотела развернуться и уйти без традиционного прощального поцелуя, но Григорьев ей этого не позволил, потому что не хотел, чтобы их расставание сегодня выглядело как разрыв.

Дальше по улице, в ста метрах, Рябов вышел из машины.

– Может быть, за город как-нибудь съездим? – предложил Григорьев.

Это было как обещание будущей встречи. Инга пытливо заглянула в глаза своему спутнику. «Прав был Андрей, – подумал с тоской Григорьев. – Она уже видит себя если не моей женой, то постоянной любовницей. Надо рвать. В момент. Бесповоротно». Он только подумал так, но вслух произнести не осмелился. Кто знает, что у нее на уме. Еще закатит истерику. Прямо здесь, при водителе, при охране.

Рябов потянул к себе винтовку, но замешкался на несколько мгновений, потому что мимо проехала машина, осветив его фарами.

– Знаешь, я хотела тебе сказать…

Инга шептала, и было в ее шепоте что-то такое, что Григорьев понял – объяснения не избежать.

– Я хотела тебе сказать, что слишком серьезно ко всему этому отношусь.

– К чему? – поинтересовался Григорьев, едва удерживая вздох.

– К отношениям, которые между нами сложились. Я не хочу, чтобы у нас все было невсерьез…

– Ах, как прав был Бородин!

– Я не такая, пойми.

Григорьев вскинул голову.

– Я к тебе в жены не набиваюсь, – торопливо произнесла Инга. – Но только…

Судорожно вздохнула, перевела дыхание.

– Только прошу тебя, не относись ко мне, как к игрушке. Если для тебя все это не серьезно, если ты мной тяготишься – лучше уж пусть ничего не будет. Расстанемся – и все.

Легкий ветерок шевелил ее волосы. От этих волос исходил такой умопомрачительный запах – Григорьев знал этот запах – она пользовалась каким-то чудным шампунем.

– Ну что ты такое говоришь? – сказал он мягко. – Решила, что я хочу тебя оставить?

Привлек Ингу к себе и поцеловал в губы.

Поцелуй был очень короткий и оборвался внезапно, потому что пуля попала Григорьеву в голову. Капли мозга из разбитого черепа брызнули Инге в лицо. Она сначала ничего не поняла, лишь отступила на шаг от осевшего на заплеванный асфальт Григорьева, а из машины уже торопливо выскакивали охранники. Что-то мешало Инге рассматривать происходящее, она инстинктивно провела ладонью по лицу и увидела липкую кровь на своей ладони. И тогда она закричала. Крик был истошный, в доме стал зажигаться свет, и женский голос откуда-то сверху крикнул:

– Ингочка! Дочечка! Что случилось?!

И Инга потеряла сознание.