Текст книги "Год 1943 - «переломный»"

Автор книги: Владимир Бешанов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 14 (всего у книги 34 страниц) [доступный отрывок для чтения: 14 страниц]

«Несколькими днями позднее, в конце марта, когда командный пункт армии находился уже в населенном пункте Бутово, к нам прибыл заместитель Верховного Главнокомандующего Маршал Советского Союза Г.К. Жуков. Ознакомившись с событиями предшествующих недель, он высказал порицание решению выйти на р. Днепр, принятому при наличии таких ограниченных возможностей, какими располагал Воронежский фронт во второй половине февраля. Представитель Ставки придерживался мнения, что после взятия Харькова надо было занять оборону, закрепиться. В этом случае, по мнению Г.К. Жукова, противник, перейдя в контрнаступление, был бы не в состоянии овладеть Харьковом. Досталось от него и мне за то, что исполнял недостаточно обоснованные решения, вырвался со своей армией далеко вперед. Вежливых слов он не подбирал. Но я не обиделся: сказанное им было правдой».

И правильно, как можно обидеться на такого большого начальника. «Ведь немыслимо ему сказать: «Сам дурак, а я лишь старательно выполнял подписанные тобою директивы» (все директивы Ставки заканчивались двумя подписями – И. Сталин, Г. Жуков либо И. Сталин, А. Василевский). Нарушать субординацию нельзя никоим образом, особенно если сам мечтаешь стать маршалом и иметь возможность дрючить любого, не подбирая вежливых слов и Не опасаясь в ответ схлопотать по лицу (а вот, кстати, жуковский порученец И.М. Афонин, выбившись в генералы и заразившись от шефа привычкой к рукоприкладству, получил-таки в глаз от одного майора из дивизионной разведки, но не растерялся и строптивого офицера собственноручно расстрелял). Военный человек в подобной ситуации принимает стойку «Смирно», ест глазами начальство и на каждый «загиб» реагирует однообразно-уставным: «Виноват! Исправлюсь!»

Очень многим мемуаристам запомнилась эта «неотразимая» жуковская манера общения – тому же Рокоссовскому: «Не могу умолчать о том, что по отношению к подчиненным у Жукова преобладала манера в большей степени повелевать, чем руководить. В тяжелые минуты подчиненный не мог рассчитывать на поддержку с его стороны – поддержку товарища, начальника, теплым словом, дружеским советом».

У группы армий «Юг» оставалась еще одна цель – совместно с группой армий «Центр» встречными ударами срезать курский выступ и значительно сократить линию фронта. Однако не сбылось: фельдмаршал Клюге заявил, что группа «Центр» не может принять участие в операции, да и время ушло. Как вспоминает генерал Раус, между Томаровкой и Белгородом «немецкие дивизии были вынуждены вступить в утомительную борьбу с грязью, когда пытались добраться до западного берега реки. Когда мы начали контрнаступление, земля еще была покрыта снегом, но еще до того, как армейская группа «Кемпф» вышла к верхнему течению Донца, внезапный подъем температуры привел к превращению снега в слой грязи. Все машины, кроме тех, кому посчастливилось оказаться на единственной твердой дороге из Харькова в Курск, сразу стали беспомощны. Наша пехота еще могла тащиться вперед, однако тяжелое оружие и артиллерия отставали. Даже Т-34 русских арьергардов увязли так глубоко, что мы не могли их вытащить, пока не потеплело еще больше… Хотя наши дивизии еще могли продолжать наступление, общее положение и усиливающаяся распутица сделали это нежелательным».

С нашей стороны наблюдалась такая же картина: «Необычно рано началась оттепель в районе Курска весной 1943 года. Дороги были в плохом состоянии. Размякли суглинки и чернозем. Наступила жесточайшая весенняя распутица. Лишь по шоссе Орел – Курск можно было добраться на машине до линии фронта, а вправо и влево от него с трудом пробиралась даже лошадь. Десятки тысяч людей, лошадей, множество орудий и минометов оказались отрезанными от баз снабжения. На фронте возникли осложнения с продовольственным обеспечением войск. Разумеется, о продолжении наступления и речи быть не могло».

К аналогичному выводу пришел маршал Жуков, доложивший 8 апреля свое мнение «товарищу Васильеву»: «Переход наших войск в наступление в ближайшее время считаю нецелесообразным». Ставка согласилась и дала указание о переходе к обороне.

Битва за Курскую дугу была отложена. Фронт на юге замер примерно на той линии, с которой летом 1942 года немцы начали операцию «Блау». Манштейн сумел превратить поражение в победу. Немецкие командиры продемонстрировали неоспоримое тактическое превосходство. Красная Армия была отброшена назад на 100–150 километров, ее потери за 22 дня Харьковской оборонительной операции составили 86 тысяч человек, причем 45 тысяч – более половины – безвозвратно, 322 танка, 3185 орудий и минометов, 110 самолетов. Группа армий «Юг» восстановила связь с группой «Центр», в немецких руках остался уголь Донбасса.

Гитлер был «исключительно счастлив» (кажется, предпоследний раз в жизни, последнюю радость ему доставит президент Рузвельт своими похоронами). Нацистская пресса трубила о «реванше за Сталинград». 26 офицеров и солдат танкового корпуса СС были награждены Рыцарскими крестами, Мечами и Дубовыми листьями (обошли наградами лишь «провинившегося» Хауссера). Площадь имени Дзержинского в Харькове переименовали в площадь имени дивизии «Лейбштандарт «Адольф Гитлер».

Но это была последняя победа Вермахта на Восточном фронте. Немцы не сумели (не успели?) вернуть стратегическую инициативу и перейти к третьему этапу контрнаступления – окружить и уничтожить советские войска под Курском и, по мнению Кареля, упустили тем самым свой последний шанс в войне против СССР:

«Стремительное победоносное продвижение Манштейна с Днепра к Донцу не было использовано до конца. Немецкое Верховное главнокомандование верило, будто может отложить на завтра то, что реально сегодня – и только сегодня. Таким образом, большая возможность была упущена. Немцы посадили зерно, из которого выросла катастрофа, решившая исход войны, – оставили курский выступ. Советское командование тогда освободилось от самой серьезной, со времен 1942 года, угрозы. Центральный фронт Сталина спасло чудо, сравнимое с чудом на Марне. И время в Курске начало работать на Сталина и против Гитлера… Операция «Цитадель» против Курского выступа началась спустя сто одиннадцать дней. Из-за этих ста одиннадцати дней немцы проиграли войну».

Однако и Сталин, имея реальную возможность разгромить все южное крыло противника, выйти к Днепру и Крыму, упустил шанс закончить войну годом раньше и ворваться в Европу с «освободительной миссией» до высадки западных союзников в Нормандии.

«ИЗЛИШНИЕ» ОПЕРАЦИИ

Имелись ли у Красной Армии возможности и силы для реализации плана окружения группы армий «А»? Однозначно – имелись. В январе 1943 года, в то время как 25 дивизий Южного фронта лобовыми атаками пытались прорваться к Ростову, 29 расчетных дивизий и более 500 танков «разбивали осаду города Ленинграда», а 44 дивизии Донского фронта при поддержке огромного количества артиллерии штурмовали «Сталинградскую крепость».

Снова «Кольцо»

Споры о необходимости операции «Кольцо» начались еще в стадии ее разработки и продолжаются до сих пор. Маршал Василевский сообщает, что в начале декабря 1942 года мнения по этому поводу имелись разные, «согласно одному из них, мы должны были прекратить действия по ликвидации осажденной армии Паулюса, оставив вокруг нее охранные войска, поскольку она якобы не представляла угрозы, являлась вроде «зайца на привязи», а все наши основные войска немедленно двинуть на Ростов-на-Дону, чтобы отрезать пути отхода фашистским войскам на Северном Кавказе. Это, по мнению авторов предложения, принесло бы нам большие выгоды, образовав на Северном Кавказе второй крупный «котел» для находившихся там неприятельских войск». Сталин отверг это предложение. Как объясняет Василевский, на том основании, что немецкая группировка под Сталинградом хоть и была ослаблена, но «располагала мощной боевой техникой» и была далеко еще «не лишена боеспособности. Недооценивать ее, особенно в начале декабря, было ни в коем случае нельзя».

Так то ж в декабре, когда еще существовала вероятность помощи извне. Однако после неудачной попытки Гота прорваться к Сталинграду, по признанию Паулюса, «рухнула всякая возможность освобождения из котла»…

«Если когда-либо с конца ноября имелась возможность спасти 6-ю армию, то это было 19 декабря, – подтверждает Манштейн. – То, что происходило в котле под Сталинградом после того, как застопорилось наступление 4-й танковой армии с целью деблокирования, фактически было агонией 6-й армии… Через несколько недель после начала советского наступления уже стало ясно, что 6-я армия будет окончательно потеряна и что в общем плане операций ее единственной задачей может стать сковывание возможно более крупных сил противника в течение возможно более долгого времени. Эту задачу храбрая 6-я армия выполнила до конца, ради ее выполнения она пожертвовала собой». А советское командование действовало в духе пожеланий немецкого командования, бросив на добивание Паулюса почти полмиллиона солдат и массу боевой техники, вместо того чтобы использовать эти силы в большой излучине Дона.

Американский военный атташе полковник Парк считал, что «немцы поступили чертовски ловко, дав себя окружить в Сталинграде и сковав таким образом огромные силы русских, что причинит русским массу осложнений».

По мнению маршалов Еременко, Малиновского, Чуйкова, немецких генералов, возиться с 6-й армией в январе 1943 года не имело никакого оперативного смысла. Сталинградскую группировку немцев уже невозможно было освободить ни ударом извне, ни путем самостоятельного прорыва на запад. На что мог рассчитывать Паулюс? На пресловутый воздушный мост? Ответственные за его «строительство» генералы Рихтгофен и Фибинг с самого начала сознавали утопичность проекта, но тогда представлялось, что спасение еще возможно; Паулюс, имея 15-суточный запас продовольствия, должен был продержаться всего лишь две-три недели до подхода деблокирующей группировки.

Для снабжения 6-й армии по воздуху немцы наскребли 320 транспортников Ju-52, способных перевозить до двух тонн грузов, 40 учебных Ju-86 и 190 самолетов He-111. Самолеты Ju-52 могли быть использованы только с аэродромов, расположенных не дальше 300 километров от цели. He-111 имел достаточный радиус полета, но его практическая грузоподъемность едва превышала одну тонну. Имевшиеся в небольшом количестве крупные транспортные самолеты вроде четырехмоторных «фокке-вульфов» вскоре выбыли из строя по техническим причинам.

Минимальные потребности 6-й армии составляли 500 тонн грузов в день. Для их доставки необходимо было иметь не менее сотни «юнкерсов», которые совершали бы по два рейса ежедневно. Теоретически. На практике в первую неделю работы воздушного моста, начиная с 23 ноября, грузопоток составлял лишь 32 самолета в день. В среднем на аэродром в Питомнике приземлялось каждый день 44 машины. Наибольшего успеха удалось добиться 19 декабря, когда в «котле» приземлились 154 самолета.

Авиационным экипажам пришлось столкнуться с рядом трудностей: длительные полеты туда и обратно над расположением противника, зенитный обстрел и нападения истребителей при взлете и посадке, артиллерийско-минометный огонь по аэродромам, обледенение самолетов в воздухе и сильные снежные бураны. Все это привело к тому, что «авиация потеряла под Сталинградом 488 самолетов и около 1000 человек из состава их экипажей! Несмотря на это, все же не удалось доставить 6-й армии хотя бы приблизительно то, в чем она особенно остро нуждалась».

Чем дальше уходил на запад фронт, тем труднее становилось снабжать «сидельцев». Сильнейший удар системе воздушного снабжения был нанесен с потерей аэродромов в Тацинской и Морозовске. С этого момента немецкие транспортники летали от Сальска и Зверева, на пределе своей дальности, представляя великолепную цель для сил советской ПВО. Если в декабре среднесуточная доставка грузов по воздуху равнялась 105 тоннам, то в середине января она упала до 60–80 тонн. Судьба 6-й армии была решена.

Полковник Динглер из штаба 3-й мотодивизии вспоминал: «Нам не хватало всего: не хватало хлеба, снарядов, а главное – горючего. Пока было горючее, мы не могли замерзнуть, а наше снабжение, пусть даже в таких ограниченных масштабах, было обеспечено… До Рождества 1942 года войскам выдавалось по 100 граммов хлеба в день на человека, а после Рождества этот паек был сокращен до 50 граммов. Позднее по 50 граммов хлеба получали лишь те части, которые непосредственно вели боевые действия… Остальные питались только жидким супом, который старались сделать более крепким, вываривая лошадиные кости. На Рождество командование армии разрешило зарезать 4 тысячи лошадей. Моя дивизия, будучи моторизованной, не имела лошадей и поэтому оказалась в очень невыгодном положении – мы получали конину строго по норме. Пехотным частям было легче: ведь они всегда могли «незаконно» зарезать несколько лошадей».

Резко возросло число обморожений, и уже с середины декабря стали наблюдаться случаи смерти от истощения. Постоянное недоедание, переохлаждение, переутомление, нервное напряжение снижали сопротивляемость организма к инфекциям. Вслед за голодом последовали вспышки дизентерии, гепатита, сыпного тифа.

Немецкие дивизии на глазах теряли боеспособность. Возможно, Василевский об этом не знал, но товарищ Берия был в курсе, регулярно получая донесения управления особых отделов:

«По утверждению военнопленных, 376-я дивизия располагала по 15 снарядов на каждое 105-мм орудие, 600 патронами на пулемет, по 100–120 патронов на солдата. В течение последних дней перед пленением Людвиг и Вильникер поступление боеприпасов не наблюдали. Горючего дивизия почти не имеет… Из-за острой нехватки продовольствия солдаты окруженной немецкой группировки испытывают голод… 4.12 хлеба было выдано лишь по 75 г. С 5.12 стали выдавать только по одному котелку похлебки на 3-х человек. Солдаты указанной дивизии крайне истощены, настроение у всех подавленное и тяжелое. Многие болеют, имеются обмороженные».

6 января Паулюс докладывал в ОКХ: «Армия голодает и мерзнет. Солдаты раздеты, разуты, а танки превратились в груду бесполезного металла». Еще через десять дней он писал: «Во всей армии не найдется ни одного здорового человека. Самый здоровый по меньшей мере обморожен». Несколько заметок о состоянии немецкой армии перед операцией «Кольцо»: «В свободное от несения службы время солдаты неподвижно лежали в землянках, дабы сберечь энергию, и выходили наружу с мучительной неохотой, да и то лишь для того, чтобы справить нужду. Ослабевшие от недоедания люди часто впадали в беспамятство. Холод замедлял как общую жизнедеятельность организма, так и активность мозга… Недоедание приводило не только к апатии. Многие впадали в бредовое состояние, слышали потусторонние голоса и вели себя соответственно, что было опасно для окружающих. Сейчас невозможно подсчитать случаи самоубийств, причиной которых стало перенапряжение физических и духовных сил. Одни метались на своих кроватях, мучимые бредовыми видениями, другие дико выли и сотрясались в рыданиях. Некоторых приходилось успокаивать силой. Солдаты боялись сумасшествия, как заразной болезни, но еще большая тревога овладевала ими, если у кого-то начинали чернеть губы».

Генерал Р.Я. Малиновский 11 января, давая интервью иностранным корреспондентам, уверенно заявил: «Сталинград – это лагерь вооруженных военнопленных. Положение его безнадежно». В сложившейся ситуации с военной точки зрения гораздо перспективнее была задача «закупоривания» ростовской горловины. «После разгрома группы Манштейна, – писал в дневнике генерал Еременко, – следовало, как и предлагал штаб Сталинградского фронта, не атаковать окруженных, а задушить блокадой, они бы продержались не больше одного месяца, а Донской фронт направить по правому берегу Дона на Шахты, Ростов. В итоге получился бы удар трех фронтов: Воронежского, Юго-Западного и Донского. Он был бы исключительно сильным, закрыл бы, как в ловушке, всю группировку противника на Северном Кавказе… Решение о наступлении Южного фронта на Ростов неверно еще и потому, что оно было фронтальным, мы выталкивали противника». Именно этого больше всего опасался Манштейн.

А армию Паулюса «надо было всемерно беречь (вплоть до того, чтобы иногда смотреть сквозь пальцы на Ю-52, совершающие посадку на аэродромах Гумрак и Питомник). Деться войскам Паулюса было некуда…».

«Почему русские решили перейти в наступление, не дожидаясь, пока котел развалится сам по себе, – удивлялся генерал Цейтцлер, – известно только русским генералам».

У Сталина были свои соображения, которые он изложил в беседе с В.И. Чуйковым летом 1952 года: «Рисковать нельзя было. Народ очень ждал победы!» Таким образом, в январе 1943 года бои в Сталинграде носили не столько военный, сколько символический характер. Что ж, возможно, Верховный, рассуждая как политический лидер, был прав, а еще ему самому нужна была победа убедительная, «чистая» Победа с большой буквы.

Это была личная победа Сталина, реставрировавшая поблекший образ «великого вождя, учителя и друга всех трудящихся». После Сталинграда вновь в полный голос зазвучали старые песни на новый лад: о «сталинской стратегии», о «сталинском военном гении», о новой «сталинской тактике маневрирования» и «Каннах XX века».

«Мудрый полководец, с именем которого на устах шли в бой советские воины, предвидел развитие хода событий и подчинил своей стальной воле ход гигантского сражения… Это была самая выдающаяся победа в истории великих войн. Битва за Сталинград – венец военного искусства; она явила новый пример совершенства передовой советской военной науки. Одержанная здесь историческая победа – яркое торжество сталинской стратегии и тактики, торжество гениального плана и мудрого предвидения гениального полководца, проницательно раскрывшего замыслы врага и использовавшего слабости его авантюристической стратегии…

Мировая история еще не знала такой военной катастрофы, какую потерпели немцы под Сталинградом. Все известные ранее случаи окружения и разгрома окруженного противника не могут идти ни в какое сравнение со Сталинградской победой советских войск, осуществивших под гениальным руководством И.В. Сталина гигантские стратегические «Канны».

Все поражения 1941 и 1942 годов оказались частью хитроумного плана, разработанного лично Сталиным в рамках сталинского же «учения о контрнаступлении».

Даже Гитлер снял шляпу, заявив в разговоре с Риббентропом: «Любой другой народ после сокрушительных ударов, полученных в 1941–1942 годах, вне всякого сомнения, оказался бы сломленным. Если с Россией этого не случилось, то своей победой русский народ обязан только железной Твердости этого человека, несгибаемый героизм и воля которого и привели народ к продолжению сопротивления. Сталин – это мой самый крупный противник как в мировоззренческом, так и в военном отношении. Если он когда-нибудь окажется в моих руках, я окажу ему подобающее уважение и предоставлю самый лучший замок в Германии… Создание Красной Армии – грандиозное дело, а сам Сталин, несомненно, – историческая личность огромного масштаба».

Все верно. Сталин создал советскую систему, и никто лучше не знал, как она работает. Ушел творец – рухнула система. В тоталитарном государстве вечные проблемы с преемственностью.

6 марта 1943 года великий и проницательный полководец, «мудро» заманивший немцев к Москве, Волге и Баку, позволил Президиуму Верховного Совета присвоить себе звание Маршала Советского Союза и сменил вышедший из моды френч на военный китель.

Это была победа Красной Армии, продемонстрировавшей всему миру свою боеспособность, умение проводить стратегические наступательные операции, в ходе которых удалось окружить и уничтожить сильнейшую армию Вермахта, разгромить и надолго вывести из борьбы союзников Германии, освободить от немецкой оккупации обширные территории страны. Западный историк пишет: «Трудно себе представить английскую или американскую армию, выигравшую в 1942 году битву под Сталинградом… Красная Армия стала грозным противником».

(Неоспоримый факт. Заваливать немцев трупами своих солдат союзники не могли себе позволить, да и не было у них четырехсот дивизий, бить качеством – еще не умели. Для примера можно вспомнить анекдотический случай из истории операции «Хаско». К высадке на Сицилию готовились 8-я английская и 7-я американская армии – почти полмиллиона человек при поддержке 4328 боевых самолетов. На острове находилась 9-я итальянская армия, имевшая 9 дивизий, в том числе 6 считавшихся мало боеспособными соединений береговой обороны, никогда не нюхавших пороху. В ходе подготовки операции англо-американская группа планирования пришла к заключению, что в случае заблаговременной переброски на Сицилию немецких войск успех высадки будет вероятен нулю, о чем главнокомандующий генерал Дуайт Эйзенхауэр в начале апреля 1943 года поставил в известность политическое руководство, заявив, что операция «будет иметь мало шансов на успех, если в районе вторжения окажется значительное количество вооруженных и полностью боеспособных немецких сухопутных войск… Под «значительным количеством» следует подразумевать наличие более двух немецких дивизий». Черчилль буквально осатанел от такой сверхосторожности стратегов и в ответ разразился издевательским меморандумом:

«Если присутствие двух немецких дивизий считается решающим фактором для отказа от любых операций наступательного характера для миллиона человек, находящихся ныне в Северной Африке, то трудно себе представить, каким образом можно продолжать эту войну. Затрачены месяцы подготовки, в избытке имеются военно-морские и военно-воздушные силы, и все-таки каких-то двух немецких дивизий оказывается достаточно, чтобы все пошло прахом… Я полагаю, что начальники штабов не станут руководствоваться подобными пораженческими идеями малодушных людей, от кого бы они ни исходили…

Мы заявили русским, что в связи с подготовкой к операции «Хаско» не сможем посылать им военные материалы с северными конвоями, а теперь отказываемся от «Хаски» только потому, что по соседству, видите ли, оказываются две немецкие дивизии. Я просто не могу себе представить, что подумает об этом Сталин, который имеет, перед собой на фронте 185 немецких дивизий».

В июне союзники решились на высадку, и, к счастью, на Сицилии оказалось только две немецкие дивизии.)

Это была победа народа, пережившего неимоверные лишения и разочарования, пока «мудрый полководец» развивал «передовую советскую науку», народа, обреченного свихнувшейся на почве нацизма «расой господ» на рабство и уничтожение и потому сделавшего в 1942 году окончательный выбор в пользу «своего дракона».

«В России не было бурного ликования, но она была счастлива, – вспоминает Александр Верт, – впервые с начала войны по-настоящему счастлива. Теперь все были уверены в победе. Люди были переполнены чувством глубокой, хотя и сдержанной национальной гордости. Теперь наконец стало ясно, что все страдания, все невзгоды и потери были не напрасны. И все испытывали глубокое удовлетворение, что немцы объявили трехдневный траур – это было унижение, которое немецкое правительство и немецкий народ вполне заслужили».

Это была победа антигитлеровской коалиции, тем более «изумительная», по оценке западных союзников, что еще совсем недавно Советский Союз стоял, казалось, у самого края пропасти. Поражение Вермахта стало потрясением для всего рейха и ударом по престижу. Нейтралы и сателлиты Германии все больше теряли доверие к гитлеровской стратегии. Италия была на грани выхода из войны.

Как отметил генерал фон Бутлар: «Германия не просто проиграла битву и потеряла испытанную в боях армию, она потеряла ту славу, которую она приобрела в начале войны и которая уже начала меркнуть в боях под Москвой зимой 1941 года. Это была потеря, которая в самом скором времени должна была исключительно отрицательно повлиять на весь ход войны и в первую очередь поколебать внешнеполитические позиции Германии».

Сталинград стал символом перелома в войне. После поражения немцев под Сталинградом для всех стало понятно, что окончательная победа над Третьим рейхом – лишь вопрос времени.

Тем не менее в январе 1943 года 1-я танковая армия противника смогла в полном порядке оставить Северный Кавказ, что аукнулось нам в марте под Харьковом. Донской фронт в боях по ликвидации сталинградского котла потерял 40 тысяч убитыми и 123 тысячи ранеными. После такого кровопускания 24-я и 57.-я армии были расформированы, полевые управления 62, 66-й и 64-й армий, сдав остатки своих войск более боеспособным объединениям, были выведены в резерв Ставки и включены в состав Сталинградской группы войск генерал-лейтенанта К.П. Трубникова. 21-я и 65-я армии отправились воевать на новом направлении, но Манштейн их перед своим фронтом так и не увидел.

Решая «проблему Паулюса», Сталин предпочел перестраховаться, и это вполне понятно, учитывая и тот факт, что полное уничтожение немецкой армии само по себе являлось мировой сенсацией. Однако в дальнейшем, после убедительных побед на Верхнем Дону и территориальных успехов на Северном Кавказе, Верховный, убедив себя, что враг надломлен и помышляет только о бегстве, кинулся в другую крайность. Он решил разгромить всю группу армий «Юг». Цель хоть и ставилась с большим размахом, но была вполне достижима, учитывая тогдашнее состояние немецких войск и отсутствие у Вермахта резервов, а также возможность использования на юге высвобождавшихся армий Донского фронта. Но Сталину и его полководцам этого показалось мало. Поэтому, как сообщает маршал Василевский, в начале февраля «созрело еще одно решение: помимо операции на юге, провести ряд крупных наступательных операций, связанных единым стратегическим замыслом и планом», и разгромить группу армий «Центр», а заодно и одновременно – группу армий «Север».

Генерал-фельдмаршал Шлиффен треть жизни потратил на разработку своего знаменитого плана, но не дожил до его реализации. В предсмертном бреду, пытаясь вдолбить своим преемникам главную мысль, он не переставал повторять: «Нельзя быть достаточно сильным в решающем пункте». Сталин предпочел быть сильным везде. Если в январе он кавказскому «журавлю» предпочел сталинградскую «синицу», то в феврале погнался сразу за тремя «зайцами».

«Полярная звезда»

В духе «созревших решений» к разгрому 43 дивизий группы армий «Север», которой командовал генерал-фельдмаршал Георг фон Кюхлер, намечалось привлечь войска Ленинградского, Волховского и Северо-Западного фронтов. Согласно плану, главный удар наносили войска левого крыла Северо-Западного фронта. Первым делом намечалось концентрическими ударами изолировать и уничтожить демянскую группировку противника. Одновременно войска Ленинградского и Волховского фронтов должны были ликвидировать Мгинский выступ. На втором этапе, после прорыва немецкой обороны южнее озера Ильмень, специально созданной Особой группе войск предстояло нанести мощный удар в северо-западном направлении, выйти в район Дно – Порхов – Луга, освободить Псков и перерезать коммуникации группы армий «Север». Войскам правого крыла Северо-Западного фронта после овладения Старой Руссой предстояло во взаимодействии с 52-й армией Волховского фронта взять Новгород. Особой группе в это время предписывалось стремительно овладеть районом Кингисепп – Нарва и отсечь немцам пути отхода в Эстонию. После чего оставалось «уничтожить волховскую и ленинградскую группировки», собрать трофеи и создать предпосылки для выхода в Прибалтику.

«Оперативный замысел был интересен и обещал успех», – оценивает план маршал Н.Н. Воронов.

«Замысел был великолепный… – вспоминает маршал М.Е. Катуков. – Замысел этот по-настоящему увлек всех нас…»

Это оперативное великолепие получило кодовое наименование «Полярная звезда». Согласно директивам Ставки фронтам от 1 февраля операцию следовало начать 8 февраля, но «гладко было на бумаге». Так совпало, что именно 1 февраля командующий 16-й немецкой армией получил «добро» на оставление демянского «мешка», приступить к ретираде предполагалось в середине месяца.

Операция на окружение мгинско-синявинской группировки началась 10 февраля. Войскам Ленинградского и Волховского фронтов, атаковавших позиции 18-й немецкой армии, удалось добиться некоторых территориальных успехов – продвижение составило 3–4 километра, – но на этом дело и закончилось. Командовавший Волховским фронтом генерал М.А. Мерецков по устоявшейся привычке превращать собственные неудачи в победы доложил, что ему удалось «отвлечь на себя фашистские войска, предназначенные для прорыва к Шлиссельбургу». Командование группы армий «Север» в тот момент меньше всего думало о Шлиссельбурге, поскольку в районе Демянска перешли в наступление войска Северо-Западного фронта.

Демянский выступ возник в 1941 году, когда эту важную позицию на Валдайской возвышенности занял 2-й армейский корпус 16-й немецкой армии. В начале февраля 1942 года в ходе зимнего наступления Красной Армии войска Северо-Западного фронта – тогда им командовал генерал-лейтенант П.А. Курочкин – сумели окружить в районе Демянска шесть дивизий, впервые организовав для немцев натуральный «котел». Однако, в отличие от советских войск, державшихся в подобных ситуациях считанные дни, противник и не подумал взрывать технику и разбиваться на мелкие группы с целью просочиться к своим, а намертво встал в оборону. Силами транспортных эскадрилий Люфтваффе, совершивших за два с половиной месяца 14 500 вылетов, было организовано надежное снабжение, а в апреле встречными ударами в районе Рамушева был пробит коридор шириной 6–8 километров, через который была восстановлена связь окруженцев с основным немецким рубежом на реке Ловать. Все попытки войск Северо-Западного фронта восстановить положение и ликвидировать вражескую группировку закончились неудачей, и в мае месяце, потеряв убитыми и ранеными 245 тысяч человек, генерал Курочкин вынужден был прекратить операцию..

В начале февраля 1943 года войскам Северо-Западного фронта (1-я ударная, 27, 11, 34, 53-я общевойсковые армии – 28 стрелковых и воздушно-десантных дивизий, 17 стрелковых и 3 танковые бригады, всего 327 тысяч человек) на этом направлении по-прежнему противостояла 16-я армия под командованием генерала Эрнста Буша (15 дивизий, в том числе одна охранная, одна моторизованная и ни одной танковой, впрочем, их не было во всей группе армий «Север»). Непосредственно в «мешке» находились 12 дивизий – около 100 тысяч солдат и офицеров. Обороной в районе Демянска руководил командир 2-го армейского корпуса генерал Лаукс.