332 500 произведений, 24 800 авторов.

Электронная библиотека книг » Владимир Спектр » Русский жиголо » Текст книги (страница 11)
Русский жиголо
  • Текст добавлен: 9 октября 2016, 02:06

Текст книги "Русский жиголо"


Автор книги: Владимир Спектр






сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 15 страниц)

23

Я впадаю в легкий ступор и уныло и в то же время ошалело таращусь на этого лысого придурка.

«Неужели опять сокурсник, одноклассник или что-нибудь в этом роде? – думаю я, тут же отметая эту возможность. – Не может быть. Он очевидно старше. И почему в Лондоне? Так кто же это такой? И как этот придурок догадался, что я его соотечественник? На лбу у меня это точно не написано, слава богу, хоть одним-единственным моим достижением на сегодняшний день является внешность и чувство стиля. Я всегда выгляжу как парень с картинки, я всегда больше похож на северного итальянца, чем на измученного бытом Селивана…»

Словно прочитав мои мысли, лысый представляется:

– Тимофей, – и протягивает мне руку.

Я с опаской поглядываю на нее, руки не подаю и вместо ответного представления спрашиваю:

– Мы знакомы?

Тимофей улыбается, вернее, вымучивает кривую ухмылку, обнажающую мелкие желтые зубы:

– Нет, – и убирает свою кривоватую лапу.

– Тогда простите, но у меня сейчас не так много времени, – говорю я и собираюсь подняться.

Места мало, я хочу выйти из-за стола, но надо, чтобы этот лысый тоже поднялся и пропустил меня.

– Мы не знакомы, – говорит он негромко, даже и не пытаясь привстать, – но это лишь пока. Я вот, например, тебя уже охуенно хорошо знаю. Так что, как бы ты ни торопился, Филипп, все же придется немного задержаться.

– Откуда вам известно мое имя? – наверное, я выгляжу немного испугано, но что тут поделаешь, не каждый же день в чужой стране вас достают мерзкого вида лысеющие земляки-незнакомцы.

– По роду деятельности я многое знаю, – лысый снова усмехается и продолжает, – ты только не волнуйся так, а? Все в порядке. Здесь такое неудобное место. Не покурить, не выпить. Давай переползем в паб и ебанем пивка, а?

«Ага! Делать мне больше нечего, как с такими вот маньяками по пабам шататься!»

– Извините, у меня действительно практически нет времени. Говорите, что вам нужно, и разойдемся. Я слушаю.

– Ого! – Тимофей разводит руками, словно удивляясь. – А я и не ожидал, что ты такой борзый. Можешь за себя постоять, да, парень? Да?!

Последнее слово он практически выкрикивает, злобно и пронзительно, сидящие за соседним столиком туристы оборачиваются в нашу сторону.

Тимофей машет им рукой и криво улыбается:

– Hi!

Он снова поворачивается ко мне:

– Все это херня. Делать тебе сейчас абсолютно нечего: и мамочка твоя никак трубку не берет, и идти тебе особенно некуда. Так что ты уж не откажи в любезности, пообщайся со мной. Заметь, пока что я просто прошу, и это общение в итоге может иметь положительные результаты для нас обоих, а не только для меня одного.

– Да кто вы такой-то? – спрашиваю я, возможно, чересчур истерично.

– Скажем так, я представляю интересы государства. Нашего великого, могучего государства. Рассеи-матушки. Сечешь фишку?

На этой фразе меня просто озноб пробирает.

– Сечешь, а, парень? – лысый кривится и продолжает: – Если бы мы находились в Москве, то я, безусловно, предъявил бы тебе ксиву, может, просто вызвал бы тебя, мудилу, повесткой и пообщался бы в кабинете, но здесь, увы, а может быть, к счастью, к твоему, бля, счастью, Филиппок, здесь это невозможно. Да и, наверное, лучше вот так, без официоза, просто поболтать о том о сем, да?

«Ага, – думаю я лихорадочно, – лысый урод и вправду похож на мента. Или на гэбиста. Что же за дерьмо такое? В чем дело, неужели это как-то может быть связано с моими маленькими грешками? Вряд ли, вряд ли, делать им больше нечего как только тащиться за мной в Англию, чтобы припомнить, что я когда-то кому-то намутил немного „первого“».

Тем временем Тимофей поднимается со стула:

– На той стороне улицы есть прекрасное местечко. Пойдем выпьем и покалякаем.

Он просто поднимается и уходит, не торопясь, но и не оборачиваясь с целью проверить, следую ли за ним я. Он просто уверен, что я иду за ним. Да, в этом он прав, не знаю, в чем тут дело, куколка, но я веду себя, словно зомби, поднимаюсь и двигаюсь вслед за ним в сторону выхода.

На улице солнце и толпы туристов, а в пабе «Black Rose» безлюдно, сумрачно, грязно и отчего-то сыро, вдоль столов стоят такие грубые деревянные скамейки, словно в дрянной немецкой пивной. Тимофей заказывает Guinness.

– Что за вопрос?! – почти кричу я, но он не реагирует, курит и смотрит в сторону, пока не получает свою пинту.

– Что вы хотели? – снова спрашиваю я, но лысый молчит, целиком погрузившись в процесс потребления пива.

Я ничего не заказываю, я сижу молча напротив и стараюсь выглядеть спокойно, хотя, наверное, у меня не особенно получается.

Наконец, Тимофей прерывается, ставит уже на три четверти пустую кружку на грязный стол, утирает тыльной стороной ладони губы и говорит:

– Диета, да? – и тут же, не дожидаясь ответа, присасывается к кружке снова.

Он опустошает ее за какие-то считанные секунды и требует повторения, а я все это время сижу молча, в каком-то нервном оцепенении разглядывая нового знакомого.

Он не нравится мне все больше и больше, и, видимо, в какой-то момент он ловит на себе мой недовольный взгляд, потому что улыбается, теперь уже нагло и во весь рот, не стесняясь. На меня веет прокислым пивным духом и еще чем-то абсолютно неудобоваримым, я замечаю, что во рту у него не хватает зубов. Я морщусь.

– Я ведь тоже сидел на диете, – говорит Тимофей, – когда у меня язву-то обнаружили. Тяжело. Ни ебнуть, ни закусить. И, знаешь, ни хуя не помогало. Мне тогда один знающий человек, военный хирург, между прочим, мы с ним в Сочах еще познакомились, вместе бабцов там ебали да черноте рыла крушили, ну, не важно, короче, он мне посоветовал, значит, такую тему – пол-литра водки и батон хлеба со сливочным маслом. Такая, нах, диета! И вот, все как рукой сняло!

Он подмигивает мне, снова протирает губы, но не очень тщательно, в уголках остается белесая пена, откидывается на жесткую деревянную спинку скамьи, закидывает ногу на ногу и закуривает:

– Ох, полегчало.

– Похмелье? – уточняю я, чтобы хоть что-то сказать.

– Ну да, – кивает Тимофей, – вчера немного повеселились. С атташе.

– Ага.

– Знаешь, как обычно это бывает. Сначала немного пива и разговоры с нужными людьми, потом эти нужные куда-то соскакивают и идет виски, а потом шлюхи и еще виски, откуда-то появляется порошок, а потом уже вообще никто ничего не помнит, – он трясет головой.

– Ага, – повторяю я.

– Значит так. Ближе к делу, да, Филипп? – улыбается своей отвратительной улыбкой мой новый знакомый.

– Да, – голос мой немного дрожит, но я все же надеюсь, что это не очень заметно, – интересно все же, что вам нужно от меня?

– Не хочешь, кстати, нюхнуть? У меня еще с ночи осталось…

– Я не употребляю.

– Да, да, – говорит Тимофей и разражается пугающим, крякающим каким-то смехом, – правильно, я тоже. Но кокос – отличный, просто сказка, в Москве такого не встретишь.

– Я не употребляю, я даже не знаю, о чем вы…

– Вот заладил, – он снова смеется, отвратительно рыгая мне прямо в лицо, – пиздабол!

Я молча жду, когда он успокоится.

– Видишь, какая лажа, – наконец говорит Тимофей, – от тебя, в общем-то, нам ничего и не нужно.

– Тогда в чем же дело?

– А в том, что у родного государства много вопросов накопилось к известной тебе Веронике Павловне Кузнецовой.

«Ага. Вот оно. Так я и думал. Были у меня смутные подозрения. Все из-за этой сучки Вероники. Нет, ну надо же, теперь еще ее говно мне расхлебывать!» – думается мне.

Но вместо этого я говорю:

– И чем же я могу вам помочь? Почему бы вам не обратиться к ней непосредственно напрямую?

– Не все так просто, – Тимофей хмурится и наклоняется над столом, приближаясь ко мне почти вплотную. – Мы ее, конечно, вызовем. – Он делает паузу. Я тоже молчу, жду продолжения. – Вызовем и потолкуем. Когда надо будет. Когда вон там решат, – он поднимает крючковатый палец кверху, указывая в грязно-бежевый потолок паба. – А покамест нам, значит, нужна твоя помощь.

«Вот это здорово! Придурки из органов хотят, чтобы я стучал на свою же подругу, на ту, которая, может быть, рано или поздно станет моей судьбой, матерью моего ребенка! Да они охуели! И потом, в конце концов, неизвестно ведь, органы это или конкуренты. По-любому, дело, наверное, заказное, но от этого не менее серьезное», – думаю.

– Ну и? – подбадривает меня Тимофей.

– Что? – я изображаю полного идиота.

– Ты мог бы помочь нам, естественно, не бесплатно.

– Ого! С каких это пор государство платит? Ведь это же просто долг любого гражданина!

Лицо Тимофея внезапно наливается кровью. Он наклоняется еще ближе, почти прислоняется ко мне и выдыхает зло:

– Не юродствуй. Не юродствуй, бля! Не ерничай, бля! Наши отцы да деды не за то воевали, чтобы ты тут в этих ебаных английских кулуарах нос свой сопливый воротил. Не за стакан гиннеса они воевали, понял? Не за полграмма кокса пополам с фенамином, втыкаешь? Я тебе говорю тему, ясно? Важную, бля, тему. А во всех важных темах есть заинтересованная сторона, да? Сторона с неограниченными возможностями, ну, ты в курсе, не маленький. Речь может идти об очень приличном баблосе.

Он переводит дух и снова откидывается на спинку. Бросает в пепельницу изжеванный окурок и тут же прикуривает новую сигарету.

– Что же я должен делать?

– А ничего такого, – затяжки Тимофей делает глубокие и частые, сигарета уже скурена до середины, – да ниче не надо делать, прикинь?

Он снова смеется, гогочет, словно старая дряхлая утка, нет, скорее, как гусь, старый, больной гусь, гогочет, а потом снова резко умолкает, мутно глядит на меня с мгновение и продолжает:

– Просто надо отвечать на некоторые наши вопросы, следить за перемещениями, встречами, попытаться найти кое-какие документы. Ничего особенного.

– А если я откажусь?

– Ну! – восклицает лысый и поднимает руку, подзывая официантку, – ты же знаешь. Был бы человек, а статья найдется. Мы пока только немного посмотрели, пробили тебя по своим каналам, а уже нашли кое-что. Ты ведь в клубном мире крутишься. Nightlife, бля. «It's a first day, la, la, la!» Наркотики, проституция и все такое.

– Что за ерунда? Я занимаюсь клубным промоушеном. Я организовываю вечеринки, и все. Это легальный бизнес. Никакого отношения ни к торговле наркотиками, ни к проституции я не имею.

– Ага, точно, не имеешь. Просто балуешься немного. И не надо на меня так глядеть, кабы у тебя, бля, гляделки вдруг не лопнули. В наше время никто ни от чего не застрахован. Сам знаешь, примут с какой-нибудь херней, потом век не отмоешься… Ты, кстати, как? Не хочешь? – он кивает в сторону сортира и на мгновенье замолкает, тушит окурок и сразу же прикуривает следующую сигарету. – Да к чему все это? Ты что же, отказываешься?

Взгляд лысого, колючий и злой, рентгеном впирается прямо в мои глаза. Я невольно отвожу их, прячу, перевожу на стену с облупившейся светло-голубой краской, ищу хоть какую-нибудь дерьмовую картинку, чтобы зацепиться за нее, лишь бы не смотреть на лысого.

– Я не отказываюсь, – наконец выдавливаю я, – но и не соглашаюсь. Я думаю.

– А ты думай активнее! – почти кричит лысый. – Шевели мозгами-то! Напрягай извилины! Ты знаешь, какие тут люди играют? Если есть деньги, то решить по человечку вопрос, закрыть его, это не проблема. Даже не тема. Особенно если человечек так, пустое место. – Для пущей убедительности он показывает на пальцах, какой я маленький человечек. – Не стоит лезть под поезд, под каток, бля, сечешь? Нам про твою житуху блядскую, про то, сколько стоят для любой, бля, почтенной богатой старушки твои услуги, все известно, дружище, ага!

Мне настолько не по себе, что я решаю плюнуть на все и соскочить с диеты, выпить бокал пива. Поднимаю руку.

– Правильно, – поощряет меня Тимофей, – к черту эти диеты! Давай ебанем за знакомство.

Подходит унылая официантка в возрасте и грязном фартуке. Тимофей заказывает два двойных виски.

– Я хотел пива, – вяло сопротивляюсь я.

– Хотел пива, а в твоем положении лучше принять вискарика, – голос у Тимофея почти сочувственный. – Крепкий алкоголь хорошо прочищает мозги.

– Ну, и о каких суммах речь идет? – спрашиваю я, так просто, чтобы не молчать.

– Все зависит от того, как сильно ты нам поможешь. Ну, для начала могу тебе пару штучек одолжить. Так, на первое время, а там поглядим, как оно пойдет, – на этих словах лысый запускает руку в карман своих штанов и вытаскивает скомканные стофунтовые бумажки. – Вот, – говорит он, кидая деньги на стол, залитый пивом, – вот, посчитай-ка.

Я насчитываю всего тысячу двести двадцать фунтов.

– Ну, сколько есть, – пожимает плечами Тимофей, – говорю же, погуляли вчера неплохо. Да ты бери, бери, хули думать.

Неуверенно убираю деньги в карман. Стучать я не собираюсь, но раз лох дает лавэ, грех не воспользоваться.

– Только за стол ты платишь, я теперь на мели, – смеется Тимофей.

Еще спустя час в грязном и пропахшем мочой туалете лысый делает здоровые дороги на крышке унитаза, даже не удосужившись протереть ее бумажным полотенцем.

– Вляпался ты, Филипп, вляпался, брателло, – горячечно шепчет он. – Такая тема, эта твоя Вероника не простая падла. Все это звенья одной цепи, все это жуткая подстава, всему нашему миру подстава. Всемирное кидалово. Думаешь, денежки к ней с неба свалились? Думаешь, вот так за здорово живешь можно особняк на Рублевке отхватить?

На какое-то время он умолкает, склонившись над унитазом и жадно втягивая в себя кокаин.

– Бля-я-я-я! – он резко вскакивает, бешено трет нос тыльной стороной ладони и передает мне свернутую в трубочку старую, советскую еще, трешку, изрядно мятую и измочаленную.

С удивлением смотрю на нее и тоже склоняюсь над унитазом.

– Видал? – говорит Тимофей. – Талисман мой. Сколько наркоты через нее просеяно – можно просто так к носу поднести, и уже вставляет, накрывает реально, особенно с утра, с похмелюги, сечешь?

Кокаин действительно отличный, вставляет быстро и сильно, словно удар током, мозги проясняются.

– Ты мне расскажи про Веронику, – прошу я Тимофея, – что за тема такая?

– Это, брат, мерзкая тема, тебе пока не стоит в нее с головой нырять, а то не вынернешь еще, не дай бог! – он улыбается, кривит губы как-то плотоядно, словно мелкий хищник, степная крыса или опоссум.

– И все же, – настаиваю, – если уж решился вам помочь, должен же я быть в курсе…

– Ты не ссы, не ссы.

Мы идем за столик и снова пьем, Тимофей заглатывает виски стаканами, безостановочно требуя повторения.

– Да ты узнаешь все в свое время, а пока скажу тебе, что тема эта ненормальная, извращенная, темная, не совсем даже человеческая.

– То есть? – от удивления я широко открываю глаза.

– Вот именно, – кивает мой новый знакомый, – античеловеческая тема. Вот такая хуйня. Ну что, еще по одной?

24

На третий день нашего пребывания в Лондоне она все-таки врубается. На третий день нашего пребывания она все-таки находит нужным присесть рядом со мной, пока я принимаю ванну с лепестками роз и ванильной пеной, поцеловать меня в губы, заглянуть мне в глаза и спросить с задушевной хрипотцой:

– Что случилось?

В это время, около часу дня, я почти что расслаблен, а из спальни доносится эта прикольная новая песенка Pet Shop Boys – «The Sodom And Gomorrah Show», я курю джойнт с дерьмовым сканком, купленным вчера на Кэмдэне, и пью диетическую колу.

– Что случилось, милый?

Она произносит эту фразу так по-театральному неестественно, что я морщусь, кидаю джойнт в унитаз, но промахиваюсь, и он так и остается тлеть на кафельном полу, ставлю недопитую колу на край ванны и с головой погружаюсь под воду, а когда выныриваю, она все еще сидит на корточках возле ванны и ждет ответа.

– Что-то ведь случилось, правда? – шепчет она.

На ней только белый махровый халат с эмблемой отеля.

Я молча встаю и, стараясь не смотреть в глаза Веронике, принимаюсь вытираться махровым полотенцем с такой же эмблемой, что и на ее халате.

Она смотрит на мое тело, скользит взглядом по рукам, груди, ненадолго задерживаясь на смешной татуировке в стиле tribal, опускается ниже и останавливает взгляд на уровне члена.

И, конечно, я знаю, что она хочет меня. Я знаю, что сейчас, как никогда, я могу управлять ею. Если кто-то и был у нее в Москве, то скорее всего он так и не смог дать того, что ей так необходимо. Возможно, он был красив, молод и энергичен, но вот был ли он настолько порочно сексуален, настолько обольстительно покорен?

Вероника не из тех женщин, что предпочитают берущих нахрапом самцов. Она не ищет примитивного секса, грубого срывания юбок и банального кунилингуса. Все это она прошла много лет тому назад. Ей нужен мужчина-шлюха, самец-сучка. Ей нужна настоящая мужская стерва. Она ждет от своего партнера тотальной передачи власти над собой, безоговорочного послушания, принятия наказания как изысканной ласки. Она готова снести за это капризы и растранжиривание, сумасбродство и истерики. Ей даже нравится подобное поведение.

А вот ты много знаешь нормальных, именно нормальных мужчин, способных на эту девиацию, детка? Дело в том, что Вероника никогда не удовлетворится обществом сексуально извращенного маньяка, вечно мастурбирующего ублюдка, порнографа, думающего только в одном направлении, насколько бы он ни соответствовал ее прихотям в отношении секса. Ей не нужно озабоченное животное мужского пола, растерявшее свой интеллект, личность в состоянии распада. Она ищет общества милого и спокойного, образованного и надежного, спортивного и симпатичного, стильного и духовно развитого спутника. Породистого самца-шлюхи.

– Ну, что такое с нашим мальчиком? – она протягивает ко мне руку.

Из спальни слышны первые аккорды «I'm With Stupid» все тех же Pet Shop Boys, транслируется, похоже, запись какого-то из их недавних концертов.

– Ну же! – нетерпеливо вскрикивает Вероника.

Я отодвигаюсь, не даю ей дотронуться до себя и обертываю бедра полотенцем.

– Почему у тебя плохое настроение, милый? – она качает головой.

Я не отвечаю, прохожу мимо нее в спальню, беру с тумбочки увлажняющий крем Matis, замечаю, что по телевизору на канале VH1 действительно идет их концерт, убираю громкость почти до нуля и некоторое время молча смотрю в окно.

– Филипп! – она хмурится, похоже, мое молчание начинает ее по-настоящему доставать.

Я беру с тумбочки упаковку ксанакса, снова иду в ванную, встаю перед гигантским зеркалом, глотаю таблетку, запиваю колой, медленно наношу крем на лицо.

– Филипп! – повторяет она.

– Да, да, да, – я кладу крем и упаковку таблеток на край ванны и снова прохожу в спальню. Сажусь в кресло возле окна, вытаскиваю из мятой пачки, валявшейся на полу, сигарету.

– Закажи кофе, – говорю я.

Вероника послушно берется за телефон.

– Без кофеина, – говорю я.

Следующие десять минут до прихода room service мы пребываем почти в полной тишине. Слышно, как за окном чирикают какие-то птицы.

– В центре Лондона, – говорю я.

– Что? – не понимает Вероника.

– Странно, что здесь, в самом центре города не слышно ничего, кроме птиц, – кофе уже принесли, но я упрямо продолжаю пить колу, – я имею в виду – никакого городского шума.

– Ах, это, – она берет с подноса чашечку, подходит ко мне, склоняет голову набок, скрещивает руки на груди. – Может быть, ты все же поделишься со мной своими переживаниями?

– С чего это ты взяла, что я переживаю?

– Ну, я же вижу, – она делает глоток, потом несколько шагов к кровати, замирает, поворачивается ко мне, – я ведь тоже переживаю за тебя. Ты мне не безразличен.

– Если бы я был тебе не безразличен, – говорю я тихо и довольно вяло, но, с эмоциональной точки зрения, я уверен, это самый верный тон сейчас, – то мне не пришлось бы клянчить деньги на ресторан у каких-то малознакомых людей.

– Ах, вот о чем ты, – Вероника вздыхает и ложится на кровать.

Она слегка приподнимает и вытягивает свои гладкие стройные ноги, и это отвлекает меня от ее лица, я любуюсь безукоризненным педикюром.

– Ну да. Не стоит говорить об этом. Все равно все впустую.

– А я как раз собиралась обсудить с тобой…

– Не ври, – я шепчу, – ради бога, не ври мне! Ты и не думала…

– Ну что ты! – она поднимается и снова подходит ко мне. – Ведь это не такой простой вопрос, правда? Речь идет о шестизначной цифре, и даже далеко не о единичке, ты что же думаешь, для меня это пустяки?

Она пытается погладить меня, опускает руку мне на плечо, но я отстраняюсь.

– Я не прошу тебя подарить мне эти деньги, правда? Я не прошу тебя одолжить их мне.

Я предлагаю тебе вложиться в высокодоходный проект. Ты же знаешь, какой я профессионал в этом вопросе. У меня все вот где, – для наглядности я сжимаю правую руку в кулак и трясу ею перед Вероникиным лицом, – лучшие бармены и дизайнеры, диджеи и повара, танцовщицы и наркодилеры, вся эта ебаная московская тусовка, все это гламурное барахло, вот они где, видишь? Я все держу на кончиках пальцев, детка, я все держу на кончиках пальцев.

– Так, – голос Вероники становится до тошноты холодным и чужим, – что это ты тут мне истерики закатываешь? Я тебе говорю – вопрос больших денег. И у меня таких свободных сейчас нет.

– Вот именно! – мне неожиданно хочется броситься прочь из комнаты, я встаю и иду в ванную, беру упаковку ксанакса и проглатываю еще таблетку, снова запивая колой. – На меня у тебя никогда нет свободных денег. У тебя вообще ничего нет на меня – ни денег, ни времени, ни сил хотя бы выслушать до конца!

– Я слушаю, слушаю, слушаю, хватит уже меня попрекать, ты не даешь мне закончить, все время перебиваешь.

– Так ты уже все сказала. Разве нет? Ты же сказала, что у тебя нет свободных денег!!!

Эх, черт, не так я хотел вести разговор! Я прикрываю глаза ладонью, стараюсь досчитать про себя до двадцати. Дальше десятки дело не идет.

– Ты все сказала!

– Нет! – Вероника неожиданно хватает меня за руку, тянет к себе, прижимается своим лбом к моему. – Ну-ка открой глаза!

– Дай мне успокоиться.

– Открой глаза, истерик, – она слегка толкает меня своим лбом, словно в попытке забодать.

– Ну что? – я открываю глаза. Я делаю это медленно, нехотя, и, мне кажется, в уголках блестят слезы.

– Дай закончить. Проект не копеечный и денег требует немало, но я могу найти еще дольщиков, не вопрос. Тебе надо написать для меня проект.

– Послушай, – я стараюсь говорить как можно спокойнее, но голос дрожит, и слезки, маленькие такие жалкие слезки вот-вот польются ручьем, – я думал, мы можем сделать это все вместе, вдвоем. Ты и я. Это помогло бы перевести наши отношения на иной уровень. Совсем иной.

Она гладит меня по голове.

– Успокойся, мы ведь и так вместе. Даже если надо кого-то подтянуть, так что в том плохого? Лишние дольщики, я имею в виду, миноритарные, не имеющие контроля, люди с деньгами и возможностями, при этом абсолютно далекие от клубной сферы, вот именно, такие люди никогда не помешают. А потом, если все будет удачно, то с ними еще можно будет делать новые проекты.

– Миноритарные?

– Именно, потому что контроль – только моя привилегия.

– И кто они? – я ставлю пустой стакан на поднос, беру с него кофе. Но, вот дерьмо, он уже остыл, и я снова ставлю его обратно, направляясь к мини-бару.

– Это группа лиц. Я еще не определилась до конца, пока думаю. Среди них есть совладельцы крупных и средних компаний и чиновники, сам понимаешь, какие чиновники будут выполнять функции, ты же не маленький.

– Конечно, – я беру из мини-бара очередную банку диетической колы.

– Вот именно, кроме того, среди них есть некоторые известные личности, что для подобного проекта, как мне кажется, немаловажно, всякие телевизионщики, художники, артисты, и даже один известный пластический хирург.

– И они не будут лезть в управление проектом? – я открываю банку и делаю глоток.

– Ни капельки, – она допивает кофе, морщится, ставит чашку на прикроватную тумбочку. – Никто не будет тебя контролировать.

Я молчу и только улыбаюсь, иду к зеркалу, беру с полочки темные очки Alain Mikli, надеваю их.

– Потому что тебя контролирую только я, – говорит Вероника.

«Ага, пожалуйста, как скажешь», – смеюсь я про себя, а сам говорю:

– Конечно.

И смотрюсь в зеркало, поправляя очки. Отражение нечеткое, оно, как всегда, размыто, в комнате мало света, а в темных очках вообще почти ничего не видно.

– Ты знаешь, почему это так? – Вероника встает с кровати и сбрасывает свой халат. – Разденься, сучонок, – говорит она.

Я отхожу от зеркала и тоже раздеваюсь, оставляю на лице только очки, опускаюсь на колени и смотрю на нее снизу вверх, я знаю, сейчас душа ее в моей власти ровно так же, как моя плоть в ее руках. Она снимает с меня очки, швыряет их в направлении кровати.

– Почему? – повторяет Вероника.

– Потому что вы – госпожа.

– Так, – она идет в гардеробную и возвращается со своим черным саквояжем для путешествий Gucci, в котором она всегда возит девайсы, хрустальные дилдо от Agent Provocateur, смазку, латексные перчатки, зажимы, кляпы, наручники и кожаные хлысты, – и что это значит?

– Что вы всегда правы.

– А еще? – она вынимает наручи.

– Любая ваша просьба – приказ, который я обязан выполнять без вопросов.

– А если ты этого не сделаешь? – холодная, грубая кожа наручей впивается в мои запястья.

– Тогда вы накажете меня по вашему усмотрению. Вы можете наказать меня и просто так, ни за что. Я не смею просить не делать этого.

Вероника надевает мне на ноги кандалы и укладывает меня на узкую кушетку, стоящую почти по центру комнаты.

– Ты приносишь мне слишком много беспокойства последнее время, – говорит она, – а я все терплю, и уже за одно это ты должен быть благодарен мне, вещь.

– Я благодарен, – только и успеваю сказать я, как получаю в рот жесткий пластиковый кляп, ремешки которого Вероника закрепляет у меня на шее.

– Ты обязан защищать мои интересы, а не ебать мне мозги, – говорит она тихо и наносит первый удар, я слышу свист, с которым плеть разрезает воздух, а потом резкая боль пронзает мое естество.

– Ты не должен лгать мне, сука, – второй удар следует за первым, он ощутимее, и я вздрагиваю. – Где ошейник с моим именем, щенок? – кричит Вероника и наносит удар за ударом. – Я давно не видела его на тебе! Ты знаешь, что если я разозлюсь всерьез, то откажусь от тебя, передам тебя, тварь, другой хозяйке, а может быть, ты хочешь, чтобы это был мужчина, а, шлюха?

И вот в этот миг мне становится по-настоящему страшно, хоть я и знаю, что это лишь игра, неважно, где-то за потоком слов скрывается настоящая правда, та истина, от которой я бегу.

«Никогда, – думаю я про себя, – никогда я не позволю тебе сделать это».


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю