Текст книги "Воздаяние храбрости"
Автор книги: Владимир Соболь
Жанры:
Боевики
,сообщить о нарушении
Текущая страница: 10 (всего у книги 23 страниц) [доступный отрывок для чтения: 10 страниц]
Первые выстрелы майор Клюки фон Клюгенау услышал без четверти десять. Он только что захлопнул крышку своих карманных часов, и короткий щелчок вдруг отозвался раскатистым эхом, прокатившимся где-то внизу. А дальше стукнуло второе ружье, третье, и вот уже затрещала мушкетная перестрелка.
Франц Карлович кашлянул, застегнул воротник мундира и не спеша обтряхнул пыль с обшлагов.
– Поднимайте людей, фельдфебель, – сказал он стоявшему рядом старшему унтер-офицеру Семенчуку, солдату знающему, стойкому, до костей прожаренному кавказским солнцем.
– Рота! В ружье! – закричал усатый Семенчук, довольный хотя бы тем, что кончились часы ожидания и догадок: успеют наши или же не успеют. Теперь уж понятно было, что «не успели», и следовало думать, как выручить застигнутых фуражиров.
Егеря вскакивали с мест, где отдыхали свободные от дежурства, и бежали к стене, чтобы встать рядом с теми, кто и так был в карауле.
Первая подвода показалась из ущелья спустя полчаса. К этому времени Клюгенау уже вывел роту из крепости. Два взвода под командой поручика Дюжева он оставил на посту у ворот, приказав ни в коем случае за стены не выходить, а створки открывать только по указанию старшего офицера, его, майора Клюки фон Клюгенау, полковника Миклашевского или полковника Реута.
Сам же повел егерей быстрым шагом, почти бегом, к горловине узкого дефиле, что начиналось примерно в версте. В узость он входить не решился, чтобы его не смял отступавший обоз, а поставил своих людей в две колонны, чтобы и пропускать поднимавшиеся повозки, и по необходимости вести огонь по неприятелю, сидевшему уже у фуражиров на пятках.
Разбуженный Реут прибежал к воротам, на ходу застегивая крючки и пуговицы мундира. Выслушав рапорт Дюжева, он распорядился подвести к воротам резервную полуроту и ждать. Ждать пришлось долго. Полковые подводы запряжены были лошадьми, и те, хотя и в гору, шли в охотку, едва ли не рысцой. Волов же, тащивших скрипучие двухколесные арбы, ни удары прикладами, ни уколы штыками не могли заставить двигаться иначе как шагом.
Чуть ли не каждую появившуюся повозку Реут сопровождал, притоптывая ногой и впечатывая кулак правой руки в ладонь левой.
– Скорей! Ну же! Скорей!
Стрекотня ружей все приближалась. Небольшой заслон, составленный капитаном Михайловым, отходил, огрызаясь, щелкая зубами на подступающих персов.
Высокая фигура Клюгенау хорошо была заметна со стен. Майор стоял слева от коридора, образованного его ротой, поделенного надвое, и только отмахивал рукой, очевидно, ведя счет проскакивающим подводам. Одна, только поравнявшись с ним, стала. Один из волов, раненный или же выбившийся из сил, упал на колени и стал заваливаться набок. Тут же, видимо повинуясь команде, стоявшие в задних шеренгах кинулись к арбе, обрезали постромки и потащили издыхающее животное в сторону. И тут же вдруг Клюгенау резким движением надвинул поглубже треуголку и выхватил шпагу. Он едва ли не единственный офицер в целом Кавказском корпусе остался при форменном оружии. Остальные давно уже носили шашки на ремнях, перекинутых через плечо.
– Васильева ко мне! – прокричал Реут, не отрывая глаз от сражения.
Уже из ущелья показались люди Михайлова. Они отступали в порядке, отстреливаясь и поддерживая раненых. Рота Клюгенау пропустила фуражиров и сомкнулась за ними. Те поспешили к открытым еще воротам, подталкивая последнюю повозку.
Подбежал рябой артиллерист.
– Два орудия картечью, – кивнул ему через плечо Реут.
– Господин полковник! – воскликнул ошеломленный Васильев. – Как же так – по своим?!
– Исполнять! – рявкнул Реут. – Подготовиться и доложить.
Он повернулся к ожидавшему приказаний Лузанову.
– Два взвода к Эриванским воротам. Пусть разбирают баррикаду и ждут.
Вторые ворота крепости были уже завалены корзинками, заполненными битым камнем. Теперь, чтобы открыть створки, завал следовало быстро разбросать в стороны.
Между тем рота фон Клюгенау, сделав два залпа в трубу ущелья и, очевидно, отбросив противника, начала отступать к крепости, отходя так называемыми «перекатами». Пока одна шеренга, припав на колено, держала сарбазов в отдалении, угрожая прицельным огнем, вторая отбегала на тридцать – сорок саженей и, быстро зарядив ружья, готовилась прикрыть маневр товарищей. По готовности командир отдавал приказ, барабанщик пробивал особую дробь, первая шеренга окутывалась пороховым дымом и под прикрытием завесы бежала через разрывы второй шеренги, готовясь уже к следующему такту сражения.
Несмотря на всю опасность, грозившую его егерям, полковник любовался их действиями.
– Смотри, Павел Михайлович! – крикнул он Миклашевскому. – Ты все Клюки поругиваешь: немец-перец-колбаса… А ведь как он своих людей выучил!
Между тем персов, теснивших Клюки фон Клюгенау, все прибывало. Десятки за десятками они выплескивались из ущелья, и уже отдельные команды их пытались тоже вести ружейный огонь, пока еще не прицельный. Все – и русские, и персы – понимали, что масса сарбазов вот-вот перехлестнет критическое число и просто, словно бы оползень, накроет, задавит полторы сотни отчаянных егерей.
А последние повозки конвоя Михайлова уже затаскивали за стены.
– Закрыть ворота! – крикнул Реут со стены вниз. – Запереть! Завалить! Живо!
– Иосиф Антонович! – оторопел Миклашевский. – Господин полковник! А как же Клюки?!
– Опасно, – отрезал Реут. – Начнут протискиваться в створки, смешаются, а персы только этого и ждут. Навалятся и на их плечах в крепость.
– Клюки! – завопил он, срывая голос. – Майор! Налево уходите! К Эриванским воротам.
В шуме сражения слова его вряд ли были слышны, но на счастье ротный успел разглядеть жест командира. Он поднял треуголку и помахал полковнику, показывая, что понял приказание. И тут же шляпу выбило у него из руки пулей. Ближайший егерь успел подхватить ее, вертящуюся в пыли. Клюки принял, кивком поблагодарил солдата, тщательно выбил о колено, обтер ее обшлагом и только потом водрузил на голову.
Барабанщик уже бил совершенно иной сигнал, и рота пошла вдоль стен, разворачивая фронт.
– Васильев! – окликнул Реут артиллериста. – Готовьтесь!
Фейерверкеры с зажженными пальниками уже дежурили у орудий. И как только егеря отвернули, оставив линию огня, штабс-капитан скомандовал. Первое орудие подпрыгнуло на лафете, выбросив несколько фунтов картечи, и тотчас прислуга кинулась банить горячее жерло, прочищать, выкидывая тлеющие остатки заряда, и пробивать новый.
– Второе! – гаркнул развеселившийся Васильев, заметив сквозь разрывы дымовой пелены, что оправившиеся сарбазы готовы снова преследовать фон Клюгенау.
Новая порция свинцовых шариков хлестнула по персидской пехоте. Опять закричали истошно раненые, а уцелевшие кинулись опрометью назад. К этому моменту орудие, выстрелившее первым, опять только ждало сигнала…
Через четверть часа майор Клюки фон Клюгенау уже взбегал на стену у Елизаветинских ворот. Шляпа его была прострелена в двух местах, воротник мундира свисал, полуоторванный пулей, рукав закоптившегося дымом мундира запачкан кровью, но, кажется, чужой, потому как рукой майор действовал без напряжения.
– Господин полковник, – начал он, вытягиваясь перед Реутом. – Я пришоль… Нет, приводиль… Заводиль…
Полковник Реут оборвал упражнения майора в до сих пор еще трудном для него языке.
– Пришел, Франц Карлович, – сказал он, улыбаясь и обнимая командира роты за плечи. – И привел, и завел, и сам, слава богу, пришел. Спасибо тебе, родной! Насчет ордена врать не буду, но спасибо тебе от нас вот какое!
И свободной рукой Реут очертил широченный круг, охватывая улицы Шуши, по которым катились к продовольственному магазину повозки с зерном, собранным ротой Михайлова и спасенным Клюки фон Клюгенау…
III
Пыль висела в воздухе. Тысячи ног стучали, шаркали по шоссе, что вело от Тифлиса к Елизаветполю. Два батальона полков Херсонского и Грузинского брели, изнывая от августовской жары, смущенные неизвестностью. Никто, в том числе офицеры, не знали, что ожидает их впереди. Говорили, что до двухсот тысяч войска идет через Карабах со стороны Аракса. Известно было, что восстали все ханства – Ширванское, Кубанское, Талышинское, Бакинское, Шекинское, Гянджикское, Карабахское. Уже видели беженцев, рассказывающих, как режут русских, армян, евреев, грузин, немцев и прочих, кто не может прочитать наизусть две-три суры Корана и поклянется быть верным страшному Аббасу-Мирзе и его отцу, всесильному Фетх-Али-шаху.
– Куда идем?! Почто гонят?! Снова на убой, под персидские ятаганы?! Бараны!
Осип Изотов отхаркался и выплюнул под ноги слюну, смешанную с пылью, осевшей во рту.
– Кто бараны, дядя Изотов? – полюбопытствовал Алексей Поспелов, чуть забегая вперед и выворачивая голову.
– Да ты и есть баран рязанский! – мрачно ответил Осип, все так же глядя перед собой. – И я баран! И все мы бараны! Все попадем в плов персидский! Вон какое стадо ногами шаркает: две тыщи голов без малого. То-то шашлыков понаделают. А ведут нас – козлы! Ей-богу, козлы!
– Осип! – предостерег товарища унтер Орлов и осадил залившегося тоненьким голоском Алексея: – Нишкни, молодой! Умолкни – дыхалку собьешь.
На Поспелова он прикрикнул более для порядка, поскольку уже понял, что этот солдат будет идти сколько понадобится без всякой натуги и скуки. Природная сила и легкий характер возмещали Алексею отсутствие опыта. И в деле он не робел, не прятался, был достаточно расторопен; пока держался рядом с ним и Изотовым, опасаясь отойти далеко и попасть в переделку, но, прикидывал Орлов, еще год службы и станет Алексей Поспелов кандидатом на первую лычку. Если, конечно, не отыщут его раньше чужие пули, шашка или кинжал.
Орлов успел присмотреться к молодому солдату и в тот злосчастный день, когда погиб батальон егерей, и в последующую неделю, пока они выходили к Тифлису. Пробиваться к Шуше было поздно, так они, дюжина оставшихся на свободе егерей подполковника Назимки, пошли на запад лесами, поднимаясь высоко в горы. Орлов вел команду, Осип с Алешкой шли рядом с ним в авангарде, чутко вглядываясь в просвет между деревьями и вслушиваясь в шорохи не слишком понятной им жизни. Остальные, сменяя друг друга, несли поручика Богданова, задетого случайной пулею, выпущенной кем-то из персов вдогон. Носилки связали сами из тонких стволов молодых деревьев, скрепив их срезанными погонами ружей и набросав на поперечины сверху раскатанные шинели. Все силы раненого офицера уходили на то, чтобы удержаться от стонов, и Орлов руководил небольшим отрядом самостоятельно.
Через шесть дней они спустились вниз и вышли на разъезд казаков, патрулировавших дорогу. В штаб-квартире корпуса Орлов подробно рассказал историю и последнего боя Назимки, и своего выхода из окружения неприятеля. На прямой вопрос генерала Вельяминова – какую же награду он себе желает, Орлов постучал пальцем по Георгиевскому крестику, уже висевшему на мундире, ответил, что желал бы себе и двум товарищам отправиться с батальоном Херсонского полка. Когда-то он служил среди херсонцев, а сейчас наслышан, что они собираются выступать против персов.
– Когда бы все… – начал было начальник штаба, отворачиваясь, но не закончил, а только мотнул головой адъютанту, чтобы тот быстро распорядился.
Расспрашивать же Орлова, откуда тому известно, кого куда направляют, Вельяминов не стал. Он знал по опыту, что солдаты, подобные этому кряжистому унтеру, слышат приказ командующего, когда тот только еще собирается диктовать его писарям.
Орлов рад был оказаться среди своих сослуживцев, с которыми прошел два дагестанских похода, брал Лаваши и Хозрек. Большую половину жизни он служил; две трети своей солдатской службы провел на Кавказе и уже не мог представить себе иного существования. Россия с ее нескончаемыми равнинами, понуро бредущими от деревни к деревне, с ее полными сонными реками, пробуждающимися раз в году, страна его детства казалась ему уже невероятно далекой, лежащей словно уже за краем земли. Она дремала где-то там, куталась в снежные одеяла, а он шел здесь, широко раскрыв глаза, напрягая мышцы, волю, зрение, слух и прочие чувства. Все его представление о мире четко укладывалось в расстояния от крепости до крепости, от брода до моста, от вершины и до ущелья. Даже когда ему предлагали положенный отпуск, он просил начальство отпустить его даже не за Дон, не за Кубань, а перевести его на месяц в спокойное место, где он мог бы в свое удовольствие муштровать молодых солдат, учить их ходить, держать ружье, показывать, как удобнее приладить одежду и амуницию, а вечерами, ожидая сигнала «отбой», рассказывать им истории своей долгой удивительной жизни, наполненной такими приключениями, что он бы сам, старший унтер-офицер Орлов, не поверил бы, услышав их от других. Он полюбил горы, нахлобучившие белые шапки, полюбил узкие бурные реки, скачущие вниз с камня на камень, с уважением оглядывал деревья, о которые тупились кованые русские топоры. Ему пришлись по нраву обитатели этих мест, с которыми можно было то обменяться ударами, то посидеть у костра и, попыхивая короткой трубочкой, поговорить о ружьях, о лошадях, о женщинах. Женщин, впрочем, Орлов предложил бы тутошним подкормить да, может, и пожалеть. Слишком уж скоро из тоненьких девочек они превращались в косматых старух. Но вся жизнь была здесь такая – скорая. Мужчины тоже торопились жить, словно скакали наперегонки со временем. Впрочем, сам же Орлов признавался себе порой, что годы ему Господь отсчитал, пожалуй с излишней щедростью.
Алешка Поспелов тоже считал, что ему повезло несказанно. Такую страну он бы в другой раз никогда не увидел. Он, как ребенок, умиленно радовался каждому дню, тому, что был сыт, обут и одет, что много интересного мог уже вспомнить, что еще больше любопытного ожидало его впереди – за той скалой, на том берегу, за тем перевалом. Он был высок, круглощек, легок на ногу и сметлив. И он также знал, что ему повезло несказанно прибиться к таким дядькам, как унтер Орлов и Осип Изотов. Дядька Орлов учил его ставить ногу на склоне, на траве, на снегу, на мелких камнях, учил быстро заряжать ружье, а при случае и винтовку, показывал, как обустроиться на коротком ночном биваке, как беречь кожу на ступнях, на плечах, под мышками. А дядька Изотов обучал бить противника штыком, прикладом, ножом, рукой, коленом, камнем. Наука была болезненная, но Алексей верил, что очень и очень полезная. А уж после того как Орлов вывел их после несчастного сражения у реки Ах-Карах-чай, он вовсе прилепился к двум старослужащим, как банный лист к разогретому паром телу.
А Изотов негодовал. Все, что он видел вокруг и чувствовал, раздражало его безмерно. Жара, пыль, бестолковые офицеры, тупые, необученные солдаты, неприятель впереди, генералы сзади.
– Дурак я был, что послушал тебя, Орлов! Надо было в Тифлисе подождать, отсидеться. Дедушка[29]29
Прозвище А. П. Ермолова, бытовавшее среди солдат Кавказского корпуса.
[Закрыть]-то умен, из дворца своего не выходит, кувыркается себе под перинами с бабой!.. Ох, я бы тоже в такую войну поиграл! Эх, я бы этим персияночкам показал ружье свое настоящее. А не эту пукалку…
Алексей опять прыснул со смеху. Орлов толкнул его локтем и поворотился к Изотову.
– Потише, Осип! Неровен час, какой офицер услышит! Или из своих кто перенесет…
– Кто перенесет?!
Изотов с высоты своего почти двухсаженного роста гневно глянул вокруг себя, на свою шеренгу, на тех, кто шагал впереди и сзади.
– Узнаю, что донесли, удавлю как цыпленка!
Но запал его быстро выдохся, не выдержав жара полуденного солнца.
– А и донесут, так что с того, унтер?! Это молодому страшно, а я уже ходил по «зеленой улице»[30]30
Избиение шприцрутенами. Обычное наказание в русской армии того времени. В британской армии провинившегося рядового хлестали плеткой.
[Закрыть]. Два раза по пятьсот. Думаешь, шутки?
– Так не напрашивайся на третий, – спокойно ответил Орлов, не повышая голоса.
Он ценил в Изотове отчаянного солдата, доверял, как товарищу, но обращался с ним весьма осторожно.
– Абреки! – вдруг истошно крикнул Алешка, срывая с плеча ружье.
Орлов не глядя быстрым движением перехватил его руку.
– Тише, дурной! Откудова здесь абреки?
Между тем десяток всадников в папахах и бурках бежали рысью вдоль пехотной колонны.
– Ты, косопузый, так ничего и не понял? – обрушился Изотов на Алексея, втянувшего голову в плечи; Осип был даже рад, что есть рядом человек, на которого можно выплеснуть раздражение: – Если абрек к тебе подберется, то ты это никогда не узнаешь.
– А если вдруг и увидишь, то никому уже не расскажешь, – добавил Орлов.
Между тем Орлов всматривался в цепочку конных, уже перешедших на шаг. К переднему подбежал командир херсонцев подполковник Ромашин и пошел рядом, положив руку на гриву черного жеребца.
– Да это же… – начал Орлов и вдруг зашелся в радостном крике. – Это же Мадатов! Генерал Мадатов! Ура!
– Ура! – рявкнули нестройно шеренги херсонцев.
– Ура! – прокатилось дальше в колонну батальона грузинцев.
– Ура! Ура! – покривился Изотов. – А в кармане дыра. Что тот генерал, что этот. Он один, а персиян тучи.
– Да почему же один? – возразил повеселевший Орлов.
– Ну он, да еще ты… Раз, два и обчелся. Может, еще третий подтянется. Не хватит даже кулак собрать. Разве что кукиш. Точно: они на нас пушки, а мы им кукиш.
Алексей опять зашелся от смеха. Но на этот раз Орлов и не подумал его останавливать.
– А это ты правильно, Изотов, сказал. Они на нас тучей, а мы им – накось – выкуси! Слышите, ребята, – закричал он, оглядывая колонну. – Мы им!..
Валериан спрыгнул на землю и вошел в центр выстроенного полукаре пехоты. Подполковники Ромашин и Симонич шли рядом, чуть приотстав на шаг. Оба батальона выстроились рядом с дорогой, образовав незамкнутый квадрат.
Тысяча шестьсот гренадеров и мушкетеров. Десять орудий. С этими людьми он, генерал Мадатов, должен остановить армию Аббаса-Мирзы. Пятьдесят тысяч у персов, а сколько же у него? Два батальона здесь, батальон ширванцев должен привести полковник Греков. Четыре сотни казаков, три сотни грузинской милиции, что идут сейчас от Тифлиса…
Валериан громко и отчетливо поздоровался с солдатами и с удовольствием услышал, как слитно громыхнуло в ответ: «Здра!.. Ва!.. ство!..» Пошел вдоль шеренг, вглядываясь в усатые загорелые лица. Многих узнавал и приветствовал кивком. Одного старого знакомца потрепал по плечу:
– Здорово, Орлов! Наслышан я о твоих делах. Рад, что снова вместе воюем!
Старший унтер-офицер молчал, смотрел прямо перед собой и только больше разворачивал плечи. Валериан похлопал его по широкой груди, задев кончиками пальцев беленький крестик солдатского Георгия.
– Была бы моя власть, Орлов, я бы десяток таких повесил. Но ты же знаешь – больше одного не положено.
– Не за награды воюем, Ваше ство! – вдруг негромко, но очень четко произнес Орлов, на короткий миг скосив глаза на стоявшего перед ним генерала.
– Ого! – Валериан обернулся к сопровождавшим его офицерам. – Когда мы так все…
Сам того не зная, он повторил фразу Вельяминова и так же оборвал ее на середине.
«…Да, если бы мы так все, – думал Валериан, пройдя в конец построения и возвращаясь на центр. – А я погнался тогда за орденом. Тогда, у Дуная, под Батином. Два эскадрона повел против албанцев. Четыре сотни против пяти с лишним тысяч. Это что же получается: один у меня и десять у них… Сейчас чуть пострашнее. Но ведь и я не тот ротмистр Александрийского. Но и ставки уже другие…»
Он стал ровно, уперев каблуки в твердую потрескавшуюся землю, набрал воздуха и посмотрел на секунду вверх, где над головами, почти в зените, стоял тусклый диск солнца, расплывавшийся в полуденном мареве.
– Ребята! – крикнул Валериан, раскатывая привычно голос. – Мы идем встретить врага. Сколько его – не знаю. Далеко ли – не слышал. Да ведь нам-то какое дело. Как встретим – так и опрокинем. Как опрокинем, так и в землю вобьем. Нам же не привыкать. Мы же – кавказцы. Генерала Ермолова выучка: врага не считать, а бить!.. Знаю, знаю, что шагать тяжело, что животы подвело. Но – веселей, воины! Встретим персов, переколотим, а баранов у них и лепешек – от пуза! Тогда наедимся! Точно?!
– Ура! – рявкнули оба батальона, уже обнадеженные.
Валериан вскинулся в седло. Конвой уже ожидал его верхами.
– Мы скачем к Храми. Там у Красного моста встречу ширванцев. Займем оборону. Место удобное. Туда же подойдут кавалерия и обоз. Но и вы поспешите. Аббас-Мирза эти места тоже знает. Не успеем к Храми – ему скатертью дорога до самого Тифлиса.
– Ваше сиятельство! – Ромашин решился сказать на правах старого боевого товарища. – Подождали бы вы хотя бы казаков. Говорят, что от Безобдала сюда такая шайка прошла!
– Забыл, Ромашин! – усмехнулся Валериан. – Забыл, как я к Абдул-Гирею ездил. Без оружия, без конвоя. А здесь у меня такие славные молодцы – кого мне бояться?!
Из-под новеньких бараньих шапок на Ромашина весело глядели открытые лица совсем еще молодых офицеров.
– К мосту, господа! – крикнул Валериан, отъезжая. – К мосту и как можно быстрее!..
Снова над колоннами батальонов повисла пыль, но двигаться стало будто бы легче и веселее. Подошвы уже не шаркали, а стучали по запыленной щебнем дороге, напоминая властно, кто на этой земле хозяин. «Брумм… брумм… брумм…» – сотни, тысячи ног выбивали простой и отчетливый ритм. И унтер-офицер Орлов, подлаживаясь под темп марша, начал выводить негромко слова, невесть откуда слетевшие ему на язык.
– Генерал… майор… Мадатов…
Подметки разношенных сапог, чувяки с навязанными на них поршнями безжалостно лупили по извилистому шоссе. Где-то впереди коротко простучал барабан, напоминая о своем присутствии.
– Брумм… брумм… брумм…
– Генерал… майор… Мадатов… – повторил Орлов в пятый, а может, в десятый раз.
Он слышал эти слова, будто бы сами собой возникшие из жаркого, душного дня. Он ощущал их, но никак не мог притянуть к ним другие, столь же необходимые. Он знал по опыту, что они должны появиться, непременно обязаны, но не понимал, как их можно поторопить, и только повторял, повторял:
– Генерал… майор… Мадатов…
Алексей прислушался к тому, что бормочет шагающий унтер Орлов, и радостно закричал Изотову:
– Глянь, дяденька, сочиняет!
Он знал уже, как Орлов умеет ходить, стрелять, драться, но что тот может так увлечься своими собственными словами, было выше его понимания.
– Сочиняет! – повторил он восторженно.
– Нишкни, молодой! – цыкнул на него Осип Изотов. – Давай, Орлов, давай, унтер! Выдай нам, брат, такое, чтоб душа развернулась!
Будто не слыша товарища, Орлов повторял уже как заклинание:
– Генерал… майор… Мадатов…
Алексей забежал чуть вперед и, заглядывая в глаза Орлову, спросил, заискивая, стараясь загладить свою неловкость:
– А храброй генерал-то, а, дядя Орлов?
Орлов скосил на него глаза и вроде бы как ответил:
– Храброй…
И тут же положил на язык новую фразу:
– Генерал… храброй… Мадатов…
Новое неожиданное слово вдруг каким-то неведомым образом потянуло за собой другие:
Генерал… храброй… Мадатов…
Нас… к победам… поведет…
Он… военные ухватки…
Персов знает напролет…
На ночь батальоны остановились рядом с рощицей, выросшей на берегу узенькой речки, неспешно струившейся вниз. Солдаты кипятили воду, размачивали в ней затхлые сухари и хлебали несытную тюрю. Потом укладывались, надеясь хотя бы сном отвлечься от не слишком веселых мыслей.
Орлов же до утра сидел у небольшого костра и черкал, черкал карандашом на листках, которые всегда на такой случай таскал с собою в мешке. Когда же проиграли, простучали подъем, он смело подошел прямо к батальонному командиру. И когда колонна уже снова вытянулась по шоссе, унтер шел в ее голове и залихватски выводил чуть надтреснутым, но еще сильным и верным голосом:
Стучали барабаны, свистели флейты, и ноги двигались уверенней, глаза глядели куда веселей…
