Текст книги "Волнолом (СИ)"
Автор книги: Владимир Прягин
сообщить о нарушении
Текущая страница: 9 (всего у книги 20 страниц) [доступный отрывок для чтения: 9 страниц]
ГЛАВА 17
Краем глаза Сельма уловила его движение и вскинула руку в защитном жесте, но ей не хватило какой-то доли секунды, чтобы предотвратить выстрел.
Шестизарядная машинка, собранная на королевской оружейной фабрике в Эрфурте (гражданская модель с самовзводом, укороченным стволом и весом меньше двух фунтов), экстатически дернулась и выплюнула кусочек металла. По Речному проезду прокатился радостный гром.
Время растянулось, словно резина, или что-то случилось у Генриха с восприятием, но он отчетливо видел, как толстенькая лобастая пуля ползет вперед, продираясь сквозь воздух, ставший вдруг упругим и неподатливым, а за ней остается след, похожий на мерзлую кильватерную струю.
Чем ближе к цели, тем явственнее замедлялся полет. Воздух твердел, и пуля ввинчивалась в него с неприятным хрустом. 'Фаворитка' будто укрылась в огромном кристалле льда, грани которого блестели в лунном сиянии. Глаза ее остекленели, застыли каплями янтаря.
В нескольких дюймах от лица Сельмы металлический цилиндрик остановился, густо покрылся изморозью. Раздался тихий жалобный звон – такой бывает, если легонько ударить ложечкой по бокалу из тонкого хрусталя.
Ледяной панцирь треснул, раскололся – и вместе с пулей осыпался мелким крошевом на каменный тротуар.
Сельма шевельнулась, осторожно повела головой.
Генрих попытался выстрелить еще раз, но тело больше не подчинялось ему – палец на спусковом крючке превратился в камень, а грудь сдавил невидимый обруч, не давая даже вздохнуть или закричать. Перед глазами поплыли пятна.
Лошади в упряжке нервно ржали и дергались. Кучер удерживал их, испуганно глядя через плечо на Сельму. Та сказала ему:
– Проваливай. Молча.
Возница что-то проблеял, истово закивал и от души хлестнул лошадей. Экипаж унесся прочь по безлюдной улице. 'Фаворитка' подошла к Генриху и резко взмахнула правой рукой – словно всадила воображаемый нож ему под нижнюю челюсть.
Генрих знал, что это только иллюзия, и никакого ножа у психопатки нет, но все равно ощутил, как обжигающе-холодное лезвие, пронзив носоглотку, вошло ему прямо в мозг. Боль взорвалась в голове ослепительным фейерверком.
Сельма слегка провернула лезвие, и боль расцвела еще одним кроваво-красным бутоном. Запрокинув голову и прищурившись, 'фаворитка' глядела в глаза врагу – отслеживала реакцию. Похоже, увиденное удовлетворило ее – Генрих почувствовал, как ледяной клинок выходит из черепа, нехотя уползает мерзкой змеей.
– Похоже, я все-таки ошиблась в тебе. Считала тебя трусом, хоть и неглупым, а ты, выходит, храбрый дурак.
Генрих не удостоил ее ответом. Точнее, не удостоил бы, если бы язык его слушался. Сельма, впрочем, не оценила богатую палитру его молчания. Продолжила ровным голосом:
– Вынуждена признать, ты почти застал меня врасплох, Генрих. Конечно, подъехав, я сразу тебя проверила на опасную светопись. Но ты вместо этого притащил свою железную погремушку. Отдай ее, кстати. Разожми руку. И да, пока не забыла: можешь дышать.
Она брезгливо, двумя пальцами взяла револьвер – словно дохлую мышь за хвостик – и отшвырнула в сторону.
– Пусть это будет мне бесплатным уроком. Инерция мышления – опасная вещь. От мастера-светописца я ожидала совсем другого подвоха. Кто ж знал, что мастер уже настолько отравлен машинным веком? Твоя выходка отняла у меня много сил. Но не радуйся – резерв, предназначенный для главного дела, остался нетронутым. А это значит, что сейчас...
Несмотря на свое рационально-выверенное безумие, Сельма еще не утратила человеческие эмоции – Генрих смог убедиться в этом, когда она, не сдержавшись и на миг сбросив маску ледяной королевы, зашипела ему в лицо:
– Сейчас ты пойдешь со мной и будешь смотреть. Он сдохнет прямо перед тобой – сдохнет в мучениях, слышишь? И я не разрешу тебе отвернуться. А потом, когда с ним закончу... Нет, ты не умрешь, не думай. Но я накажу тебя и кое-что отберу. Например, твою куколку с невинными глазками, библиотечную крыску. Да-да, ты самую! Что, Генрих, проняло? Теперь, наконец, проникся?
Еще несколько секунд она буравила его взглядом. Потом сказала почти спокойно:
– И я тебя умоляю, Генрих, не надо винить меня. Ты взрослый человек и должен знать цену своим поступкам. Да, и еще одна маленькая формальность – во избежание, так сказать...
Она сделала легкое движение кистью, будто очертила в воздухе круг, и Генрих почувствовал, как вокруг шеи захлестнулась невидимая удавка. Ноги и руки опять обрели подвижность, но стоило дернуться к 'фаворитке', как петля затянулась туже.
– Все понятно? – спросила Сельма. – Замечательно, тогда пошли. Наблюдай.
Она зацокала вдоль решетки. Генрих плелся за ней, как баран на привязи. Удавка не только мешала отклониться от курса, но и высасывала волю к сопротивлению, оставляя лишь вялое безразличие. Он попытался окликнуть Сельму – не получилось. Речь она ему не вернула.
У ворот имелся звонок, но 'фаворитка' не стала тратить на него время. Просто повторила недавний фокус – запор осыпался осколками льда.
По пути к крыльцу она сделала странный жест – всплеснула руками, будто стряхнула с ладоней что-то на дом. Толкнула входную дверь, шагнула через порог. Генрих не отставал. Вестибюль был огромен и залит ярким светом. Хрустальные люстры под потолком, ковер на кокетливо изогнутой лестнице, богатая лепнина по стенам.
У входа лежал слуга в ливрее и напудренном парике. Сельма переступила через него и, поймав взгляд Генриха, снизошла до объяснения:
– Спит. Как и все остальные.
Они поднялись на третий этаж, прошли по длинному коридору. Тут тоже на каждом шагу горели светильники. С портретов, висевших между дверей, таращились незнакомые люди – надо полагать, предки хозяев дома.
Сам хронист обнаружился в кабинете – лысый старик с морщинистым бульдожьим лицом. Он лежал навзничь у письменного стола, зажав в руке черную телефонную трубку. Сон, похоже, сморил его прямо посреди разговора. Сельма сказала с неудовольствием:
– В полицию, наверно, звонил из-за твоей пальбы. Или сразу в контору. Впрочем, ладно, пусть приезжают.
Она сняла шубу, небрежно бросила в кресло.
– Приступим. Про глаза не забудь.
Генрих недоуменно уставился на нее. Сельма раздраженно притопнула сапожком:
– Да чтоб тебя, Генрих! Совсем соображать перестал? Очки надевай, я со светом буду работать!
Он извлек из кармана фокусирующие линзы. 'Фаворитка' скривилась:
– Убожество. Не светописец, а клоун.
Крыть было нечем. Очки представляли собой суррогат 'чернильного' зрения – с их помощью можно было увидеть лишь обработанный, уже прирученный свет. Другими словами, Генрих мог изучать чужое, но не создавать свое. К тому же, линзы нельзя было носить дольше пяти минут – в глазах начиналась резь.
Сквозь окуляры Генрих оглядел комнату. Ничего необычного, стандартный набор состоятельного клиента – лечебные нити в обивке кресла (как у коллеги Штрангля), подложка с искрами на столе, насечки на оконной раме и подоконнике, чтобы летом защитить от пыли и мошкары.
Зато при взгляде на Сельму становилось не по себе. В ее янтарных глазах таились темные проблески, а по лицу пробегали тени.
Тикали часы на стене.
'Фаворитка' присела рядом с хронистом и вложила что-то ему в ладонь. Генрих присмотрелся – это была старинная монета из серебра, истекавшая светом, как раздавленный плод истекает соком.
Старческая рука с пигментными пятнами судорожно сжалась в кулак. Чернильный 'сок' проступил сквозь пальцы. Хронист мучительно застонал, словно ему приснился кошмар. Сельма встала, отошла на пару шагов.
– Это денарий времен франкских завоеваний. Точная копия того, что был у Ротхайды, и обработан похожим образом. За тысячу лет, как видишь, он весь пропитался светом. Идеальный символический инструмент, концентрированное выражение времени, силы и платы за перемены.
Генрих хмуро взглянул на нее. С удавкой на шее он плохо соображал. 'Фаворитка' поняла его правильно. Сказала с усмешкой:
– Проще говоря, помогает аккуратнее направить поток. Прицелиться, если угодно. Как мушка на твоем револьвере.
Чернильные искры – на кресле, на столе, в кулаке у спящего – замерцали ярче и беспокойнее. Сельма выставила руки перед собой – каким-то очень будничным, совсем не драматическим жестом, будто приняла невидимый поднос на ладони. Тихо произнесла:
– Первый подскажет.
Пол в комнате дрогнул. В графине на тумбочке удивленно звякнула пробка.
– Второй откроет.
Люстра закачалась под потолком, по стенам метнулись тени. С паркетным полом происходила метаморфоза – он становился полупрозрачным, но под ногами почему-то открывались не интерьеры нижнего этажа, а клубящиеся глубины.
– Третий поймет.
Комнату заполнил рокот тяжелых волн. Генриху показалось, что он стоит на огромной льдине, под которой на дне проснулся вулкан. Чернильная лава стремительно поднималась к поверхности, по льду побежали трещины.
Это было дикое, невозможное зрелище. Глаза обжигало болью. Не в силах больше терпеть, Генрих сорвал очки.
Комната снова стала обычной, но пол продолжал подрагивать, стекла тоненько дребезжали. Штормовой рокот звучал теперь приглушенно, будто издалека.
Сельма резко развела руки, повернула их ладонями вниз.
– Четвертый запишет.
Старик захрипел, его тело выгнулось. Рот жутко осклабился, по щеке потекла слюна. Глаза раскрылись и мертво уставились в потолок. Люстра, словно не выдержав его взгляда, погасла с тихим щелчком.
В свете луны и уличных фонарей, Генрих увидел, как сквозь пол пробился стебель чертополоха.
– Ну вот, – 'фаворитка' шумно вздохнула, вытерла пот со лба. – Теперь обратно не повернуть. Надеюсь, смотрел внимательно? Говорить разрешаю.
– Сумасшедшая сучка, – сказал ей Генрих. Она кивнула рассеянно, словно приняла заезженный комплимент.
Колючие ростки взрывали паркет, вгрызались в тело хрониста, карабкались по столу и по стенам. С каждой секундой их становилось больше. Над шипами распускались мягкие венчики.
– Пойдем, – Сельма дернула Генриха за рукав. – Теперь они здесь хозяева.
Пятясь, отошли за порог. Чертополох покрыл кабинет сплошным колючим ковром, труп совершенно исчез из виду. Преодолев тошноту, Генрих снова нацепил линзы. Если забыть, что здесь произошло минуту назад, выглядело даже красиво – капли чернильной росы мерцали на шипастых цветах.
И разливался медовый запах.
Вслед за людьми колючки выбрались в коридор, превращая его в непроходимые заросли. Сельма с Генрихом отступали все дальше к лестнице. 'Фаворитка' заметила с ноткой гордости:
– Теперь весь дом зарастет.
– А люди? Его семья? Ты говорила, что не убиваешь невинных.
– Так и есть, – она пожала плечами. – Я уже позволила им проснуться. На этом этаже – никого, а остальные успеют выбежать. Сюда не сунутся, здесь для них пахнет страхом. То есть, не пахнет даже, а воняет невыносимо...
Словно в подтверждение ее слов, этажом ниже раздались заполошные крики и детский плач. Генрих, перегнувшись через перила, встретился взглядом с полноватой матроной, тащившей за руку мальчика лет семи. Увидев чужого, дама сдавленно вскрикнула и ринулась по лестнице вниз.
Генрих обернулся к Сельме:
– Ты говоришь – свершилось, обратной дороги нет. Так, может, пора уже объясниться? Прямым текстом и без намеков – что это за волна? В чем суть ритуала?
Они сошли на второй этаж. На ступеньках валялась шаль, которую кто-то обронил в спешке. Генрих осторожно повертел головой – удавка ослабла, стало легче дышать и думать.
– Ну же, Сельма. Ты ведь злодействуешь из идейных соображений. И скромностью не страдаешь. Неужели не хочешь, чтобы кто-нибудь оценил подробности гениального плана?
– Ох, Генрих, я прямо чувствую, как твой сарказм меня разъедает. Хотя ты прав, молчать уже не имеет смысла...
– Сельма фон Минц! – проревел с улицы усиленный голос. – Генрих фон Рау! Дом окружен и находится под прицелом! Приказываю выйти на крыльцо и лечь лицом вниз! Даю шестьдесят секунд! В противном случае открываю огонь!
– Видишь, Генрих, – хихикнула 'фаворитка', – ты уже мой сообщник.
– Не обольщайся. Они просто не хотят меня зацепить.
Генрих метнулся в ближайшую комнату – Сельма не удерживала его. Не зажигая света, он на дюйм отодвинул штору, выглянул осторожно. Голос не врал – у ворот сгрудились локомобили, за ними прятались люди. Двое в мундирах, пригибаясь, как под обстрелом, тянули пулемет на колесах.
– Сдайся, Сельма. На этот раз у тебя нет шансов. Они знают, что ты истратила силу на ритуал, и 'по площадям' уже не ударишь.
– Да, истратила. Но они рисковать не станут. Как только я выйду, меня пристрелят. Я бы, во всяком случае, так и сделала на их месте.
– И что? Будем просто стоять и ждать?
Она, не ответив, сняла с шеи кулон – платиновый, в форме яйца, размером примерно с дюйм. Быстро и ловко развинтила его на две половинки. Внутри оказалось еще одно 'яйцо', но уже стеклянное, полое, с какой-то зеленоватой дрянью внутри.
– Берегла на крайний случай.
– Что это?
– Переносчик. Все думают – миф, а я его сделала. Жаль, в быту бесполезен.
– Не понял.
– Отдача страшная. Давай руку.
– Зачем?
– Генрих, ты мне веришь?
– Нет, – сказал он твердо.
– Молодец, – она неожиданно улыбнулась. – Но сейчас это единственный способ, чтобы мы оба остались живы. Хочешь – стой в стороне, проверишь на своей шкуре. А я ухожу.
Генрих, помедлив, протянул ей ладонь. Сельма сжала ее левой рукой, а правой, не выпуская стекляшку, начертила в воздухе последнюю руну старшего алфавита – ромб с хвостиком внизу: 'наследие', 'вотчина', 'родовое именье'.
– Где мы окажемся? – спросил Генрих.
– Каждый у себя дома.
– Не смей трогать Анну.
– Ты ее уже потерял.
– Ты сдохнешь. Я позабочусь.
– Попробуй.
Тонкое стекло хрустнуло между пальцев.
Люди снаружи увидели, как в окнах особняка ослепительно полыхнуло. Взрывом сорвало крышу. Грохот слышала вся столица до самых дальних окраин.
ГЛАВА 18
Генерал Теодор Август цу Нидерхаузен мрачно смотрел на разрушенный особняк. Пожар потушили довольно быстро, использовав возможности светописи. Что-то еще дотлевало среди руин, дым поднимался к ночному небу, но эксперты в защитной экипировке уже заглянули внутрь.
– Ну что там, Кольберг?
– Тела не найдены. Либо уничтожены взрывом, либо находятся под завалами.
– Полагаете, выжить никто не мог?
– Очень сомневаюсь, герр генерал.
– Продолжайте поиски.
– Слушаюсь. Проверим погреб, как только расчистим вход.
– Да. Выполняйте.
Впрочем, и сам генерал не верил, что живые найдутся. Сельма не из тех, кто прячется в погребе. Она фанатичка. Видимо, взрыв – это тоже часть ритуала, финальный аккорд. А может, Сельма подорвала себя, не желая ждать, пока в нее всадят пулю. В любом случае, она мертва. Как и Генрих...
Люди вокруг сновали, как муравьи. С улицы убирали обломки досок, камни и черепицу. Оттаскивали с дороги искалеченный паровой экипаж. Слышались отрывистые команды, скрежет и чья-то ругань.
И еще генералу чудился грохот волн, только звук этот шел не со стороны залива, а от развалин дома, где поблескивала гигантская чернильная клякса. Или, скорее, не клякса даже, а воронка, рана в земле, откуда темный, невидимый обычному глазу свет выплескивался толчками, как кровь.
С пепелища тянуло гарью и чем-то приторным, удушливо-сладким. Хотелось зажать ноздри и сплюнуть. Похожий запах был в доме у профессора Штрангля, только там он ощущался слабее. А Генрих, помнится, даже сказал тогда, что ему этот запах нравится...
– Герр генерал, – коллега Клемм из 'двойки' остановился рядом, – требуется ваше компетентное мнение. Сельма фон Минц успела закончить то, что задумала? Вопрос, как вы понимаете, ключевой. В течение ближайших часов он прозвучит еще не раз и не два. Причем задавать его нам будут персоны, от которых общими фразами не отделаешься.
– Боюсь, что да, герр коллега. Она успела. Выброс произошел. Сейчас все здесь буквально залито светом. Не обычным светом, я имею в виду, а другим...
– Да-да, я понял, благодарю. И даже сам успел рассмотреть, – Клемм продемонстрировал синие окуляры. – Пришлось обзавестись, когда подключили к вашему делу. Значит, это вот... гм... мерцание и есть пресловутый выброс? И к чему он привел? Город, как видим, не провалился в тартарары, Его Величество жив, канцлер тоже. Знаете, я задаюсь вопросом – а не была ли тревога ложной? Если, конечно (простите мне этот профессиональный цинизм), абстрагироваться от убитых гражданских и ваших бойцов, погибших при исполнении.
– Да уж, – генерал усмехнулся. – Это была бы самая удобная версия. Психопатка ошиблась, а все ее рассуждения об историческом сдвиге – просто бред больного воображения...
– Кстати, об этом. Поправьте, если я ошибаюсь, но о воззрениях фигурантки мы знали исключительно со слов герра фон Рау. Который, заметим, оказался сегодня с ней. Вам не кажется это странным?
– Он стрелял в нее. Один из слуг видел все из окна, вы же слышали показания.
– Стрелял или нет – но в дом они вошли вместе. При этом фон Рау не счел нужным предупредить вас заранее. При всем уважении, это выставляет департамент контроля светописи в несколько невыгодном свете, извините за каламбур.
– Вы правы, – сказал генерал устало. – Подозреваю, скоро у 'тройки' будет другой начальник. А мне укажут на дверь в связи со служебным несоответствием. Что же касается Генриха... Вы просто его не знали. Он не предатель. Раз он пришел к Сельме – значит, был убежден, это был единственно верный путь.
– Который, однако, завел в тупик.
– Что ж, Генрих заплатил за свою ошибку. Жизнь – достойная плата, не так ли, коллега Клемм?
По всей округе выли собаки.
Генриху показалось, что чудовищный порыв ветра поднял его в воздух и швырнул как пушинку. Свет перед глазами померк, а в следующее мгновение Генриха с силой вдавило в кресло, неведомо как возникшее за спиной.
С трудом отдышавшись, он огляделся. Следовало признать, 'переносчик' сработал безукоризненно – доставил клиента прямо домой, да еще и выбрал в квартире место, где тот чувствовал себя наиболее уверенно и привычно.
Генрих сидел за столом в собственном кабинете. В доме царила гулкая тишина. Свет фонаря с ближайшего перекрестка, процеженный сквозь сплетение веток, неуверенно сочился в окно и ложился на стену искаженным прямоугольником.
Встать удалось не с первой попытки – голова закружилась, и накатила слабость. Ошейник хоть и исчез при расставании с Сельмой, но перед этим отнял слишком много сил. Да и перенос явно не добавил здоровья.
Пот катил градом. Выбравшись все же из-за стола и покачиваясь на ватных ногах, Генрих содрал с себя верхнюю одежду, пиджак, жилетку. Зажег лампу, достал записную книжку, нашел домашний номер библиотекарши. Прижал к уху телефонную трубку.
Никто ему не ответил.
Только без паники, приказал он себе. Анны нет дома? Это еще ничего не значит – может, всей семьей уехали в гости. Сельма до них еще не добралась – просто физически не могла. Сейчас 'фаворитка' где-то у себя в логове. И, будем надеяться, чувствует себя не лучше, чем Генрих. Вряд ли она, пожертвовав отдыхом, немедленно побежит выполнять угрозы – не настолько он, Генрих, для нее важен.
Но ему-то что теперь предпринять? Снова ехать в столицу, разыскивать Анну? Вечерний поезд уже ушел, но дело даже не в этом. Проклятая слабость не отступает, становится только хуже. Как бы не грохнуться в обморок, едва ступив за порог.
Позвонить в контору дежурному? Сказать – не волнуйтесь, дескать, я жив-здоров? Ага, и прямиком на допрос, а потом, глядишь, и в камеру за самоуправство. Нет, спасибо, обойдемся без этого. В ближайшее время его здесь, дома, искать не будут – в голову не придет. 'Переносчик' считается мифом, в этом Сельма права. Сейчас все, наверно, заняты тем, что обшаривают особняк хрониста и прилегающие кварталы. Надо использовать это время, отлежаться, а завтра прямо с утра...
А что, собственно, с утра?
Положим, он найдет Анну. И, положим, она сразу ему поверит. Где ее спрятать, чтобы Сельма не добралась? Просить помощи у конторы? Толку от этой помощи...
Расхристанный, потный, тяжело дышащий – Генрих опустился на пол и привалился спиной к массивной тумбе стола. Минуты текли, а он все никак не мог признаться себе, что решение, на самом деле, только одно. Очень простое, лежащее на поверхности, но от этого не менее страшное.
Веки слипались, наваливалась душная дрема. И, как наяву, донесся яростный шепот Сельмы: 'Я накажу тебя и кое-что отберу. Например, твою куколку с невинными глазками...'
Генрих вскинулся, тараща глаза. Сжал зубы и начал медленно подниматься.
Держась за крышку, обошел стол и выдвинул тот же ящик, из которого недавно доставал револьвер. Видно, такой уж сегодня день – из забвения возвращаются вещи, которые Генрих надеялся больше никогда не использовать.
Он опустился в кресло и поставил перед собой самшитовую шкатулку. Долго разглядывал ее – желтую, цвета засахаренного меда, продолговатую и длинную, как пенал, с искусной резьбой на крышке.
Открыл.
Внутри, на бархатной бордовой подложке, покоился нож с тонким и острым, как у скальпеля, лезвием. На металле была видна гравировка – с десяток коротких параллельных штрихов, прибежище чернильного света.
Генрих взял нож и проковылял в ванную.
Встал перед зеркалом.
Двойник в отражении глядел на него хмуро и с подозрением.
Дурак, сказал ему Генрих мысленно. Сегодня ты разозлил колдунью. Думал перехитрить ее? Хрен тебе. Она, по своим возможностям, стоит на ступеньку выше. Да что там на ступеньку – скорее уж, на целый этаж. Стоит и плюет остальным на головы.
Достать ее можно, только поднявшись на тот же уровень. Без обид, приятель, но тебе это не под силу. По крайней мере, нынешнему тебе, неудавшемуся профессору. Здесь нужен тот, кем ты был когда-то. Или, точнее, тот, кем ты пытался стать.
В общем, нужен ты без клейма.
И не надо так на меня смотреть! Ты же помнишь – Сельма сказала, что клеймо удалить несложно. Она уже ослабила блок, осталась самая малость. Сковырнуть, а потом терпеть.
Да, будет больно. А как ты думал?
Еще раз извини, друг, я к тебе привык, но...
Быстрым движением подняв нож, Генрих рассек себе кожу над переносицей.
Два пореза крест-накрест – руна гебо, седьмой символ старшего алфавита, означающий 'дар'.
Кровь потекла по лицу, но это была ерунда, пустяк, не заслуживающий внимания. Генрих знал – порезы к утру заживут, рубцы рассосутся. Нож предназначен специально для подобных воздействий.
Чем проще метод, тем он надежнее. В идеале, лучше обойтись одной руной – и сейчас как раз такой случай. Всю работу сделала Сельма, а Генрих, по сути, лишь ставит подпись, подтверждая свое решение.
Он снимает клеймо.
Возвращает дар.
Генрих ждал, что боль обрушится водопадом, но ничего похожего не было. Рана лишь неприятно саднила. Струйка крови доползла до верхней губы, и он ощутил солоноватый привкус.
Может, одной 'подписи' недостаточно?
Нет, он все сделал правильно. Просто придется ждать.
Близнец в отражении был уже едва различим – зеркало запотело, будто рядом стоял чан с кипятком. Генрих хотел протереть стекло, но, поднеся ладонь, отчего-то засомневался. Подумал – а что если там, за слоем осевшей влаги, уже не его лицо, а чье-то чужое? Мысль была глупая, из арсенала нелепейших детских страхов, но от нее никак не получалось избавиться.
Так и не притронувшись к зеркалу, он умылся, промокнул порез ватой. Из ванной перешел в спальню и, не раздеваясь, лег поверх покрывала. Закрыл глаза. Подумал – хорошо бы заснуть...
За дверью послышался чей-то вздох.
Генрих обмер. Страх сжал сердце ледяной лапой.
Скрип половицы. Невнятное бормотание.
Чувствуя, как шевелятся волосы на затылке, Генрих подкрался к двери и выглянул в коридор. Там было пусто, но слышалась возня в кабинете – кажется, кто-то перебирал принадлежности на столе.
Генрих побрел на звук. Сердце бешено колотилось.
Чужак, сидя в кресле и не зажигая лампу, вертел в руках пустую шкатулку. Свет с улицы делал картину призрачно-зыбкой. В облике незваного гостя было что-то смутно знакомое. Генрих, всматриваясь, переступил порог. Человек поднял голову, и Генрих узнал своего двойника, который выбрался из-за зеркала – только порезы на лбу отсутствовали, а вместо глаз были два чернильных провала. Двойник прислушался, обвел глазницами комнату. Генрих понял, что сейчас этот 'взгляд' упрется в него, и тогда случится что-то непоправимое. Попятился, прячась в темени коридора.
Несколько бесконечных секунд Генрих стоял в простенке между дверями, ловя малейший шорох из кабинета. Твердил себе – все в порядке, ничего страшного. В доме несколько комнат, спрятаться – не проблема. Главное – вести себя тихо, и тот, зеркальный, ничего не заметит...
Крадучись, Генрих вернулся в спальню.
Мертвецы уже его ждали. Все четверо, друзья-экспериментаторы – Франц, Эрик, Людвиг и Вальтер. В белых халатах, собранно-деловитые. Кровать куда-то исчезла, сменившись операционным столом. 'Ну, что же ты? – спросил Эрик. – Знаешь ведь – нельзя медлить'. 'Или струсил?' – подначил Людвиг. 'Нет, – сказал им Генрих, – просто это уже не нужно'. Но его толкнули на стол, ловко прихватили ремнями. Вальтер склонился над ним, держа в правой руке хирургический молоток, а в левой – длинную спицу. 'Или ты думал, двух царапин на лбу достаточно?' – рыжий Франц хохотнул. Острие спицы, блестя, нависло над переносицей. 'Сейчас, сейчас', – сказал Вальтер. Генрих дернулся что есть мочи, заорал и проснулся.
В комнате было пусто и лунно.
'Привидится же такое', – подумал он.
Чесались заживающие порезы между бровей. Генрих, потрогав их, наткнулся на что-то острое. Еще раз провел пальцем – нет, не почудилось. Потревоженная колючка дернулась и сильнее выдвинулась наружу. Ощущение было, будто череп проткнули раскаленным гвоздем. Шипастый побег прорастал из раны.
Едва не теряя сознание и натыкаясь на все углы, Генрих кинулся в ванную, схватил оставленный там нож-скальпель. Боясь даже глянуть в зеркало, наощупь приставил лезвие к основанию стебля. Надавил, подвывая от боли, но все-таки поддел корень. Схватил его и дернул что было сил.
Выдранный стебель корчился в раковине, как поджаренная змея, истекал сукровицей. Генрих смотрел, задыхаясь от омерзения, но не в силах отвести взгляд. Перед ним было то, что перекрыло ему некогда доступ к дару.
Корчи, наконец, прекратились. Побег съежился, высох и рассыпался серым тленом.
Туда ему и дорога.
Генрих с облегчением поднял глаза и только теперь заметил, что с зеркалом тоже не все в порядке. Его поверхность стала темной и непрозрачной. Она маслянисто поблескивала, как целлулоидная пленка для светограмм. Удивленный Генрих зачем-то ковырнул ее скальпелем.
Точка, куда уперлось острие, засветилась, от нее во все стороны разошлись изломанные лучи. У Генриха привычно возникли ассоциации с трещинами на льду. И едва он сообразил, что впервые за двадцать лет видит все это без очков, как 'лед' раскололся, и поток чернильного света хлынул наружу, обжигая, ошпаривая, сводя с ума мучительным жжением...
Генрих пришел в себя на кровати.
Сел. Пощупал кожу на лбу – она была мокрой от пота, но совершенно гладкой.
В окно скребся робкий зимний рассвет.
Насечки на раме жирно мерцали.
Генрих взял графин с тумбочки, присосался к горлышку. Вода стекала по подбородку, ласково щекотала.
Значит, сработало?
'Чернильное' зрение вернулось к нему, но радоваться не было сил. Так же, как и желания разбираться, что из ночных видений было сном, а что – явью.
Теперь он еще немного поспит, но уже без всяких кошмаров. Даже наоборот – разум, переварив ударную дозу света и оправившись от первого шока, способен к неожиданным озарениям. Возможно, именно сейчас он сложит все накопленные зацепки и факты в одну картину. И Генрих увидит, в чем состоит план Сельмы.
Но увидел он совсем не то, чего ожидал.
