Текст книги "Горечь таежных ягод (сборник)"

Автор книги: Владимир Петров

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 21 страниц) [доступный отрывок для чтения: 9 страниц]

6

Едва заслышав стрекот мотоцикла, лейтенант Колосков выскочил из окопа пусковой установки навстречу. Похоже, он давно ожидал Кадомцева. На круглом лице лейтенанта было написано откровенное любопытство.

Оживленный, довольный вид замполита несколько озадачил его.

– Вы будто со свидания прибыли, товарищ капитан.

– А что, похоже? – в тон ему отозвался Кадомцев. – Значит, вы угадали.

– Да ну?! И что она вам говорила?

– Кто – она?

– Строганова, разумеется.

– А ничего особенного, – сказал Кадомцев, с интересом наблюдая, как разочарованно вытянулась физиономия лейтенанта. – Бросила на прилавок зубную пасту. Дала с рубля сдачу. И все.

– Да… Вам повезло… – с завистью протянул Колосков. – А я вот пострадал из-за собственной глупости. Черт меня дернул пойти к ним домой. Хотел с ней побеседовать в непринужденной обстановке. Так она меня так отбрила… Стыдно вспомнить.

– Это в порядке вещей, товарищ Колосков, – сказал Кадомцев. – Потому что в любви каждый третий, как правило, лишний. Народная мудрость.

– Так точно, – уныло согласился лейтенант…

Они направились к котловану, где расчет уже заканчивал регламентные работы, и Кадомцев предполагал минут десять побеседовать с солдатами перед построением на обед. Неожиданно лейтенант Колосков, шедший рядом, как-то странно стал приседать, вытягивая шею, точно разглядел в подлеске случайно забредшего зверя. Потом прыжками кинулся к окопу, крикнул солдатам:

– Отставить работу! Привести пусковую в дежурное положение!

– Что случилось? – спросил Кадомцев.

– Вон видите, майор Утяшин приехал? Идет на командный пункт. Ровно через три минуты будет объявлена боевая тревога. Засекайте, хронометрируйте.

Колосков вытащил из кармана гимнастерки тренировочный секундомер, нажал на кнопку, поднял за ремешок.

– Вот сейчас он открывает дверь кабины, входит – видите, закрылась дверь? Снимает фуражку и вешает на крючок – там, слева, под телефоном, есть на стенке крючок. Теперь наливает чай из термоса, бросает в кружку ломтик лимона. Между прочим, майор любит чай без сахара…

– Ну-ну, – равнодушно сказал Кадомцев, искоса посматривая на бегущую стрелку секундомера. Прошло полторы минуты.

– А сейчас майор достает секундомер, блокнот и авторучку, спрашивает у планшетиста Феди Салтыкова, что ему пишут из дому в последнем письме. Тот, как всегда, начинает расхваливать своих барабинских карасей, а майор нажимает кнопку и… Время!

Хрипло взвизгнула на первых оборотах сирена, хлынули в лес густые прерывистые звуки. Загудел, закачался нагретый боровой воздух, черными хлопьями взметнулись в небо птицы, будто сброшенные с макушек сосен. Забегали у пусковых установок солдаты в синих комбинезонах, где-то неподалеку разом взревели транспортно-заряжающие машины, мелькнула среди зелени белая обшивка ракеты…

А сирена все гудела, гулкое эхо раскатывалось по лесным чащам. И казалось, трубный набат этот разметал куда-то по сторонам все, чем только жила тайга, оставались лишь коробки кабин, тугие, округлые, гудящие скрытой в них силой, оставались опрятно-белые ракеты и воздетые к небу блестящие стрелы пусковых установок.

Добежав до командного пункта, капитан Кадомцев перевел дух и уже спокойно спустился по ступенькам. Протиснулся в дверь, прикрыл ее и пристроился слева, за спиной планшетиста. Первое, что уловил в тесной полутьме, – странный запах нагретой аппаратуры, смешанный с эфирным ароматом лимонной корки. Значит, Утяшин действительно только что пил чай.

– Михаил Иванович? Проходи поближе, – послышался басовитый голос Утяшина. Повернув голову, Кадомцев не разглядел его лица, увидал только четкий белый полукруг подворотничка, врезавшегося в шею.

– Ничего, я посижу здесь. Удобно.

Шел контроль функционирования. Мигали разноцветные лампочки на панелях, щелкали реле, над головой шуршал динамик громкоговорящей связи.

– Уберите громкость! – недовольно сказал майор, поднимая секундомер к глазам. Наступило время докладов о готовности. Динамик щелкнул, в нем зашуршало-посыпалось, затем скребущий металлический голос доложил:

– Первая готова!

Глаза постепенно привыкли к темноте. Вот у пульта старший лейтенант Вахрушев, сидит спиной, чуть повернув голову влево, к операторам. На фоне панельного многоцветья лицо его в профиль кажется чужим. Хорошо видны руки. Они бегают по кнопкам и тумблерам, как по клавишам аккордеона.

Планшетист Салтыков бритвенным лезвием затачивает карандаш-стеклограф. Соскабливает грифель в спичечную коробку, послюнив, пробует карандаш на ладони.

Ефрейтор Трушков, отрегулировав яркость экрана, нетерпеливо поглядывает на Резника. Тот, как изваяние, не шелохнется, смотрит на зеленый экран. Что-то подозрительно часто шмыгает носом Юлиан Мамкин, уж не искупался ли утром на этой рыбалке? А может, удочки лазил отцеплять?..

– Внимание! В воздухе скоростная контрольная цель! Поиск. Азимут… Дальность… Обнаружить и уничтожить!

Майор Утяшин оглядывается на Кадомцева, многозначительно поднимает брови: гляди, замполит, сейчас будут выдавать класс! В ответ Кадомцев так же беззвучно кивает: давайте! Поглядим-посмотрим.

Уже по манере видно: Вахрушев, офицер наведения, ас; поиск он ведет с отданными штурвалами, дальность выставляя с некоторым упреждением. Чувствуются опыт, сноровка и свой почерк.

Артистично манипулируя кнопками и тумблерами, четко отдает команды операторам:

– Захват!

– Есть захват!

– Взять на ручное сопровождение!

Операторы перебрасывают тумблеры, штурвалами действуют на ощупь, плавно, уверенно. Такие срыва цели не допустят.

Кадомцев отлично понимает – ему демонстрируют работу. Стараются, чтобы потом с удовольствием и затаенной гордостью наблюдать, как он будет ахать и охать от восхищения.

Мамкин самый любопытный из всех. Косится и косится на Кадомцева из-за крутого плеча сержанта Резника. Ни дать ни взять – мышонок из-за амбарного мешка. И за экраном успевает следить. А чего ему беспокоиться: цель-то ведь не реальная, а по имитатору. Он такую, наверно, проводил без малого сотню раз. Тоже с такими вот жиденькими имитированными помехами.

– Взять на автоматическое сопровождение!

– Есть АС по дальности!

– Есть АС по углу места!

Цель удобно прилепилась на перекрестиях оранжевых экранов, высота ее вполне приличная, и автоматическое сопровождение будет устойчивым.

Только Салтыков вот, кажется, немного оплошал. То ли без особого настроения работает, то ли по рассеянности, но координаты цели зафиксировал не совсем точно, с ошибкой – планшет рядом, и Кадомцеву хорошо это видно. Постучал пальцем по планшету, кивнул планшетисту: уточни! Салтыков спохватился и через считанные секунды исправил курс.

Кадомцев невольно вспомнил события теперь уже многолетней давности, когда он совсем еще неопытным техником-лейтенантом вместе с другими молодыми офицерами осваивал первые станции наведения ракет. На всю жизнь запомнился зеленый полумрак кабин, волнующий запах муаровой краски, бесчисленные ряды разноцветных лампочек. Теперь намного легче. И аппаратура надежнее, и инструкции проверены жизнью, боевой работой. Теперь, наверное, иногда можно себе позволить и такую вот «эстетическую разминку».

– Цель подходит к зоне пуска!

– Внимание! Пуск!

Нажаты кнопки. На экранах тотчас же возник новый светлячок, резво побежал к перекрестию, очерчивая плавную дугу. С ходу клюнул в цель, высветив короткую вспышку, и сразу – тишина, упавшая откуда-то сверху. Гулкая тишина, несмотря на стрекот аппаратуры, размеренный гул вентиляторов. Тишина успешного финала.

– Цель уничтожена!

– Молодцы! Отбой. – Утяшин шагнул мимо Кадомцева, ногой настежь распахнул дверь.

С позиций шли вместе. Утяшин в приподнятом настроении топал прямо посередине дороги.

– Даже пыль не выбьешь – утрамбовали, что твой гудрон! Эту дорожку я за десять дней отгрохал. Командир полка приехал, поставил задачу: соорудить в кратчайшие сроки. День и ночь вкалывали. Профиль мы из глины делали, с двух сторон грунт вынимали. Потом песочек сверху, тяжелый каток – и порядочек!

Дорога и впрямь была сделана добротно, только слишком уж азартно поработали тут бульдозеристы – корни деревьев искромсаны. Через год засохнет не одна сосна.

Говорить Утяшину об этом, пожалуй, не стоило. Он сейчас в таком состоянии… Любая критика – как красное для быка.

Утяшин перехватил осуждающий взгляд замполита, однако понял его по-своему.

– Ямы по обочинам – ерунда! Через год-другой все зарастет, тайга залатает. А вот тот самый большой котлован планируем вообще расширить. Сварганим пруд, запустим карасей – и будь здоров: в любой момент к столу деликатес. Хариус, таймень тут не котируются – в Марчихе их навалом. А на прудовую рыбу великий спрос. Ты как сам-то, не рыбалишь?

– Когда-то занимался. Но отвык.

– Напрасно. Рыбалка – великое дело. Облагораживает человека. Я вот, ежели в воскресенье не посижу с удочкой, потом целую неделю не в форме. Честное слово! Да… Только трудные сейчас времена для нас, рыбаков. Все некогда. Забот много.

– Да, мир сейчас как резонатор: где бы ни ударили пушки, здесь слышно.

– Вот именно. Разъяснять надо это личному составу, поднимать боеготовность. Тренировки и тренировки. Сокращать временные нормативы.

– Смотря какие тренировки, – вскользь заметил Кадомцев.

Фраза эта непроизвольно сорвалась с языка, Кадомцев спохватился, но было поздно: Утяшин уже стоял поперек дороги, крепко, циркулем воткнув ноги. Лицо его медленно багровело.

– Ты думаешь, я не вижу твое пренебрежительное отношение к сегодняшней тренировке? Отлично вижу. Упрощенчество, натаскивание – вот что ты думаешь! А расчет стандартное учебное упражнение отрабатывал.

Правда, Кадомцев оценивал тренировку несколько мягче, но, по существу, именно так. Он считал, что ему показали хорошо отрепетированный спектакль с довольно примитивным сюжетом. А все параметры боевой задачи были, образно говоря, манной кашей для операторов, да и вообще для всего дежурного расчета. Однако эти первые впечатления, возможно, ошибочные, Кадомцев вовсе не собирался высказываться, а тем более критиковать. Он пока просто не имел на это права.

– Остынь, пожалуйста, – спокойно сказал Кадомцев. – С чего ты завелся?

Утяшин по-прохоровски прихлопнул на голове фуражку, тяжело перевел дыхание. Рубанул рукой.

– Не люблю критиканов! Да еще если с дипломатическим подходом. Вроде твоего…

– Предшественника?

– Именно. Умел завертывать касторку в конфетные бумажки.

– Я-то здесь при чем?

– Ты ни при чем, верно. А тоже тенденция имеется. Критическая. Критиковать легко, делать, исправлять – труднее. Например, ненужные расследования задним числом проводить куда как легче.

Кадомцев повернул голову: Утяшин, оказывается, уже знает о его поездке в Поливановку!

С невозмутимым видом Кадомцев сделал несколько шагов по дороге, обернулся, словно приглашая разгоряченного Утяшина: идем, чего же мы стали? Недовольно крякнув, майор тоже двинулся вперед, медленно переставляя ноги. С минуту шли молча.

– Расследование – громко сказано, – миролюбиво произнес Кадомцев. – Скорее, деловая поездка.

– А может, увеселительная? – иронически уточнил Утяшин.

Вот оно что! Значит, он знает и о Шуре, не зря, выходит, она предупреждала насчет разговоров. Кто же сообщил Утяшину об этом? Впрочем, почему обязательно сообщил? Вот он рядом, тот самый развилок, где Шура слезла с мотоцикла и пешком пошла в городок. А он поехал на позиции. Развилок очень хорошо виден из окон штаба – в этом весь секрет.

Кадомцев вспомнил, как она, не оборачиваясь, шла по краю дороги: маленькая, хрупкая, в кирзовых сапогах. Вспомнил взгляд, сухие, обветренные губы, ее извиняющуюся улыбку, словно она что-то не так сделала или не то сказала:

– Не надо о ней плохо думать.

– Да я же шучу! – усмехнулся Утяшин, окончательно настраиваясь на обыденный тон. – Мне ведь известно, что она ходит на практику в Поливановскую больницу. А вообще должен сказать: Хомякова у нас, как жена Цезаря, – выше всяких подозрений. Только вот Цезаря у нее нет, к сожалению. Но когда-то был.

– Был?

– А как же, был. Да сплыл. А почему это тебя так интересует?

Кадомцев промолчал.

7

Домой Кадомцев вернулся только в двенадцатом часу. Старшина Забелин еще не спал, сидел за столом, склонившись над рельефным макетом. Гарнизон был как на ладони: боевые позиции, бараки, летний клуб, столовая, река, окаймленная темной щеткой камыша, зеленый овал соснового бора, даже тропинки – все выдержано в масштабе и пропорциях, все выглядело живым и естественным, как с высоты птичьего полета.

– Здорово сделано! – похвалил Кадомцев.

– Это я еще в училище освоил, – сказал старшина. – После войны пришлось пять лет пребывать на огневом цикле. В должности лаборанта. Был у нас там миниатюр-полигон. Красота!

Старшина поставил в окопы только что покрашенные макеты пусковых установок, намазал клеем и пришлепнул аккуратный желтый домик КПП, которого, кстати, еще не было в действительности. Заметив улыбку Кадомцева, пояснил:

– Тут ведь что? Не только макет. Как сказал командир: генеральная перспектива. Очень сильно он этим макетом интересуется, каждый день заходит. Дает нам с Трушковым ценные указания. Есть тут у нас один ефрейтор. Головастый парень.

– Знаю, – сказал Кадомцев. – Встречались. А что это у вас, Павел Васильевич, за домик в лесу, двухэтажный? Опять фантазия?

– Гвоздь программы! – засмеялся старшина. – Будущий ДНС – дом начсостава. К Новому году будет стоять как миленький. Я себе уже и комнату выбрал, вот эту угловую, солнечную. Привезу свою Марьяну с пацанами и стану вас в гости приглашать. На квас. А квас она варит ну прямо фирменный. С тмином, по рязанскому рецепту. Не пробовали?

– Не доводилось. Если пригласите, с удовольствием отведаю.

Кадомцев подошел к самодельному стеллажу – выбрать что-нибудь почитать перед сном. Книги все залистанные, вероятно, Забелин давал их солдатам. И не случайные, а тематически подобранные: почти все про авиацию. Это бросалось в глаза.

– Служили в авиации, Павел Васильевич?

– Было дело. Технарил в войну, авиационным мотористом. Как говорится: пузо в масле, грудь в тавоте, но зато в воздушном флоте. А когда-то мечтал летать. Глаза подвели.

– Любовь, значит, осталась…

– Не то чтобы любовь, привычка. Солдаты вот тоже удивляются. А я им говорю: мы, ракетчики, с кем взаимодействуем? С авиацией. Стало быть, надлежит ее знать.

– Павел Васильевич, а почему вы не стали офицером? Вам ведь, наверное, предлагали пойти учиться?

– И не раз. Да я отказывался. Образование мое слабое – семь классов. Хотя после войны и с таким брали. Но причинный корень не в этом. Просто, как говорят: не по Сеньке шапка.

– Как это понимать?

– А так и понимать. Не по мне эта работа, не по моим силам. Я так считаю, что каждый человек должен правильно себя оценивать, знать свое место. Потому, ежели ты не на своем месте – от тебя больше вреда, чем пользы. Значит, всяк сверчок знай свой шесток.

– Вот как! Но ведь у каждого человека должна быть большая цель, стремление, окрыленность?

– Должна. Да только по своим возможностям. Что толку, когда иной лезет, карабкается наверх всякими правдами и неправдами? Ну, вылезет. А потом портачит, дело тормозит. Нет, по мне лучше быть хорошим старшиной, чем плохим офицером.

Кадомцеву понравились прямота и трезвость суждения Забелина.

– Вот вы старшина и секретарь партийной организации. И в партийном порядке вам приходится руководить офицерами, старшими вашими начальниками. Как это вас, не смущает?

Кадомцев выжидательно посмотрел на Забелина: продолжит ли он, поддержит линию на откровенность?

Старшина ответил не сразу. Посопел, поковырялся в макете, стамеской расчищая на макете русло Марчихи.

– Обыкновенно получается. На базе требовательности. Положено – выполни. А стесняться нечего: дело делаем, а не пирог с грибами делим. Я вот сегодня, к примеру, не постеснялся, дал вам партийное поручение.

– Которое, кстати, я уже выполнил.

Забелин удивленно поднял голову.

Кадомцев рассказал о поездке в Поливановку, о разговоре с Пелагеей Максимовной.

– Оперативно сработали, – похвалил старшина. Снял очки, потер переносицу, устало улыбнулся. – Ежели бы мне как секретарю положено было объявлять благодарности, я бы вам непременно объявил. А с другой стороны, хотелось бы высказать критическое замечание. Вы не обидетесь?

– Не положено. Тем более если это исходит от секретаря, – пошутил Кадомцев.

Забелин в затруднении поерошил жесткие седоватые волосы.

– Как бы вам сказать, товарищ капитан… Человек вы, я гляжу, хороший. Грамотный, обходительный… Только по нашей жизненной обстановке очень уж много у вас мягкости, доброты…

– Это разные вещи, – сказал Кадомцев. Видя, что Забелин не совсем понимает его, пояснил: – Мягкость и доброта – разные понятия. Например, злые люди тоже иногда бывают мягкими.

– Бывают, – кивнул старшина, так и не оценив существа реплики Кадомцева. – А все-таки твердость – наипервейшее дело для военного человека, для командира. Вот у нас образец – майор Утяшин. Сугубо требовательного характера человек. Приказал – выполни, сказал – баста. И без никаких разговоров. Без всяких разъяснений и уговоров. Уговаривать можно жену или девушку. Это он так выражается. Очень даже правильно.

– Да… – в раздумье протянул Кадомцев. Подошел к стеллажу, положил на место взятую книжку. Читать сегодня, кажется, не придется, разговор принял неожиданно интересный оборот.

– Откровенно скажу: трудно вам с ним придется в одной упряжке, товарищ капитан! Резкий, решительный мужчина майор. Никакой, говорит, болтовни не допущу. Беспрекословное повиновение – душа воинской службы. Безобразия начинаются, когда солдат приступает к разговорам и к этому самому… анализу.

– То есть начинает думать над полученным приказом?

– Вроде этого. А чего тут думать? Приказ отдается ясно, четко. Получил – выполни. Майор правильно говорит: в ракетно-ядерной войне действовать надо мгновенно. На разное обдумывание времени не будет.

– Опять все с ног на голову поставлено! – усмехнулся Кадомцев. – Почему? Потому что все как раз обстоит наоборот. Именно в ракетно-ядерной войне, как никогда раньше, от каждого солдата потребуется сознательное отношение к приказу, к делу вообще. Сплошь и рядом будут такие ситуации, когда солдат станет действовать самостоятельно. Он сам себе должен будет отдать приказ и сам его выполнить. Но к этому он обязан быть готовым. Уже сейчас. И готовить его должны мы. Убеждать, разъяснять, терпеливо воспитывать.

Кадомцев распахнул окно, присел на подоконник. Ночной воздух пахнул хвоей, полынью, мокрой землей. Где-то глухо отбивал такты движок дежурного локатора, высоко, под самыми звездами, шел на запад пассажирский лайнер, тягучий звук его двигателей мелкой дрожью отзывался на оконном стекле.

Сзади, за столом старшина возился со старомодным мельхиоровым портсигаром. Портсигар плохо открывался, и Забелин стучал им по столу громко, сердито, будто забивал гвозди. Наконец закурил, тоже подошел к окну.

– Я ведь говорю, беда в чем? А в том, что мы вроде и понимаем, а на самом деле недопонимаем, недооцениваем иногда. Я вот вас послушал и признаюсь – убедительно. Вы политический руководитель, у вас горизонт пошире. И правильно. Конечно, оно легче – прикрикнул, и дело с концом. А убеждать, разъяснять, в душу заглянуть – то времени не хватает, то умения. Надо бы нам с коммунистами об этом поговорить на собрании. Откровенно, поострее. Вот как мы с вами. Как считаете?

– Надо поговорить, – поддержал Кадомцев.

На аллейке, что тянулась вдоль барака, появились двое. Один, в белой куртке, видимо, дежурный по кухне, другой, коренастый, круглоголовый солдат, осторожно нес что-то белое. Дежурный, забегая вперед и размахивая руками, вполголоса отчитывал солдата.

Когда они вошли в полосу света, падавшего из окна, Кадомцев ясно увидел, что в руках у солдата ничего, оказывается, нет: просто левая кисть была замотана белым полотенцем.

– Что случилось?

Солдат даже не поднял головы, а дежурный вздрогнул, увидев Кадомцева в распахнутом окне.

– Товарищ капитан! Дежурный по пищеблоку старший сержант Сулейманян. На завтрак готовится рыба жареная с картофельным гарниром.

– Я спрашиваю, что случилось? Куда идете?

– В медпункт идем, товарищ капитан. Для оказания первой помощи рабочему по кухне рядовому Микитенко. Додумался сунуть руку в картофелечистку. В этот самый барабан. И получил травму.

– Как это «додумался»? Что он, нарочно сунул руку? – строго спросил Кадомцев.

– Случайно. По неосторожности…

– Я же говорил! Я же предупреждал! – выкрикнул старшина из-за спины Кадомцева. – Говорил я вам об этом на инструктаже?

– Так точно, товарищ старшина. Я тоже предупреждал: закрой крышку и не лезь туда руками. Так этот Микитенко, как укушенный, ну ничего не понимает! Смотрит, слушает, а понимать не хочет. По глазам видно – в них какое-то состояние невесомости отражается. Две тарелки разбил. Хорошие такие тарелки, из офицерского буфета. Фирменные. Я ему говорю: Микитенко, почему на ходу спишь? На гауптвахте не отоспался разве? Или еще захотел?

– Ладно, – сказал Кадомцев. – Идите на перевязку. Я сейчас приду.

Наблюдая за сборами Кадомцева, старшина курил, прислонившись к оконному косяку.

– Я этого Микитенко хорошо знаю. Трудный характер. За день если слово скажет, и то хорошо. Обидчивый до невозможности. Конечно, он сегодня не в себе: вон как утром его начальник штаба перед всем дивизионом отчитал. И поделом.

«Поделом-то, поделом, – подумал Кадомцев. – Только обидного ему, пожалуй, отпущено было сверх меры, с пресловутым довеском «в назидание». Старшина об этом не знает. Но Кадомцев-то знал.

Напрасно он не поговорил с ним после возвращения из Поливановки. Не получилось один раз, надо было попробовать второй и третий. Надо было. Не случайно же Микитенко таким долгим, неприязненным взглядом встретил Кадомцева, когда он ставил у сосны мотоцикл. Впрочем, это объяснимо, если предположить, что Микитенко неправильно истолковал цель его поездки в Поливановку. Ведь он мог подумать, что Кадомцев ездил в село доводить до конца дело, начатое лейтенантом Колосковым. Он наверняка так и подумал…

Кадомцев вышел на крыльцо и, минуя ступеньки, прыгнул прямо на влажный песок.

«В душу заглянуть не хватает времени…» – только что говорил старшина. А ведь Кадомцев слушал это как банальную истину, истрепанную отговорку. Ну а сам? Сам тоже, оказывается, не нашел времени сказать человеку несколько нужных слов. Очень необходимых слов.

Конечно, может быть, происшедшее с Микитенко на кухне – случайность. А если нет? Если солдат действительно переживает?

Дверь медпункта была распахнута настежь. Сквозь марлевую занавеску силуэтом вырисовывалась высокая нескладная фигура старшего сержанта Сулейманяна. Тоже переживает: с него, с дежурного, первый спрос.

Микитенко сидел посредине комнаты над тазом, на весу держа раненую руку, которую промывала Шура Хомякова.

– Ну, как обстановка?

Шура одернула наспех наброшенный белый халат, кивнула на свободный стул, приглашая Кадомцева сесть.

– Ничего опасного. Легкая травма кистевой мышцы. Укол мы уже сделали. Сейчас промоем, зальем йодом – и все будет в порядке. Придется немного потерпеть, но пациент у меня видите какой? Железные нервы.

Солдат безучастно глядел в окно. Что он там разглядывал?

Кадомцев нарочно зашел сбоку, сел на кушетку и поразился отрешенности, которую увидел во взгляде солдата: так смотрит иногда бесконечно усталый человек, слепо, не мигая, уставившись в одну точку.

Шура мазала рану йодом, однако Микитенко даже не поморщился, не отвел от окна пустого взгляда. О чем он думал сейчас?

– Товарищ капитан! – неожиданно подал голос дежурный по кухне. – Когда прикажете доложить подробно о происшествии? О халатных действиях рядового Микитенко?

– Не нужно, – сказал Кадомцев. – Можете идти. Продолжайте исполнение своих обязанностей.

– Значит, доложить рапортом? В письменной форме?

Сержант держал руку у пилотки и покачивался, балансируя на носках: стоять на узком пороге ему было неудобно.

– Идите… – тихо, сдерживая раздражение, сказал Кадомцев. – Понимаете: ничего не надо.

– Есть!

Полоски бинта ровно ложились на вытянутую руку солдата. Кадомцеву подумалось, что не случайно он несколько раз сегодня встречался в разных ситуациях с этими двумя людьми, с ними начинался, с ними заканчивается первый день его новой службы.

Шура закончила перевязку, вынесла таз, а Микитенко все сидел на табуретке, неестественно вытянув руку, сидел, словно загипнотизированный.

– Полотенце я сама завтра отдам старшине, – сказала фельдшер. – Вы слышите, Микитенко?

Солдат поднялся, медленно пошел к двери, но уже у порога остановился: наверняка хотел что-то услышать еще, хотел, чтобы ему что-нибудь сказали. Кто? Конечно, капитан Кадомцев.

Сержант Хомякова выжидательно смотрела на Кадомцева, и во взгляде ее был вопрос: почему он молчит, разве трудно сказать несколько слов? «Трудно, очень трудно, – поднимаясь, подумал Кадомцев. – Из сотни слов только одно искреннее, настоящее, именно его надо найти и сказать».

Кадомцев осторожно положил руку на плечо Микитенко, с удивлением ощутил: Микитенко сразу словно обмяк.

– Все нормально, Микитенко… Оступился – ничего страшного. Вставай и иди дальше. Поддержим, поможем.

Кадомцев досадовал на себя за то, что говорил все-таки не то, не те слова, которые ждет от него солдат.

– Ездил я сегодня в Поливановку… Говорил с председателем сельсовета и теперь знаю всю правду. Оправдывать тебя не собираюсь, а ругать – тебя уже ругали. Так что хватит об этом и говорить и думать. Ну, а рука заживет до свадьбы. Только не забудь пригласить нас с сержантом Хомяковой. Договорились?

Что-то дрогнуло в лице Микитенко.

– Так точно… – Микитенко судорожно глотнул воздух, собираясь что-то добавить еще, но ничего не сказал.

– Иди отдыхай.

Микитенко вышел.

– А свадьба будет? – спросила Шура.

Она сидела за столиком у окна. На столе разложены книги, конспекты, до их прихода она, очевидно, занималась, а потом накрыла все сверху белой простыней.

– Будет, – кивнул Кадомцев. – Наверняка.

Он понимал, что оставаться ему здесь, пожалуй, незачем, да и неудобно – время позднее, первый час ночи.

– Вы здесь и живете?

– Здесь и живу.

Она включила настольную лампу, на минуту задумалась, улыбаясь чему-то своему.

– Знаете, Михаил Иванович, я немножко завидую вам… Завидую вашей увлеченности работой, делом. Многие тоже хорошо делают свое дело, но часто это только добросовестность. А вот увлеченность…

– Это зависит от того, как относиться к работе, – сказал Кадомцев.

– Да, я это поняла. Правда, с некоторым опозданием. Сначала чуть не стала филологом. Потом, недоучившись, выскочила замуж. Потом Марчиха – и жестокое разочарование. Я только здесь поняла, что главное – жить своим делом. Звучит, наверно, громко, но получается просто, обыденно. Я вот уже полтора года здесь и чувствую: наконец-то нашла то, с чего надо было начинать. Окончила фельдшерские курсы, учусь заочно. Раньше не понимала девушек, которые учительствуют в отдаленных селах, работают в провинциальных больницах. Жалела их, думала: несчастные, обиженные судьбой неудачницы. А теперь знаю: они гораздо счастливее многих благополучных дипломированных домохозяек.

– А как же личная жизнь?

Шура рассмеялась:

– Обыкновенно. С той только разницей, что теперь это для меня не главное. Ошибиться второй раз не хочу: хватит с меня одного «перспективного лейтенанта».

– Лейтенанта?

– Ну да. Мой муж был лейтенантом, служил здесь. Как приехал сюда, сто болезней на него свалились. Я, дура была, и медициной-то из-за него занялась, пошла на курсы. Ну да нет худа без добра – настоящее дело нашла. А он все-таки добился своего: демобилизовался.

– А вы остались?

– Как видите. Сначала из принципа. Потом привыкла. Понравилось. Народ здесь хороший! Замечательные ребята.

Приставив ладонь к щеке – прикрываясь от света настольной лампы, Шура пристально посмотрела на Кадомцева. Во взгляде ее было одновременно любопытство и извинение: не слишком ли много она наговорила?

Кадомцев понимал, что разговор этот для нее был очень важным и нужным.

– А все-таки вам трудно здесь, Шура…

Она отвела взгляд, помолчала, откинула со щеки прядь.

– Трудно… Сначала плакала, ревела ночами по-бабьи… Потом прошло.

– Ну, а сейчас?

– Сейчас?.. – Шура полистала толстый словарь, рассмеялась не очень естественно: – Сейчас вот изучаю латынь. Здорово помогает!