Текст книги "Испытание"

Автор книги: Владимир Николаев

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 5 страниц)

А сейчас вот и он много бы дал за то, чтобы какая-нибудь душевная мелодия разрезала давящую со всех сторон тишину, вытеснила бы из сердца страшную пустоту, наполнила бы мертвое пространство жизнью.

Тишина давила так страшно. Неожиданно он для себя закричал во все горло:

– Ого! О-о-го-гооо!

Но крик получился ломаный, плотная тишина гасила его без труда. "Нет, не победить этой всесильной и страшной тишины". Алексей попытался заснуть. Но сон не шел, в какую-то минуту все в нем вдруг яростно возмутилось.

– Да что я? Со всем этим надо кончать. Нельзя распускаться. Ни в коем случае не поддаваться.

Приступы тоски не раз настигали его и раньше. Как и все полярники, Алексей хорошо знал, какое это тяжелое испытание, как трудно перебороть его. А ведь был он тогда среди людей, в большом коллективе. И все равно иной раз без видимой причины все вокруг делалось немило, видеть никого не хотелось, тянуло незнамо куда.

Отстояв кое-как вахту, заваливался на койку и часами бездумно глядел в переборку. Время от времени доставал фотографии родных, и становилось вроде полегче. Но ненадолго. Сердце не по одним близким изнывало, а и по дому, по привычной обстановке.

В таких случаях хорошо хоть денек побыть на берегу, потолкаться среди людей, прикоснуться к чужой жизни, походить по твердой земле. Но редко, слишком редко такое счастье выпадает полярному моряку. Под ногами постоянно содрогающаяся железная палуба, глаз упирается в гладкие переборки кают или в толстые стекла иллюминаторов. А выйдешь на прогулочную палубу – за бортом льды и льды, бескрайние белые поля. А как одному? Хоть и говорится, что и один в поле воин, а без подмоги все же тяжко. "Ничего, силенок поднакопим и с этим лихом сладим. Не совсем еще ослабла поморская жила".

Так размышлял и подбадривал себя обессиленный болезнью Алексей.

* * *

С проворством, на которое он считал себя неспособным, Алексей поднялся с топчана и, ежась от холода, шагнул к баульчику, отобрал пару чистого белья, шерстяные носки и верблюжий свитер.

Новое белье обдало холодком, приятным прикосновением свежего полотна. От толстого свитера скоро сделалось тепло, а ногам покойно в толстых носках. Теперь бы в самый раз помыться, хотя бы ополоснуться с ног до головы, освежиться только, и от одного этого, кажется, заново бы на свет родился. Но как? Придется исхитриться.

Оставшиеся вещи Алексей снова уложил в баул, а на самом дне нащупал бумагу. Газета! Пусть сейчас он не может прочитать, голова тяжелая и свету нет, пусть газета старая, может, даже двухмесячной давности, все равно он ее потом обязательно прочитает, так захотелось узнать, что же творится на Большой земле, с которой вот уже сколько нет никакой связи.

До чтения, признаться, он не был большим охотником, так, изредка почитывал из того, что случайно попадало в руки, что советовали товарищи. В библиотеке больше всего обращал внимание на самые захватанные книги, часто с оборванными и даже частично потерянными страницами, простодушно верил, что, раз книга прошла через множество рук, это уж не зря, значит, интересная, на такую стоит время потратить. И только здесь, случайно увидев газету, он впервые пожалел, что под рукой нет хоть какой-нибудь книги.

Приятное ощущение холодка свежего белья прошло, но его все еще знобило. И кажется, пуще прежнего. Улегся поудобнее, подтянул, как в детстве, к подбородку колени и понял, что сделался по-мальчишески тщедушен. Во что же он превратился, как исхудал? Мощи – да и только! Борода отросла, теперь она не щекотала, не царапала кожу, как в первые дни, а мягко облегала весь подбородок. Совсем стариком стал выглядеть. В двадцать-то два! На Большой земле от него шарахаться будут. Ладно, только бы выбраться отсюда...

* * *

Сколько проспал, Алексей не мог определить даже приблизительно. Время утратило меру. Алексей странным образом потерял способность ощущать его ход, чувствовать, течет ли оно, подобно полой воде, или стоит на месте, как в непроточном пруду. Да и дела, признаться, ему до этого нет. Времени было много, непомерно много, и оно было пустое, бесполезное, бессодержательное. Беспамятство – это почти небытие.

Трудно и медленно выходил из небытия Алексей. Выводить его из этого состояния начали жажда и голод. С трудом выпростав ослабевшую руку, опустил и дрожащими пальцами нащупал обжигающе холодную жестянку с водой. Пробуждавшаяся память подсказала, что вода должна быть на исходе.

Время начало укладываться в привычные для него рамки – было и есть. Было время, когда он пополнил запасы воды, но ее все же оставалось мало это четко отложилось в памяти. А вот сколько же потом израсходовал – об этом никаких следов в сознании не осталось. И как ни силился, припомнить ничего не мог.

Жажда на этот раз мучила не так сильно. Но поднять жестянку он не смог, силенок не хватило. Значит, все, дошел до точки. Пришел час садиться на мертвый якорь. Что ж, разом кончатся все муки. Все сжалось внутри и похолодело. Алексей вытянулся, закрыл глаза и с тоской подумал, что теперь никакое сопротивление невозможно...

* * *

Но он не умер. Не угасла в нем та последняя искра, которой жизнь кончается. Силы начали мало-помалу прибывать. Проснулось прямо-таки звериное чувство голода. Алексей сознавал, что жалкие остатки продуктов необходимо экономить строже прежнего, но ничего не мог с собой поделать. А когда поднакопились силы, вскрыл банку сгущенки, которой хватило только на один день. Ел маленькими порциями, и никак не мог не то что насытиться, но даже хоть сколько-нибудь заглушить голод.

Продукты таяли. Чтобы окрепнуть, подняться на ноги, надо есть досыта. Но это значит – конец запасам. А как жить дальше?..

Он почти въяве ощутил, что смерть совсем рядом, ходит вот тут, тихо и неторопливо кружит, выжидает подходящего момента, чтобы покончить одним ударом. Ей спешить некуда, знает, от нее не увернешься, не убежишь.

Ко всему тому, что пришлось пережить, прибавились перебои в сердце, когда рождающийся в самой глубине существа страх предупреждает о наступающей смерти. Особенно тяжело и по-настоящему страшно было, когда Алексей отметил это состояние в первый раз и когда вдруг повторилось раз и другой. И отступило на время. А потом хоть и было страшно, но он уже не так боялся, понял, что смерть пугает, а он не из пугливых.

И все же это выматывало, действовало на нервы. Однажды, не сдержавшись, он закричал в отчаянии:

– Чего же ты, косая, добиваешься? Чтобы я сам наложил на себя руки?..

И все в нем взбунтовалось, воспротивилось, он вернется во что бы то ни стало. Пережив такое, он еще поработает и повоюет.

Алексей с трудом стал одеваться, надел все, что могло согреть, – с голодом неразлучен и холод, пробирающий до костей, благо до них теперь и добираться легче легкого. Хотел выйти и вдруг забыл, куда и зачем, сел, опять безучастный ко всему, без единой мысли...

Так продолжалось час, два, а может, и дольше. Не раз говорил себе: "Сейчас встану, еще одна минута, и поднимусь, обязательно поднимусь". Но проходила минута, еще минута, за ней и пять, и десять.

И снова в странно пустой голове вертелась мысль: на скудном запасе можно продержаться еще какое-то время, возможно, и болезнь пересилить удастся, а надежды на спасение все равно нет. Если трезво все взвесить, то ни одного шанса на спасение не осталось. Нечего себя и обманывать.

Вроде и не он рассуждает, а кто-то другой судит обо всем с беспощадной трезвостью, упрямо загоняет его в тупик, подталкивает к страшной развязке. И когда это доходит до сознания, Алексей протестующе кричит:

– Нет, нет и нет!

Собственный голос похож на простуженное карканье.

Просыпается память. В сознании возникают картины прожитой жизни. Вдруг ясно увидел он деда по матери, Флегонта Парамоновича, который был особенно привязан к внукам, любил с ними возиться, подолгу разговаривать. И они к нему льнули. Дед старенький, с белым пушком на голове, сивобородый, похожий на святого с антирелигиозного плаката. Он прожил долгих восемьдесят три года, хотя особенной силы в нем вроде и не было мелковат ростом, щупл, тонок в кости, легок и несколько суетлив в движениях. Что-то мальчишеское, веселое и озорное донес до самой старости добрый дед.

Большую часть жизни Флегонт Парамонович тяжело трудился в море и на пушном промысле, работая на равных с погодками, отличавшимися истинно мужицкой силой. Много всякого лиха изведал дед, всякое выпадало на его долю, и пережитое цепко до самого конца хранил в памяти.

Как истый помор, Флегонт Парамонович жестоко мучился от ревматизма. На склоне лет даже летом ходил в больших белых валенках с малиновыми узорами по голенищам. Любил тепло, в доме жался к печке, на улицу выходил, когда пригревало солнышко.

Пригревшись, охотно пускался в рассуждения о жизни, припоминал былое. В рассказах его действовали давно жившие люди, даровитые мастера-корабелы, искусные в разных художествах, истые морские труженики, знаменитые кормщики, знатоки морских путей, удачливые и отважные охотники.

Флегонт Парамонович любил заканчивать свои бывальщины поучением: "Человеку на его веку назначено отведать сладкого и горького, счастья и беды. У счастья-то час легкий, а у беды ой как тяжел. В радости всяк богатырь, а беда не каждому по силе. Люди считают счастье своим, а горе чужим. На счастье любой кидается, от беды всяк отпихнуться норовит. А от нее, шалишь, не отпихнешься. Вот ты и держи в голове про тот час беды, исподволь готовь себя к встрече с ней, паскудницей. Счастливого она, может, и минет, да не нам знать, кто в то число попадет. И еще помни: не так беда страшна, пуще того страх перед ней. Беда минет, коли головы не склонишь".

Рассказывал старый помор и о тех, кто одолел все напасти, все беды превозмог, после страшного гореванья домой вернулся, и, как сам Флегонт Парамонович, потом снова на промысел снаряжался, опять попадал в беду и опять выживал. Заносило его и на Новую Землю за пушным зверем, где приходилось пересиливать долгую темную зимовку и где и по сей день дотлевают кости его товарищей, а он, с виду и не богатырь, живым выбирался.

Не раз Флегонта Парамоновича уносило на льдине в море и даже в океан утягивало. Вот это было гореванье так гореванье. Смертные рубахи надевали и с белым светом прощались...

– А как же спаслись-то, дедко?

– Тут главное дело, – отвечал старый помор, – веру во спасение не обронить.

– Как это не обронить?

– А так. До самой смертушки верить, что выручка должна быть, за что-то еще уцепишься. Кто веру уронил, тот, считай, заранее себя похоронил...

Крепко задумался над дедовым заветом Алексей.

* * *

На другой день он почувствовал себя лучше. Слабость все еще мучила. Трудно двигаться, а ходить, делать что-то необходимо. На черной влажной гальке кое-где лежал снег. Есть возможность запастись водой.

Взяв жестянку, неверными шагами, часто останавливаясь из-за головокружения, Алексей опускался на колени, сгребал окоченевшими руками снег. Время от времени приходилось ложиться на спину, прятать озябшие пальцы в рукава и отдыхать. Отлеживался подолгу, закрывал глаза или безучастно смотрел в низко пробегавшие облака.

Не отдохнув как следует, поворачивался, становился на четвереньки и полз за снегом. Часа три ползал. Вымотался предельно, а воды получится кружки две-три. Надо бы и еще собрать, но и так далеко уполз, хватит ли сил вернуться?

И обратный путь дался тяжело, то полз, то еле-еле передвигал ноги, часто останавливаясь для отдыха. Изодрал брюки на коленях и ватник на локтях.

Все, все тут дается самой дорогой ценой – даже кружка воды.

...В народе говорят: болезнь входит пудами, а выходит золотниками. Тянулись дни, а слабость не проходила. По-прежнему часто уставал, задыхался, спина покрывалась испариной, руки и ноги отказывались слушаться. Время по большей части шло впустую, работать не мог. А дел с приближением зимы все больше: нужно всерьез готовиться к долгой полярной ночи. Ее не миновать. Навигация заканчивается.

Перво-наперво надо конопатить стены, наколоть дров, когда по закраинам образуется крепкий лед, вырубить из него плиты и сложить тамбур возле дверей, чтобы не продувало.

Дел много, а где силы взять?

Как ни донимала слабость, а лениться не позволял себе. Когда не мог двигаться, садился теребить тряпье, на тряпье пустил все, что пришло в полную негодность. Чаще всего конопатил стены, благо эту работу можно делать сидя или стоя на коленях.

И все равно быстро уставал. Безучастно смотрел на остров, на низкое, затянутое облаками небо, на осенне-серое море.

А что, если снова появятся медведи? Как отбиваться? И не убежишь, не те стали ноги... А если на остров наткнутся фашисты. Нет, это невозможно. Почему невозможно? Идет война.

И потянулась ниточка раздумий о том, что творится сейчас на Большой земле. Как идет война? Что делается на фронтах? Остановили ли фашистов? В том, что мы победим, Алексей не сомневался. Все дело в том, сколько продлится война.

Начав размышлять о войне, испытал угрызение совести – вот он, оторванный от мира, целый месяц занят лишь борьбой за собственное существование. Сколько людей воюет и погибает. Что в сравнении с этим судьба одного человека?.. И умереть нужно с пользой, а не пропадать тут. Коли останется жив, добьется отправки на фронт и драться будет нещадно.

Что происходит на фронте?

У него же есть газета. Оказалось, не такая уж и старая. "Комсомольская правда" за последний день июля 1942 года.

Сверху первой страницы крупными буквами сообщалось: "Бронебойщик Деликов, погибая за Родину, сказал товарищам: "Возьмите мое ружье. Бейте фашистских гадов! Пусть знают, что наши не отступают!" Молодые воины, призывала газета, – сражайтесь, как Деликов! Ни шагу назад!"

– Ни шагу назад, – повторил Алексей, ощущая, что этот призыв обращен и к нему, обязанному держаться до самой последней возможности.

На первой странице – сводки Советского Информбюро. В утренней сообщалось: "В течение ночи наши войска вели бои с противником в районе Воронежа, а также в районах Цимлянской, Батайска и юго-западнее Клетской...

На других участках фронта никаких изменений не произошло.

В районе Воронежа на ряде участков наши войска продвигались вперед, преодолевая упорное сопротивление противника. Одна наша часть выбила противника из населенного пункта и захватила три орудия, четыре миномета, семь станковых пулеметов и склад с боеприпасами. На другом участке бойцы Н-ской части отразили контратаку противника. В этом бою немцы потеряли 450 солдат и офицеров..."

Прочитал сводку, задумался. Трудно, ох как трудно идут дела на фронте. А разве на войне бывает легко? Самое главное, что наши уже не отступают, а продвигаются, пусть с тяжелыми боями, вперед, бьют врага.

Передохнув, снова принялся за чтение. Его внимание привлекло помещенное на видном месте письмо красноармейца.

"Уважаемый товарищ редактор! Прошу Вас с большим усердием обработать мой подлинник и пропустить его в газету. Я пишу Вам о том, как мы, парашютисты, воевали в тылу у немцев и как я сам лично принял свое боевое крещение и стал истребителем. Я уходил в бой с злой душой, и моя злость помогла мне кое-чего добиться. А теперь я расскажу Вам все, как было, по порядку.

Вот нас посадили на корабли, мы долетели до места. Подана команда: "Приготовиться!" Все встали и ждут следующей команды: "Пошел!" – и мы все спрыгнули.

Первый бой был для меня скучным: слышу, бойцы стреляют, а я никого не вижу. И так мне после боя стало обидно, что я в бою даже не выстрелил. Но ничего не поделаешь – на войне всяко бывает. Зато потом у меня было больше удачи.

Вижу, правее нас фрицы идут в атаку на наших товарищей. Нам дана команда "Вперед, вперед!".

И мы все ударили немцам во фланг. Я добежал до немецкого танка. Он стоял подбитый и вел огонь. Я бросил две гранаты и заклинил башню. Бегу дальше. Дорогой уничтожил несколько немцев... Вот вам, сволочи, как воевать с Русью.

Но тут меня ударило в правую руку, автомат вышибло, вещевой мешок сполз с плеч. Я упал и понял, что меня ранило. Хотел взять автомат, но у него была разбита ложа. Посмотрел на вещевой мешок – он уже горит, и в нем рвутся патроны. Я огляделся. Вижу, метрах в ста от меня поднялся немец. Я прицелился и выстрелил. Немец был убит. "Вот, – думаю, – опять одного нет". И тут снова вижу немца.

Но вдруг оказалось, что в магазине у винтовки нет больше патронов, и у меня в кармане нет. Вот горе какое!

Пробираюсь между кустами. Рука болит. Но тут, вижу, лежит наша трехлинейная винтовка. Я взял семизарядную за спину, принял боевое положение. Я вижу, идут по дороге два немца. Выстрелил. Один немец упал. Но тут уже рука заболела так, что нет терпения.

Тогда я ушел в деревню, и там мне сделали перевязку.

Еще я хочу описать один бой, когда мы, закончив боевую задачу, с боем пробивались на соединение со своими частями.

Рана моя тогда еще не совсем зажила, а раненому воевать довольно трудно. Нужно сказать при этом, что в нашей группе было много раненых. А нам нужно обязательно перейти одну дорогу, которую немцы очень сильно охраняли, и пробиться через одну деревню. Но мы знали, что немцы боятся крика "ура". И вот мы с рассветом, когда немцы спали, тихо подкрались к деревне и с громким "ура" ворвались туда.

В деревне стояли четыре легковые автомашины и два грузовика с продовольствием. Я бегу и слышу в одной избе крик: "Русс, русс!" Тогда я взял противотанковую гранату, которую берег для себя на случай, если меня окружат, и левой рукой бросил ее в комнату. Дверь распахнулась, из окон все стекла вылетели. Вбегаю в комнату и вижу мертвых фрицев.

Потом смотрю на машины и думаю: "Не оставлять же немцам". Беру банку с горючим, обливаю и поджигаю. Мне во всем этом деле помогает один местный житель. А про раненую руку я совсем было забыл. Только когда выбежал из деревни, почуял боль. Так я нагнал своих и с ними вышел.

Вот такое было мое действие в тылу у врага, и об этом я хочу рассказать всем комсомольцам.

Красноармеец В. Кувшинов".

Алексей не мог определить то чувство, какое пробудило в нем это письмо: оно наполнило сердце чем-то таким хорошим, что оживило душу. Незаметно для себя, впервые, может быть, за все свое бедование на острове, на него дохнуло живым теплом, и он улыбнулся.

* * *

Сегодня Алексей решил дойти до вышки, может, удастся найти сорванное полотнище паруса. День выдался сухой, тихий, прохладный.

Поначалу зашагал легко и быстро, даже обрадовался, что способен так двигаться. Но скоро ощутил стеснение в груди и ноги начали слабеть. Присел на камень.

На берегу вдруг увидел пару куличков. Длинноносые щупловатые и необыкновенно проворные птицы перебегали с места на место, не обращая на Алексея никакого внимания.

Он с тоской подумал, что начинается отлет птиц. Теперь будут садиться на остров каждый день. Одна беда – не с его силами охотиться. Силков никаких не приготовил, до болезни не успел, а теперь и подавно не сделаешь. И камнем птицу не подшибешь, руки слабы. Все же выбрал кругляшок, размахнулся и бросил. Где там, даже не спугнул, камень упал совсем близко, а рука заныла...

С трудом поднявшись, побрел дальше. Шел медленно, осторожно, ноги то и дело скользили на разъезжавшейся под подошвами гальке. Недолго и упасть.

Прошел метров пятьдесят и снова присел на камешке. Глянул на берег и увидел три бревна. Был бы здоров... а теперь не осилить.

В тот день он все же добрался до вышки, устало прислонился к опоре. Ничего-то здесь не меняется. Тысячи лет могут бежать и бежать по небу серые облака, гулять ветер, плескаться или грохотать море, и все на затерянном острове останется таким, как было тысячу лет назад.

И опять припомнился родной дом, экипаж, друзья, знакомые, и заныло сердце в безысходной тоске. Так захотелось в обжитой человеческий мир, что слезы сами собой подступили к глазам и перехватило горло. Вынести одиночество еще хоть сутки, хоть несколько часов – выше сил.

Однажды вдоволь поплававший по свету механик, рассказывая о Японии, где ему приходилось бывать подолгу, заговорил насчет тамошних верований. И вот что запомнилось Алексею. По понятиям японцев будто бы есть ближний и дальний ад. А сверх этого еще и третий ад – это ад одиночества.

Как верно! Разве все, что он тут испытывает, не ад? Куда ни глянь, всюду серые камни, серая вода и серые облака. Сущий ад. Он взглянул на море и обомлел: недалеко от берега шел пароход. Алексей закрыл глаза, уверенный, что, когда откроет, увидит пустое место. Не без страха еще раз взглянул, и – о чудо! – самый настоящий пароход огибал остров.

Его охватила такая радость, что едва удержался на ногах, будто под ним не твердая земля, а штормовая палуба. Нет, все равно он не имеет права радоваться. Появлялись и пароходы и самолеты – и исчезали...

Алексей с пристальностью охотника вглядывался в пароход, ощупывая взглядом его палубные надстройки, иллюминаторы, плавные обводы. Это был такой же пароход, на каком он еще совсем недавно плавал, может, послан с тем же заданием.

И, как бы позволяя получше разглядеть себя, пароход двигался медленно-медленно. "Уйдет, опять уйдет", – твердил Алексей с замиранием сердца.

Но случилось невероятное – пароход остановился. Неужели заметили?

С упавшим сердцем, оно не просто замерло, казалось, его вообще нет, Алексей не спускал глаз с парохода. Постепенно судно стало увеличиваться. Выходит, повернули назад. Неужели за ним? Сердце усиленно забилось, высоко-высоко, у самого горла.

Его заметили, конечно же, заметили. И он срывается с места, бежит. Пять, шесть, семь торопливых шагов. Ему кажется – он не бежит, а несется, летит, хотя на самом деле еле-еле передвигается, шатаясь из стороны в сторону.

Сил не хватило и на десяток быстрых шагов. Алексей упал, больно ушибся и пополз сначала на четвереньках, а потом по-пластунски...

* * *

На пароходе его действительно заметили. Вахтенный штурман навел бинокль на геодезическую вышку и у ее основания увидел покачивающуюся черную фигуру: зверь не зверь, человек не человек...

Штурман знал, что фашисты где-то в этих местах потопили пароход и до сих пор никого из пропавших не нашли. Неужели это кто-то из них?.. О замеченном штурман доложил капитану. Тот приказал продолжать наблюдение. А через минуту и сам поднялся на мостик.

Алексей не видел, как матросы, сильно выгребая, приближаются к берегу, глаза ему застилали невольные слезы, он лишь смутно различал не исчезавший пароход и полз, полз, обдирая руки и колени, веря и не веря в свое спасение...