Текст книги "Испытание"

Автор книги: Владимир Николаев

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 5 страниц)

Четыре венца – это уже кое-что. На ночь вместе с Найдой устроился в начатом срубе и почувствовал себя, укрывшись одеялом и еще полотнищем паруса, не бездомным бродягой.

К утру ветер поутих. Алексей приободрился, развел костер и приготовил завтрак.

Есть он решил два раза в сутки. Сгущенки осталось двенадцать банок, и галет с сухарями заметно поубавилось. Между тем у собаки аппетит возрастал. Ее он подкармливал почаще. Очень хотелось, чтобы Найда ожила.

Алексей не думал, что это лишний рот, особенно при его скудных запасах. Такое и в голову не приходило. Сам готов жить впроголодь, а Найда пусть поправляется.

Прежде чем взяться за топор, пришлось сушить вещи. На геодезическую вышку развесил одеяла, полотнище паруса, ватник, бушлат, брюки... Сухой холодный ветер быстро их высушит.

А когда пришел на берег, не увидел там шлюпки. Еще вчера вечером она, удерживаемая якорем, плясала и прыгала на волнах. А сейчас ее нет. С тоскливым сердцем побежал по берегу – ничего. Вот это потеря так потеря!

Еще теплилась слабенькая надежда, что шлюпку унесло недалеко и она отыщется. Да где там... И все же он побрел по берегу.

Море бывает злым и добрым. Во время шторма наделает бед, а как успокоится, глядишь, чем-то и одарило. Чего только не выбрасывает разбушевавшееся море. И сейчас там, куда вчера докатывались волны, то и дело попадались обломки, доски, в одном месте оказался спасательный круг с родного парохода, в другом – сломанное весло, которое теперь ему было уже вовсе ни к чему. В море больше не выйдешь и все, что плавает, уже не твое.

Алексей обошел остров и подобрал все, что может пригодиться. Не слишком порадовало море – четыре бревна выбросило, а остальное мелочишка разная. Бревна решил перетаскать к будущей избушке, и не только те, что выбросило штормом, а и те, что приметил в первый день.

На это ушла большая часть дня. Была бы шлюпка, зачалил и приплавил бы без особых усилий. Без шлюпки Алексей теперь заперт на островке. Несколько дней назад еще прикидывал, а не попытаться ли выбраться отсюда на шлюпке? Решиться на это было очень непросто. Он не знал точно, где находится, есть ли поблизости другие острова, если есть, то чем лучше этого? Не знал, далеко ли до материка и до какого берега ближе отсюда – до Ямала или до Таймыра? Знал лишь, что островок находится в южной части Карского моря, и по солнцу мог определить, где восток и запад, юг и север.

Если плыть все на юг и на юг, то можно было бы достичь материка. Это при условии, что на пути не встретятся дрейфующие льды. Если встретятся, то подхватят и утянут неизвестно куда, а тогда уже совсем пиши пропало. Да если бы и посчастливилось добраться до берега, то это еще не означало бы спасения.

Арктическое побережье безлюдно, пустынно. Сколько раз полярники, выбравшись из ледового плена, выходили на берег и погибали. Добирались до материка не в одиночку, хорошо снаряженные, а все равно пропадали.

Кому довелось плавать по Северному морскому пути, тот вряд ли не бывал на Диксоне, где стоит памятник Тессему.

Бывал на Диксоне и Алексей Башилов, вместе с товарищами по экипажу ходил к памятнику и слушал рассказы о норвежском полярном матросе Тессеме. Печальный это памятник.

В 1918 году Амундсен отправился на шхуне "Мод" в очередное арктическое плавание. Он намеревался дойти до Новосибирских островов и, дрейфуя во льдах, выйти к полюсу. К тому времени, хотя он и был открыт, но известен людям не больше, чем обратная сторона Луны.

Однако в первый год шхуна до Новосибирских островов не дошла, а вынуждена была зимовать во льдах восточнее мыса Челюскин. Район этот был слабо исследован. Амундсен и участники экспедиции принялись за его изучение и собрали важный научный материал. Предстоял многолетний дрейф, и Амундсен решил отправить материалы на материк.

"Мод" стояла в девятистах километрах от Диксона, где действовала полярная станция, а с 1915 года там стала работать одна из первых в Арктике радиостанций. Доставить на Диксон материалы – значило передать их в надежные руки, а кроме того, дать миру весточку о судьбе экспедиции, о которой с момента выхода из порта никаких сведений не было.

Для похода на Диксон Амундсен отобрал двух самых надежных участников экспедиции – Питера Тессема и Пауля Кнутсена. Отлично физически подготовленные, не новички в Арктике, они с охотой взялись выполнить поручение.

Путь до Диксона лежал по берегу Харитона Лаптева. Тессему он был известен. В сентябре 1919 года Тессем и Кнутсен простились с товарищами, оставшимися на шхуне, и с тех пор живыми их никто не видел.

Через год на розыски пропавших моряков снарядили сначала одну, а затем и другую экспедицию. В результате тщательных поисков удалось в конце концов выяснить, что Пауль Кнутсен погиб, не дойдя до цели девяноста километров, а Питер Тессем нашел смерть всего в трех километрах от Диксона. Возможно, в последние минуты он видел светящиеся окна полярной станции и высокую антенну... Так что достичь арктического берега – не значит еще спастись. Алексей это понимал, обдумывая путешествие на шлюпке, когда она у него была, а теперь даже и думать об этом нечего.

На исходе дня, несмотря на усталость, Алексей продолжал достраивать будущее жилье. Работа шла тяжело, приходилось часто отдыхать.

Как-то, распрямив спину, он глянул на море и совершенно неожиданно увидел стелющийся по горизонту шлейф черного дыма. Ветром его наваливало на воду, и он тянулся по ходу судна. В первый момент Алексей не поверил своим глазам. Но прошла минута, а дым не исчез, стал вроде бы даже гуще, приметнее. Корпуса судна, правда, сколько он ни вглядывался, различить не удавалось.

Тогда он со всех ног бросился к берегу, но и отсюда разобрать ничего не смог. Что-то вроде белеет у самой воды. Но дым, черный дым!

Проплавав несколько лет кочегаром, Алексей хорошо знал, что такой дым валит, когда в топках жгут низкосортный уголь. Он плохо горит, пар на марке трудно держать, но дымит будь здоров! Кочегары и палубные матросы проклинают такой уголь. Копоть толстым слоем оседает на палубы, на мостик, на белые надстройки. А любое судно должно сиять чистотой.

– Эй, трюмные черти, будьте вы трижды неладны, – ругают кочегаров палубные матросы, – какие черные души коптите в своих адовых топках?

Кочегары в ответ скалят сверкающие на чумазых лицах зубы и отшучиваются:

– А вы бы, палубные ангелы, подбросили нам антрацита.

Кочегарам и самим поганый уголь хуже горькой редьки: чистить топки куда труднее, нежели драить до блеска палубы. Но что поделаешь, когда ничего другого из-за этой проклятой войны нет и не предвидится.

С каким удовольствием Алексей кидал бы в топку и такой уголь, привычно ощущая на лице и на обнаженной груди нестерпимый жар. Как хорошо поработать тяжелой совковой лопатой. А потом, торопливо утерев лицо, припасть запекшимися губами к кружке с холодной водой...

Между тем дым над горизонтом начал рассеиваться и через некоторое время вовсе исчез. Перед глазами Алексея расстилалась все та же мерно раскачивающаяся пустая бугристая серо-зеленая равнина, над которой стелились низко бегущие облака.

Тоскливо продолжал смотреть вдаль Алексей, слабо надеясь, что пароход, может быть, еще покажется. Но время шло, а даль оставалась пустынной.

Перед его мысленным взором проходила привычная корабельная жизнь, которая и сейчас размеренно текла своим чередом в каких-нибудь считанных милях от него. Живо представились металлические трапы, глухо гудящие, когда по ним торопливо топают десятки ног, на судах по трапам степенно ходит только высокое начальство, все остальные почему-то непременно бегают, хотя, казалось бы, все близко, да и торопиться особенно вроде бы некуда.

И все же приятно взбежать – не подняться, а именно взбежать по трапу на жилую палубу, на прогулочную, где так и обдаст свежим влажным дыханием моря.

А как чудесно в кубрике, в столовой, в затишке на полубаке, где всегда собираются свободные от вахты...

– Сколько же времени? – У Алексея входило в привычку разговаривать с самим собой вслух. Спросив, он даже оглянулся, будто кто-то мог ему ответить. Часов у него не было, время приходилось определять приблизительно: должно быть, около четырех.

На всех судах флота в это время собираются к чаю. К чаю полагается белый хлеб с маслом – на столе прямоугольный брус масла, мажь сколько душеньке угодно. Свежий хлеб собственной выпечки, пышный, ноздреватый, душистый, какой и на берегу нечасто встречается. Замечательный хлеб пекли на пароходе. И как же он вкусен с маслом!

И так захотелось к людям, в тепло, быть сытым, делать нужную работу, а не дрогнуть на этом окаянном острове. "Шляпа я, шляпа, – ругал себя Алексей, – поздно заметил проходящее судно, не разжег костер, не дал сигнала, упустил так счастливо подвернувшийся шанс на спасение!"

Может, пароход сначала шел ближе к берегу, а он тюкал топором и заметил лишь в последний момент, когда судно оказалось мористее. Заметь он вовремя, все бы изменилось!

И как же некстати он убрал с треноги вещи. Ведь парус-то и одеяла могли заметить с парохода! Их далеко видно.

Как бы его приняли на борту! Обогрели бы и обласкали как родного, как самого дорогого гостя. Повели бы в кают-компанию, угощениям и расспросам не было бы конца.

Кают-компания – какие прекрасные слова. С детства они волновали его и рождали радость. Да найдется ли на свете человек, которого не взволновали бы эти необыкновенные слова! Ничего лучше судовой кают-компании Алексей и вообразить себе не мог.

Ему всегда по душе были четкий морской порядок, строгая чистота, которая обязательна на судах, морской уют и та особая атмосфера, когда экипаж, несмотря на мелкие недоразумения и нелады, живет дружной семьей. А так живут почти на каждом судне, и эта атмосфера и есть то самое морское братство, которым законно гордятся настоящие моряки. Они могут и повздорить, в жизни всякое случается, но в час опасности любой придет на выручку. Так что вернее и прочнее морского братства ничего нет.

Не обращайте внимания на то, что моряк, измученный бесконечной морской дорогой, нещадно ругает море, даже со злостью посылает ему проклятья. При первой же возможности как чумовой бросается на берег, мечту о котором лелеет и холит в долгом плавании.

Но, оказавшись не просто на берегу, а даже в родном доме, о котором долго и мучительно тосковал, моряк все равно не долго будет наслаждаться покойной жизнью. Через короткое время еще большая тоска снова погонит его в плавание. И ничто не удержит. Он будет истинно счастлив в ту минуту, когда с жадностью, с наслаждением полной грудью вдохнет сырой соленый воздух, подставит лицо под освежающие брызги.

Суждено ли ему, Алексею Башилову, жить такой жизнью?

Ищут ли его? Ведутся ли вообще поисковые работы? Ведь уже дней десять миновало, а он только один раз слышал самолет. Может, случайно пролетал тут, как случайно показался только что скрывшийся пароход.

* * *

А его искали. Точнее, не его именно, Алексея Башилова, искали тех, кто мог остаться в живых.

Трудность состояла в том, что радист не успел сообщить координаты места, где разыгралась трагедия.

Сразу, как только поступило сообщение о бое с фашистским крейсером, командование приняло все необходимые меры к обороне и к спасению попавших в беду.

Бросить на поиски сколько-нибудь значительные силы не было возможности. В распоряжении штаба морских операций было всего два экипажа летающих лодок, на обязанности которых лежало вести ледовую разведку и обеспечить проводку судов на трудных участках полярной трассы. Оба экипажа возглавляли опытные полярные летчики.

В штабе морских операций старались вычислить хотя бы приблизительно место гибели парохода. Казалось бы, зная курс и скорость хода, сделать это не так трудно. Но в Арктике по большей части приходится идти не по чистой воде, поэтому скорость определяется ледовой обстановкой. И тут отклонения могут быть самые неожиданные.

В штабе у карты Арктики спорили о том, где следует искать пароход.

– Где-то в высоких широтах, – самое неопределенное предположение высказывали закоренелые скептики.

– Где-то в Карском море, – уточняли другие.

Площадь Карского моря – восемьсот пятьдесят тысяч квадратных километров. На этой площади могли бы разместиться Франция, Бельгия, Австрия и Западная Германия, вместе взятые.

Ясно было и то, что поиски надо вести преимущественно в южной части Карского моря. Но и это не слишком определенно.

Вся территория, на которой предположительно произошла трагедия, как принято, была поделена на соответствующих картах на квадраты. К планомерному облету их и приступили так скоро, как это оказалось возможным, соединяя поиски с оперативной ледовой разведкой.

Летчики работали весь световой день, превышая установленные лимиты полетного времени. Многие тысячи километров однообразного арктического пространства, состоящего преимущественно из огромных ледяных полей со шрамами торосов. Приходится удивляться профессиональной выдержке наблюдателей-ледовиков, которые в продолжение всего полета отмечают на своих картах характер арктических льдов.

Утомляло не одно это однообразие, а главным образом безрезультатность проводившихся день за днем поисков. Сколько летных часов затрачено, сколько квадратных километров облетано, а хоть бы какая-нибудь мелочь, хоть что-нибудь приблизило к цели поисков.

Искали не одни летчики. К поискам подключили суда, плавающие в арктическом бассейне. Им вменялось в обязанность особенно тщательно осматривать острова и по возможности безбрежные ледовые пространства и обо всем, что достойно внимания, докладывать по радио.

Но прошла целая неделя, а никаких сколько-нибудь обнадеживающих вестей не поступало. А тут еще и погода испортилась. Поиски временно прекратили.

То и дело кто-нибудь из летного отряда наведывался к метеорологам с нетерпеливым вопросом:

– Как погода?

Те малоутешительно и не очень внятно отвечали:

– Область низкого давления смещается к юго-востоку.

Такой ответ вызвал возмущение у забежавшего на метеостанцию бортмеханика. У него и машина в полном порядке, ему, как и другим, не терпится продолжить поиск, ведь там люди какой день...

– Что ты мне про область давления вкручиваешь, ты мне летную погоду обеспечь!

– Где я тебе ее возьму, летную-то погоду?

И оба разом остывают, понимая, что напрасно вспылили. Но легче не делается ни тому, ни другому.

* * *

Алексей смастерил некое подобие избушки. Сбил топчан и что-то вроде стола. Приладил дверь. Ту самую, полированную.

Отойдя на некоторое расстояние, Алексей критически оглядел свое творение и вздохнул: неказисто получилось, что говорить. Но главное – было бы где укрыться. Избушка приземиста, в высоту двери. Как быть с крышей? Пока натянул поверху полотнище паруса. О потолочном перекрытии предстоит еще думать. Рад был, что покончил с таким важным делом, – не придется больше круглые сутки стыть на ветру.

– Не грех бы такое и отметить, а? – обратился Алексей к Найде.

Та радостно ударила хвостом – мол, согласна.

– А мы и отметим, обязательно отметим.

И принялся разводить костер. Согрел кипятку, размочил в нем сухари, полил сгущенкой – похлебка не похлебка, тюря не тюря, но есть можно.

Собака быстро управилась со своей порцией и, повернув незрячую морду к хозяину, продолжала работать хвостом и поскуливала. Пришлось дать еще.

Еду, конечно, надо экономить, но как откажешь собаке – пошла на поправку, организм требует. Найда скрашивает одиночество. И слово есть кому молвить, и на душе легче от того, что рядом живое существо...

– Ну, Найда, попировали, а теперь давай хоромы обживать. – Алексей подхватил собаку и опустил за порогом. Она несмело принюхалась, поводила мордой и по положенной на гальку доске пошла к топчану, подлезла под него и улеглась.

– Сообразила, – похвалил Алексей, – сразу свое место определила.

Весь остаток дня он переносил и раскладывал по местам, развешивал, вколотив между бревнами обструганные деревяшки, свои скудные пожитки.

С особым удовольствием устраивался на ночь. Одним одеялом накрыл топчан, бушлат под голову, другим одеялом и еще ватником укрылся получилось куда с добром. И впервые уснул легко и безмятежно.

* * *

В Арктике, можно сказать, не четыре времени года, как почти всюду, а только два: томительно долгая и свирепая зима и короткое не то лето, не то мокрая весна. Еще и в июне иной раз держатся двадцатиградусные морозы, а снег валит и в июле и в августе.

Зато света хватает – целых полгода стоит полярный день. Свету так много, и такой он резкий, что не знаешь, куда от него деться.

Но и полярная ночь – всю другую половину года. Так что и тьмы до одури. И неизвестно еще, что лучше для человека, приученного к нормальному чередованию света и тьмы, – кажущийся нескончаемым день или бесконечная глухая ночь. Человек и к этому приспосабливается. И даже привыкает. Вот к холоду невозможно не то что привыкнуть, но даже притерпеться. А в полярном крае всегда холодно. Летом холод сырой, пронизывающий. От него и одежда не спасает.

А полярники любят тепло. Работают по большей части на свирепом холоде, зато в помещениях – будь то на зимовках или в плавании – всегда жарко натоплено. Войдешь с мороза – благодать.

Алексей стосковался по теплу. Хоть бы часик погреться как следует, сырость и холод до костей пробирают. Продрог так, что, кажется, век не согреться.

Хорошо, что теперь есть избушка, но она только от ветра защищает, а тепла в ней нет. На ночь, накрывшись всем, что есть, кое-как удается угреться, а утром холодина такая, что и высовываться боязно.

Найда вот легко поднялась, выскользнула в приотворенную дверь и умчалась по своим собачьим делам.

Алексей лежал и смотрел на серый квадрат паруса, сквозь который пробивался мутный свет. Полотнище, набрав за ночь влаги, провисало по центру от скопившейся воды и дышало холодом. Может, собрать эту воду, дождей пока нет, пить скоро будет нечего.

Утро белое, сырое. Над морем сплошной стеной стоит молочный туман. Седыми слоями нехотя переползает через остров. Вот и начался еще один тоскливый и холодный день на острове. Алексей собрал с полотнища с четверть кружки воды. Потом пришлось тащить парус на геодезическую треногу сушить. Накрывать им избушку смысла нет. Хорошо бы перекрыть бревнами, как перекрывают землянки. Бревна потом засыпают землей, поверх нее укладывают дерн. Но земли здесь нет, дерна тем более. А что, если засыпать галькой? Это мысль.

Едва развел костер, явилась и Найда. И, как всегда, голодная. Вот островок достался – и собаке поживиться нечем.

После завтрака начал крыть избушку. Круглые бревна сначала разделывал на плахи. Получалось вполне сносно. Если еще засыпать галькой, то тут, пожалуй, и зимовать можно.

Нет, нет, никакой зимовки не будет! Отыщут, спасут. Непременно.

И хотя он гнал от себя мысль о зимовке, но спалось тревожно, сердце всю ночь чуяло неясную беду. Приснился ему с необыкновенной отчетливостью так хорошо знакомый с детства зеленый берег Задвинья. Весь покрыт только что выпавшим – летом-то! – снегом. Лишь по краям выползала узкая полоска зеленой травы. От этого снег казался еще белее. Его белизна до боли резала глаза и почему-то заставляла в жуткой тревоге сжиматься сердце.

Он, тощий, белоголовый мальчишка, только что искупался в реке и, выйдя на берег, ослеплен белым сверканием. Хорошо помнит, где лежит бельишко, укрытое снегом. Придется идти, ступая по жгучей белизне, босыми мокрыми ногами. Надо сделать первый шаг. И это самое трудное. Он стоит и никак не может решиться шагнуть. Щурит глаза от режущего света и дрожит от пробирающего холода.

От этого не только тревожно, но и страшно, мохнатый и жуткий страх ползет по спине, сковывает тело.

Мутный свет, скупо проникающий в приоткрытую дверь, вернул Алексея к действительности. Все стало на свои места, сделалось до обидного ясным и знакомым: он на голом холодном острове. Все как вчера и позавчера.

Новой была тревога и томившая сердце тоска – в этом Алексей пытался и не мог разобраться. Обычно то, что снилось, забывается сразу, как только проснешься. А этот сон помнится во всех деталях, будто только что увиденный кинофильм.

Что бы он мог значить? Мастерицей толковать сны была бабушка, она помнила старинные сонники, помнила передававшиеся из поколения в поколение привычные значения сновидений: лошадь – ложь, жемчуг – слезы, собака друг и т. д. Ее интересно было слушать, похоже на сказки.

Да это и есть сказки. Приснилось и приснилось. И голову ломать незачем. А сердце тревожно сжимается от перенапряжения и усталости. В самом деле, как же он за эти дни измучился, иной раз, вот как сегодня, кажется, и встать не сможешь.

Еще не поднявшись с жесткого ложа, опустил руку погладить лежащую под топчаном Найду, она обычно отвечала радостным постукиванием хвоста, а иной раз и благодарно лизала руку. Но сегодня Алексей не ощутил теплого прикосновения шершавого языка, не услышал и слабых ударов хвоста.

И это заставило его подняться. Собаки не оказалось и возле дома. Да ладно, мало ли куда сбежала. Сыщется, все равно деваться тут некуда.

Ни на дымок костра, ни на запах еды собака не явилась. Походил, посвистал, покликал – все зря.

И снова защемило сердце. Куда же она делась? Неужели медведи? Но объявись они, какой-то след остался бы. А пока нет ничего подозрительного.

Встреча с белым медведем опасна. В отличие от бурого он не питается грибами, ягодами, зеленью, кореньями. Всего этого в Арктике нет. Охотой добывает себе пищу. А охотник вынужден нападать первым, внезапно, по большей части из засады, скрывшись за ропаком* или снежным надувом. И в белую шубу он одет не зря, на снег ляжет, и не заметишь. Выдает черный пятачок носа. Так и это белый медведь знает. Подкрадываясь к добыче, он закрывает нос белой лапой. И нет в полярных просторах противника, который был бы в силах противостоять ему. Белого медведя справедливо зовут хозяином Арктики. Он смел, хитер, коварен и ловок.

_______________

* Р о п а к – льдина, стоящая вертикально.

Внимательно присматриваясь ко всему, Алексей обошел остров по берегу. Прибоем вынесло еще два бревна, а следов собаки не отыскалось. Алексей внушал себе, что она отыщется, не иначе как сослепу заблудилась.

А сердце щемила тоска. Вдруг Алексей услышал странно знакомый, но вроде бы уже и полузабытый звук. Прислушался еще – похоже, самолет. Весь так и застыл, даже дышать перестал. А звук пропал. Уже решил было – опять ослышался, как вдруг гул самолета отчетливо повторился. Алексей запрокинул голову.

И увидел самолет, летевший на сравнительно небольшой высоте. Вот оно, близкое спасение! Он сорвал шапку и стал ею размахивать. Он ясно видел летевший чуть в стороне гидросамолет, вон и поплавки под ним... Алексей даже начал подпрыгивать, стараясь привлечь к себе внимание. Но гидроплан шел восточнее острова, и, когда скрылся совсем в белесых облаках, Алексей, внезапно обессилев, сел и заплакал. Что же творится, его могли спасти уже не раз, и не увидели... Сколько же терпеть?..

* * *

Обходя очередной раз остров, Алексей наткнулся на следы кровавого пиршества: по гальке раскиданы клочки шерсти, кости. Да это же останки Найды!

Значит, все же медведи. Встреча с ними возможна в любой момент. Первой мыслью было бежать и укрыться в избушке. Но сколько же придется отсиживаться за закрытой дверью? Если появилась опасность, то не лучше ли знать, откуда она грозит.

Медведи в эту пору года не так страшны, как на исходе зимы, когда изголодались. Все светлое время они держатся поближе к лежбищам морского зверя. На острове ни тюленей, ни нерпы, поживиться тут нечем, так что и задерживаться нет резона. Скорее всего медведи (или даже один медведь) случайно забрели сюда, слепая собака сдуру попала в лапы, разделавшись с ней, ушли дальше. Делать тут определенно нечего. И бояться некого.

Алексей на всякий случай огляделся по сторонам, остров просматривается от берега до берега. Укрыться можно только за каменными холмами. Он и их оглядел и даже прислушался – ничего подозрительного.

Но едва Алексей обошел первый холм, он увидел у подножия второго холма растянувшуюся во весь огромный рост под скупым осенним солнышком матерую медведицу. Возле нее беззаботно кувыркались два пушистых пестуна.

Алексей замер. Хорошо, что медведица дремала, а малыши так были увлечены игрой, что не заметили присутствия человека. Но оставаться на месте опасно. А куда бежать? До избушки далеко, медведица сразу догонит. Зато геодезическая вышка близко.

У белых медведей великолепные слух и чутье, но неважное зрение. Алексей побежал к вышке. Тяжело поднялась медведица, недовольно рявкнула, пустилась за ним. В какой-то момент он оглянулся, за спиной уже слышалось глухое дыхание... Алексей сорвал с головы шапку и бросил. Пока медведица схватила шапку, пока обнюхивала ее, он уже был наверху. Медведица встала на задние лапы, задрала вверх морду, с жадностью принюхиваясь, силясь подслеповатыми глазами разглядеть ускользнувшую жертву. Качнула опоры, но они, к счастью, выдержали. А медвежата резвились – боролись, кувыркались, носились друг за другом.

На вышке Алексея донимал пронизывающий ветер. Руки коченели, и он боялся, что долго не продержится. Но всему бывает конец. Медвежатам надоело играть, они, должно быть, проголодались и начали теребить мать. Та через некоторое время нехотя направилась к берегу, у самой воды постояла минуту, потопталась, как бы раздумывая, вошла в воду и поплыла. За ней поплыли медвежата.

Когда медведи скрылись, Алексей еще выждал некоторое время. Как это ни покажется странным, после того как он отогрелся и окончательно пришел в себя, только что пережитый страх его оставил, будто ничего и не было.

* * *

Постоянно общаясь с людьми, мы, особенно горожане, порой устаем от многолюдства. Но далеко не каждый может представить себе ужас полного одиночества. На Большой земле знаешь, что одиночество временно, стоит пройти какое-то расстояние и непременно кого-нибудь повстречаешь. Но даже если и не встретишь человека, то непременно попадется живое существо. Растет трава, шепчутся кусты, шумят деревья, летают птицы, жуки, бабочки и ты уже не одинок.

Совсем не то Арктика. Мне не раз приходилось оказываться в километре или чуть дальше – чуть ближе от затерянного во льдах крохотного поселка дрейфующей станции "Северный полюс". Иной раз тянуло передохнуть после аврала или небольшого похода. Некоторое время побыть одному еще ничего. Но вот начинает давить будто колпаком накрывшая тебя мертвая тишина и понимаешь вдруг, как легко тут затеряться и как ты беспомощно одинок. Оглядываешься по сторонам – безжизненная ледяная пустыня. И тогда охватывает панический ужас одиночества, и ты бежишь к людям. Мы не любим признаваться в своих слабостях. Но все же бывают минуты откровенности. И мне доводилось слышать даже от бывалых полярников, что они испытывали в ледовом краю ужас одиночества.

Так что понять Алексея Башилова можно. Был бы кустик, веточка даже, он, возможно, и не ощутил бы такого ужасного одиночества, лишившись собаки.

С этого дня началось его полное и безнадежное одиночество.

* * *

Если бы кто-то сказал, что на пустынном арктическом острове ни один день не будет похож на другой, Алексей ни за что не поверил бы. Каждый день новый. Словно кто-то нарочно задался целью доказать, что жизнь по самой сути разнолика, неистощима на всякого рода неожиданности.

Нынешний день он начал с учета продовольствия. Его осталось куда меньше, чем нужно, и гораздо меньше, чем хотелось бы. Пришлось принять единственно возможное решение: еще сократить дневной паек. Если питаться, чтобы только продержаться, время от времени к тому же устраивать "голодные" дни, то протянуть можно еще месяца два, а может, и чуть дольше.

А потом что? Впереди арктическая зима.

Хоть ложись и помирай. Нет, он не ляжет. Как только выпадет снег, будет ставить силки на песцов. А когда образуется ледовый припай, станет охотиться на нерпу, на морского зайца.

Как и с чем охотиться, об этом еще будет время помозговать. Не зря говорят: нужда научит.

И как только навернулись на ум эти злосчастные калачи, сразу вспомнилась та жизнь, когда еды было вдоволь. Перед глазами явственно предстали зеркальные витрины мирного времени, в которых пирамидами выкладывались красноголовые и прямоугольные сыры, розовые окорока, а на крюках в изобилии развешивали колбасы и копчености.

От одного воспоминания закружилась голова.

– Вот жизнь пошла: то не вспоминай, про это не думай, – посетовал Алексей.

Посвежело, море гнало и гнало белогривые серо-зеленые валы. От воды несло пронзительным холодом. Скоро море скует льдами, и оно перестанет выбрасывать плавник. Да и сейчас не больно-то много выбрасывает. Щепке и той радуешься. А сколько топлива потребуется, если и в самом деле случится зимовать?

Дни становятся все короче, не успеешь оглянуться, свету и совсем не будет. Как жить в темноте? В аптечке какое-то масло есть, вазелин – не сгодятся ли для светильника? Его надо загодя смастерить. И в избушке все время в темноте неуютно. И холодно, из всех щелей дует. В первые дни этого не замечал, а сейчас спасения нет от пронизывающих сквозняков.

Придется конопатить, во что бы то ни стало конопатить, иначе пропадай. А вот чем конопатить? Один из ватников совсем изорвался, придется его пустить на тряпье, им и затыкать щели.

– Значит, так, – подвел итог своим раздумьям Алексей, – дрова – раз, светильник – два, конопатить – три. Что еще? Да, еще силки – это посложнее...

Как пригодилось бы ружье или, на худой конец, охотничий нож. Впрочем, настоящие промысловики добывают зверя и птицу без выстрела, а без ножа не обходятся.

Мысли текли и текли, и все об одном – как тут выжить и что еще сделать, чтобы дольше продержаться?

Одежду обязательно надо чинить – штаны стали просвечивать и форменка на локтях протерлась. Горит здесь одежда. Не заштопаешь, в одних лохмотьях останешься...

Дел набирается порядочно, и, чтобы не забыть, лучше записать. Огрызок карандаша есть и четвертушка бумаги нашлась в ватнике. Вообще, стоило бы вести дневник, записывать, пусть не каждый день, самое значительное.

Сходил в избушку и только пристроился на чурбачке, над головой раздался явственный гул моторов. Из-под серой тучи с южной стороны стремительно вынырнула летающая лодка. Уж не та ли, что пролетала несколько дней назад? Да какая разница, та или не та. Летит прямехонько на остров. На этот раз наверняка не пройдет мимо! И опять, в который раз, захлестнула горячая волна радости – вот оно, спасение, конец всем мукам! Это уже была не надежда, а уверенность. Полнейшая уверенность.