Текст книги "Испытание"

Автор книги: Владимир Николаев

сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 5 страниц)

Николаев Владимир
Испытание

Владимир Николаевич НИКОЛАЕВ

ИСПЫТАНИЕ

Погода выдалась – лучше не надо: тихая, солнечная, какая в высоких широтах случается редко, даже очень редко. На голубом небе ни облачка, море в мертвом штиле – зеркальная гладь. Ничто не только не предвещало, но, казалось, и не могло предвещать решительно никаких неприятностей.

Изредка проплывали сахарно-белые, нежно подсиненные понизу льдины, первые предвестники сплоченных ледовых полей, которые скоро станут главным, но все же преодолимым – не первый раз! – препятствием на пути. Пока же эти отдельные льдины не помеха, правда, время от времени попадаются небольшие айсберги, столкновение с которыми ничего хорошего не обещает.

Но капитан, как и положено прослужившему на флоте не один десяток лет моряку, достаточно искушен в полярном плавании, и для него не составляло труда обходить и плывущие по бортам льдины, и редкие, изрядно вытаявшие айсберги.

Ледокольный пароход неспешно продвигался, мощность его машин не позволяла развивать большую скорость. С поразительной четкостью на спокойной воде повторялись крутые черные бока парохода со сверкающими глазницами иллюминаторов, белые палубные надстройки, ходовая рубка, шлюпки, висевшие по бортам, и большая закопченная труба, из которой вились густые клубы черного дыма.

Со стороны пароход выглядел даже нарядным, хотя на самом деле был изрядно поношенной посудиной; на корпусе его, если внимательно приглядеться, заметны и царапины, и боевые вмятины, полученные в тяжелых единоборствах с арктическими льдами. В зеркальном отражении все это скрадывалось.

Был тот утренний час, когда на рабочих местах оставалась лишь вахтенная смена, остальные же, пользуясь столь редкой в Арктике погодой, высыпали на палубу, любовались спокойным морем, с наслаждением дышали свежим воздухом. Одни стояли, опершись на поручни, другие прогуливались в самом хорошем и безмятежном расположении духа.

Пароход выполнял обычный рейс по осеннему завозу на зимовки. Одних зимовщиков пришел срок доставить на Большую землю, других – высадить для продолжения работы.

Надо было забросить и самые разнообразные грузы, включавшие все необходимое для жизни и работы на зимовках. Чтобы вести в Арктике наблюдения по намеченной программе, выполнять научную работу, полярникам нужно и продовольствие, и одежда, и топливо, приборы и инструменты, всякого рода оборудование. Так что трюмы парохода и даже палубы были основательно забиты грузами.

На некоторых зимовках пришла пора поправить жилые и хозяйственные постройки. Поэтому на пароходе везли лесоматериалы и сруб целого дома, янтарно посвечивавший только что обструганными сосновыми бревнами.

Помимо команды, на борту парохода плыли зимовщики-полярники, бригада плотников, представители Главсевморпути, в чьем ведении находилась большая часть арктического флота и полярных станций.

Учитывая военную обстановку, мирный пароход слегка вооружили. На носовой и на кормовой палубах установлены два орудия, возле ходового мостика спаренные зенитные пулеметы. Не ахти какое вооружение, но, как говорится, все же лучше, чем ничего. На борту находилось несколько моряков-артиллеристов под командованием младшего лейтенанта.

Так что народу хватало. В жилых помещениях было тесно. Но никто не жаловался.

На борту было и несколько женщин. Зимовка – дело тягостное и длительное, женщины делают посильную работу и своим присутствием скрашивают суровый полярный быт. Да и в экипаже судна всегда есть женщины – буфетчица, медсестра, уборщицы, и на камбузе без них не обходятся.

Но все же в основном были мужчины. Второй год гремела война, и эти здоровые и сильные мужчины рвались на фронт, осаждали военкоматы, требуя зачисления в действующую армию. Но служба в Арктике и на флоте приравнивалась к фронтовой.

В то утро никто не подозревал о подстерегавшей смертельной опасности, даже сигнальщик в смотровой бочке на фок-мачте, бдительно оглядывавший окрестности в морской бинокль, пока ничего подозрительного не замечал. А между тем опасность приближалась. В арктических водах уже некоторое время рейдировал фашистский крейсер, закованный в броню стальной корабль, хорошо вооруженный, имевший на борту почти тысячу человек команды.

Крейсер пробрался сюда, чтобы нарушить единственную нормально действующую морскую коммуникацию, по которой шло снабжение сражающихся на Севере советских войск.

До того, как направиться в полярные воды, фашистский крейсер действовал на просторах обширной Атлантики и топил мирные суда союзных держав. Разбойничал безнаказанно, постоянно и ловко, уклоняясь от встречи с равным по силам противником. Подводным лодкам и самолетам союзников пирата перехватить не удавалось.

Более двух десятков беззащитных судов, среди которых были и пассажирские, и госпитальные, отправил крейсер на дно.

На этот раз задача выпала посложнее. В Арктике само плавание неизмеримо труднее. Если в Атлантике туманы и штормы, то здесь легко оказаться в ледовом плену, из которого и не выберешься. Этого сильно опасалось командование крейсера, совсем не искушенное в ледовых плаваниях, не располагавшее оперативными данными о погоде и льдах в арктическом бассейне.

На легкие победы над судами под красным флагом рассчитывать не приходится, особенно, если случится иметь дело не с беспомощными одиночками, а с транспортами судов. А за ними-то и следовало охотиться.

На прошлой неделе фашистам удалось подстеречь советский транспорт. Добыча казалась близка. Но все неожиданно сорвалось.

В этой чертовой Арктике погода внезапно и резко меняется. Обнаружив транспорт, крейсер пошел было на сближение. И вдруг внезапным порывом переменившего направление ветра нагнало столько сырого молочно-белого тумана, что в нем все в считанные мгновения растаяло и скрылось.

И сам крейсер едва не оказался в беде: в тумане потерял ориентировку, мог напороться на айсберг или забраться в такие ледовые поля, откуда никакая сила не вызволит. Пришлось стопорить машины и ложиться в дрейф в ожидании ясной погоды.

Неудача обозлила фашистов. В другое время командир крейсера, возможно, и не обратил бы внимания на случайно встреченное судно – слишком мелкая добыча, не стоило из-за этого обнаруживать себя. Но, глянув еще раз в бинокль и обшарив взглядом советское судно от носа до кормы, командир крейсера переменил намерение: если действовать быстро (любимое слово немецких военных – блитц – озарило сознание), то все будет гут, зеер гут. Молниеносный налет решит дело. С парохода не успеют сообщить о неожиданной встрече. И свидетелей нет: Арктика пустынна на многие и многие тысячи миль.

Исчезновение судна, конечно же, вызовет тревогу. Начнут поиски. Они окажутся бесплодными. Загадку на море обычно не так легко решить. А тут Арктика, край таинственный. Если и возникнет мысль о присутствии противника, время будет упущено. Безнадежно упущено. На войне, как в шахматах, важно выиграть не только фигуру, но и темп.

Командир крейсера приказал усилить наблюдение за обнаруженным объектом и идти на сближение...

* * *

Сократив расстояние до хорошей видимости, с крейсера просемафорили: "Сообщите состояние льдов и местонахождение транспортов и ледоколов". В ответ, как и следовало ожидать, запросили название судна и национальную принадлежность.

На корме фашистского крейсера взвился американский флаг. Откуда здесь быть союзному крейсеру? Вообще встретить боевое судно на таком удалении от театра военных действий казалось совершенно невероятно. Если бы и зашел американский корабль в полярные воды, об этом из штаба морских операций оповестили бы все плавающие на трассе суда. Определенно что-то неладно.

Считаясь с очевидным фактом, капитан советского парохода счел нужным принять меры: приказал радисту сейчас же открытым текстом – шифровать было некогда – передать в эфир сообщение о встрече с крейсером, тут же вызвал командиров служб, предупредил об опасности и объявил боевую тревогу.

А с крейсера передавали приказ за приказом: прекратить работу радиостанции, сообщить состояние льдов и местонахождение караванов.

Советский пароход на все эти приказы не отвечал.

Тогда на крейсере спустили американский флаг и подняли японский, повторив приказания.

Но и это не возымело действия.

Дольше играть в прятки не имело смысла. На крейсере подняли флаг со свастикой. Потребовали сдаться.

И опять никакого ответа.

Командир крейсера недоумевал: неужели красные на что-то надеются? Выбора же у них нет. Черт возьми, их следует поторопить. Он распорядился подкрепить требование предупредительным выстрелом. Обычно в Северной Атлантике этого оказывалось достаточно.

С советского парохода в ответ неожиданно ударили обе слабенькие пушчонки – носовая и кормовая. Выпущенные ими снаряды упали с большим недолетом.

Бортовые орудия главного калибра крейсера дали залп, грохочущим эхом прокатившийся по пустынным просторам. Что говорить, артиллеристы знали свое дело. Первые же снаряды накрыли цель.

Советский пароход сразу сбавил ход, закружился на месте. А несколько мгновений спустя осел на корму. Одно из его орудий замолчало. А палубные надстройки все еще белели.

Командир крейсера, довольный работой артиллеристов, срывающимся голосом сказал стоявшему рядом офицеру:

– Безумцы, вести бой с нами есть чистейший абсурд!

– Фанатики, – пожал плечами офицер.

– Узнайте, прослушивается ли русская радиостанция.

Через мгновение ему доложили, что радиостанция советского парохода, хотя это и невероятно, продолжает работать. Сообщения передает открытым текстом.

– Заткните ей, черт возьми, глотку! – срываясь на крик, приказал командир. – Пусть эта проклятая посудина поскорее ослепнет и оглохнет!

К орудиям главного калибра присоединились и средние. Советское судно находилось в зоне досягаемости и их огня. Один из выстрелов оказался особенно метким: в воздух поднялись, разлетаясь веером, разбитые в щепки палубные надстройки. И тут же вольно рванулось, будто его до этой минуты держали взаперти, рыжее пламя, и, заволакивая корму, повалил густой дым.

Ничего необычного во всем этом для командира крейсера не было. Он видел подобное много раз и легко мог представить себе, какой кошмар творится на объятом пламенем судне: гибель пораженных снарядами, стоны раненых, заваленных обломками, безумие тех, кто мечется в поисках спасения. Все это нисколько его не трогало. Все было так, как должно быть на войне.

Командир продолжал спокойно руководить боем. Нет, это не бой, это уничтожение подвернувшегося под руку противника. Только и всего.

Командир крейсера хотел одного: чтобы все как можно скорее кончилось. От быстроты действий зависит успех задуманного. Его сердило бессмысленное сопротивление и одновременно заботило, почему так долго не докладывают о том, что радио на советском судне прекратило работу.

"Неужели они успеют сообщить о том, что тут происходит? Но как можно в таких условиях работать радисту? Все палубные надстройки, а именно там находится судовое радио, снесены, разбиты, искромсаны. Чисто животная выносливость. Низшая раса".

Наконец донесли, что рация на советском пароходе замолчала.

Командир крейсера приказал бить шрапнелью. Так вернее можно поразить тех, кто еще остался в живых.

В бинокль отчетливо видно истерзанное судно, люди, которые бросаются в воду, барахтаются, хватаются за плавающие обломки, пытаются спустить разбитые шлюпки...

Жалкие попытки обреченных.

Неподалеку от гибнущего судна над водой поднимается островок. В поисках спасения люди, несомненно, кинутся к нему.

Командир приказал прекратить обстрел и спустить на воду быстроходный катер. Штурмовой группе поручалось докончить дело: взять пленных. Слишком много не надо. Человек десять-пятнадцать. Главным образом из командного состава. Это можно определить по мундирам. Остальных – уничтожить. Всех. Чтобы не осталось ни одного свидетеля...

* * *

Еще до того, как на крейсере был поднят флаг со свастикой, по боевой тревоге все заняли предусмотренные расписанием места и приготовились к бою. Пусть враг превосходит силой в десятки раз, надо драться. Только трусы сдаются без боя.

Сопротивляться необходимо и для того, чтобы выиграть время. Пока длится бой, каким бы коротким он ни был, радист успеет сообщить в штаб морских операций о вторжении в территориальные воды врага. Это станет известно и тем, кто находится в плавании, и тем, кто готовится выйти в море. Враг никого не застанет врасплох.

И наконец, необходимо использовать, пусть и ничтожный, шанс на спасение. Невдалеке виднеется остров. Завязав бой, не подпуская близко врага, можно попытаться подойти к суше. Там легче будет укрыться и оказать сопротивление.

Поэтому на выстрел фашистского крейсера советское судно и ответило снарядами из носового и кормового орудий.

Одновременно капитан попробовал увести пароход под защиту острова.

Когда одним из вражеских залпов прервало работу судовой радиостанции, радист переключился на аварийный передатчик.

Судно горело, и всюду был сущий ад. Корму разворотило. Пламя угрожало снарядам кормового погреба. Они не взорвались только потому, что путь огню преградила бесстрашно действовавшая палубная команда.

Врагу отвечало лишь слабенькое носовое орудие. Его фашистам никак не удавалось накрыть.

Развернутый в кают-компании лазарет мгновенно переполнился, а количество раненых с каждой минутой росло.

С некоторыми перерывами – раненый радист терял сознание – судовая радиостанция все еще посылала в эфир дробные звуки точек и тире. Это казалось истинным чудом. Палубные надстройки снесены, ходовая рубка разворочена, а морзянка продолжает попискивать.

Когда судно окончательно потеряло ход, главной задачей стало спасение людей. Одни шлюпки разбиты, другие похоронены под обломками. С великим трудом на воду удалось спустить одну целую и одну поврежденную снарядом шлюпку. На них в первую очередь высадили раненых.

Пароход превратился в неподвижную мишень. Капитан приказал всем покинуть судно и отдал команду открыть кингстоны.

В самый последний момент спустили аварийный плот. Но разорвавшимся поблизости снарядом плот перевернуло и все, кто был на нем, пошли ко дну.

Трюмные помещения быстро заполнялись водой. Пароход не покинули те, кто находился на носовой палубе. Ее отрезало сплошной стеной огня: горели и взрывались бочки с горючим.

Одни артиллеристы были убиты, другие ранены, но не покинули своих мест, и носовое орудие продолжало вести огонь. Несколько матросов работали в носовом погребе, исправно подавая снаряды. Эти люди вышли наверх только тогда, когда судно, потеряв остойчивость, начало сильно крениться.

Все, кто был в море, кто находился в шлюпке, кто еще держался за обломки, из последних сил спешили оказаться как можно дальше от тонущего парохода, чтобы не затянуло в сильный водоворот, который образуется при погружении судна. И многим удалось отплыть от опасного места.

Но вот судно дрогнуло, на мгновение вздыбилось, задрав корму, и начало косо погружаться. Через несколько минут пароход скрылся под водой.

Воцарилась неестественная тишина. Но ненадолго. Ее внезапно нарушил дробный стук мотора стремительно приближающегося фашистского катера.

Все же и в этот отчаянный момент появилась ничтожная надежда на спасение. Совсем близко дрейфовала одинокая льдина, за которой можно было укрыться.

Фашистский катер быстро настиг терпящих бедствие. Длинными очередями из автоматов гитлеровцы перебили тех, кто еще держался на воде. Затем фашисты приблизились к одной из шлюпок. В ней в полный рост поднялись три человека, их тут же скосили автоматными очередями. Девять человек, подталкивая прикладами, взяли на борт катера.

Со второй шлюпки кто-то выстрелил по фашистам из пистолета. В ответ гитлеровцы не только с остервенением расстреляли всех, кто в ней находился, но и разнесли гранатами шлюпку в куски.

На плаву все еще оставалось несколько человек. Одних фашисты добили, других присоединили к пленникам. Взяли ровно столько, сколько было приказано.

Остальные мертвы. Свидетелей нет.

По крайней мере так считали гитлеровцы.

* * *

Все складывалось таким образом, что он неминуемо должен был погибнуть. Но на войне изредка случается так, что тот, кто угодил в самое пекло и у кого, казалось бы, не остается абсолютно никаких шансов, – он-то именно и выживает.

Алексей Башилов плавал кочегаром. По расписанию боевой тревоги его место в погребе носовой палубы, где сложены снаряды. Ему надлежало вместе с двумя другими матросами подавать их к носовому орудию.

Ладно сбитый, наделенный истинно мужицкой силой, с детства приученный к физическому труду и закаленный, Алексей неутомимо делал свою работу в продолжение всего боя. Полосатую тельняшку, обтягивавшую могучий торс, хоть выжимай, мокрые волосы слиплись и лицо распарено, как после бани.

Работавшие в погребе не имели возможности следить за тем, что происходило наверху, только слышали уханье вражеских снарядов, от попадания которых судорожно вздрагивал корпус парохода. Доносился еще страшный треск и грохот, злое бушевание огня да крики людей.

Отчетливее всего в погреб доходил голос носового орудия. Удары его не очень сильные, но отрывисто лающие не смолкали. Матросы еще старательнее и проворнее подхватывали снаряд и передавали стоящему на трапе товарищу, а тот подавал следующему, понимая, что орудие ведет непрерывный огонь в немалой степени и потому, что они, подающие снаряды, работают четко и бесперебойно.

И хотя они не видели боя, но и по звукам достаточно верно определяли его течение. Ясно, что бой складывался тяжело, что противник многократно превосходит в огневой мощи. Но другого никто и не ожидал.

Когда же и носовое орудие смолкло, Алексей вдруг ощутил в сердце боль и усталость во всем теле. С трудом распрямился, отер пот со лба, с тревогой думая, отчего же смолкло орудие? Неужели выведена из строя вся артиллерийская прислуга?

Матросы выскочили на палубу. Артиллеристы действительно были мертвы, а орудие разбито. И хотя это не было полной неожиданностью, Алексея поразило увиденное – убитые артиллеристы, горка снарядных гильз и особенно исковерканное дуло пушки, неровно обрезанное и чуть загнутое вверх остатком рваного ствола.

На палубе они попали под шрапнельный огонь. Один был сразу убит, другой ранен в плечо, только Алексея не задело. Близко у борта лежало здоровенное бревно. Алексей зачалил его непонятно каким образом оказавшимся в руках крепким концом и с помощью раненого товарища столкнул в воду. Затем они прыгнули за борт.

В минуты смертельной опасности мысль работает лихорадочно быстро, застигнутые общей бедой люди с одного взгляда понимают друг друга. Алексей лишь глазами показал вперед и отрывисто бросил товарищу:

– Греби!

А тот уже греб во всю мочь здоровой рукой. Рана, по всей видимости, была сильная и причиняла большие страдания, потому что матрос греб, стиснув зубы и закрыв глаза.

Оба отлично сознавали, что надо как можно скорее и дальше уйти от парохода, который вот-вот начнет погружаться. Гребли изо всех сил, а их тянуло и тянуло под самый борт. Ценой неимоверного напряжения им удавалось отплыть на метр, на два, а бревно снова и снова оказывалось в опасной близости от парохода.

Они упорно повторяли свои попытки, но все напрасно: необоримая сила тянула и тянула назад. Выходило, что сопротивляться бесполезно, но они продолжали грести из последних сил.

В тот момент, когда пароход начал стремительно погружаться в пучину, бревно вырвалось из рук матросов.

Алексей успел бессознательно глотнуть воздуха столько, сколько вместили легкие. Его с невероятной силой потащило на дно, а он, мгновенно раскинув в стороны руки и ноги, начал сопротивляться. Но его все тащило и тащило в холодную глубину. В голове стучало, в глазах вспыхнули огненные звезды, грудь разрывало. Нечеловеческим усилием он удерживался, чтобы не глотнуть хоть разок, понимая, что тут же захлебнется и все будет кончено. И терпел, терпел.

Наступил момент, когда показалось, что терпеть эту адову муку больше невозможно. Он чуть было не прекратил сопротивление. И все-таки нашлась та, может быть, последняя капля сил, которая позволила рвануться вперед. И в какое-то неуловимое мгновение все переменилось – с молниеносной быстротой его вытолкнуло на поверхность.

Вокруг плавали обломки, доски, лениво покачивались на взбаламученной воде бревна, мусор. Алексей ухватился за оказавшееся прямо под рукой бревно.

Оглушенный происшедшим, он еще и оглядеться не успел, только жадно и шумно глотнул воздуха, как его тут же накрыло волной, поднятой промчавшимся на большой скорости фашистским катером. И только вынырнув после этого вторичного погружения, он понял, что остался жить.

Все вокруг сразу же опустело и стихло. Алексей озирался по сторонам в надежде увидеть кого-нибудь. Но нигде никого не было. Алексей понял, что он один и помощи ждать неоткуда.

Одному в Арктике страшно. Так страшно, что, может быть, ничего страшнее нет на свете. Самым большим наказанием был исстари выносившийся в этих местах приговор: применить к виновному закон зимовки. А закон этот значил одно: иди на все четыре стороны. В одиночку противостоять полярным стихиям невозможно. И даже если тебя не погубит сумасшедший буран, не убьет свирепый мороз, все равно не выживешь: расстояния таковы, что до человеческого жилья в одиночку не добраться.

Ни о чем таком Алексей пока не думал, всей опасности своего положения еще не сознавал. Все помыслы были об одном: как добраться до черневшего невдалеке островка.

Метрах в двухстах вдруг показалась шлюпка. Вот оно, спасение! Оседлав бревно и вооружившись обгоревшей доской, Алексей начал торопливо подгребать к шлюпке. Ему, потомственному помору, управляться с бревном на воде не в новинку.

В детстве Алексей не один раз на дню бегал купаться на реку, по которой в обилии сплавляли лес. И любимой забавой было как можно дольше продержаться, стоя на юрком и скользком бревне. Для этого нужно искусно балансировать всем телом и быстро-быстро перебирать ногами. Тут требовались ловкость, сноровка и некоторый навык.

Любили мальчишки пускаться наперегонки, сидя или лежа на бревне, подгребая руками или доской. Правду говоря, в таких соревнованиях Алексей не оставался последним. Расстояние до шлюпки было порядочное. Бревно вертелось, норовило выскользнуть, но Алексей крепко сжимал его ногами и упрямо греб. Он двигался не так быстро, как хотел, но все же плыл в нужном направлении.

Температура воды в полярных морях даже в августе, который для здешних мест считается самым теплым месяцем в году, не превышает семи-восьми градусов. Не теплее она была и сейчас, несмотря на солнечную и безветренную погоду. Но в эти первые минуты Алексей не чувствовал холода. И только когда до шлюпки оставалось метров пятьдесят, ноги, внезапно одеревенев от холода, перестали подчиняться. Но руки-то, руки действовали.

"Главное – добраться до шлюпки", – упрямо внушал себе Алексей.

Иногда казалось, что он барахтается на одном месте, так неприметно было движение. Поэтому он старался лишь изредка смотреть на шлюпку, чтобы не сбиться с направления...

Спокойное зелено-голубое море щедро отбрасывало золотистые блики только набиравшего силу утреннего солнца. Алексей, заметив это, подумал, насколько отчаяннее было бы его положение, если бы море штормило. "Ни за что не выплыть бы, ни за что!"

Он надеялся, что в шлюпке окажется кто-то живой. Пусть раненый, даже тяжело, но живой. Подгоняемый этой надеждой, он сделал несколько сильных гребков.

Когда до шлюпки наконец осталось метров двадцать, Алексей не утерпел и крикнул:

– Эй, кто там живой?

Молчание. Крикнул еще раз. И снова никто не ответил. В шлюпке он увидел трех убитых. Одного из них Алексей знал хорошо. Это был матрос палубной команды Юрка Колосов, вместе с которым плавали три последних года.

– Ах, Юрка, Юрка, – горько проговорил Алексей, склонившись над товарищем.

Двое других были из экспедиции. То ли полярники, плывшие зимовать, то ли рабочие. Их он мельком видел на палубе и в столовой команды.

Смерть их прожгла его живой болью.

* * *

Остров был невелик, не более двух километров в длину, а в ширину вполовину меньше. Издали остров казался плоским, на самом деле к центру он поднимался, на нем возвышались несколько каменных холмов. Остров Алексею показался неуютным и чем-то особенно неприветливым. Обидно пропадать на таком богом и людьми забытом клочке суши.

– Нет, нет... – простонал он, оглядывая унылые окрестности.

И неожиданно увидел тригонометрическую вышку, стоявшую несколько в стороне. Выходит, и здесь бывают люди. Во всяком случае, о существовании острова знают или по крайней мере должны знать на Большой земле. Правда, кроме сиротливой треноги, других следов пребывания человека не видно.

Алексей решил осмотреть остров. Под ногами шуршала и похрустывала галька. Дойдя до вышки, Алексей потрогал ее опоры, потряс их, проверяя, устойчивы ли, не подгнили ли. Нет, стоит и стоять будет, и пошел дальше.

В одном месте заметил несколько белесых катышков помета. Чей след? Похоже, собаки? Но откуда тут быть собаке? И вдруг осенило: песцы! Конечно же, песцы. Во всех самых отдаленных уголках Арктики, где ему доводилось бывать, встречались песцы, белые медведи и пуночки. Встретив в высоких широтах песца или пуночку, готовься к встрече и с белым медведем. Даже для вооруженного человека такая встреча небезопасна, а уж безоружному и вовсе ничего доброго не сулит.

Но Алексей не думал сейчас о возможной опасности. Как жаль, что островок такой плоский, что на нем нет ни одной скалы. На скалах по всей Арктике во множестве гнездятся птицы. Где скала, там и птичий базар. На каждом выступе яйца – бери сколько душе угодно. Меню, может, и однообразное, но с голоду не умрешь. Здесь и этого нет.

На противоположном берегу острова, до которого он наконец дотащился, увидел три бревна. Откуда они? С Оби или Енисея? Какая разница, река вынесла в море, а уж морским течением приволокло сюда.

Бревна сухие, значит, лежат не первый день и до них не доходит вода ни во время прилива, ни даже во время шторма. А вот шлюпку-шестерку, которая ему досталась, может и утянуть отливом. Встревожившись, быстро зашагал назад, ни во что больше не вглядываясь.

На подходе к берегу тревога переросла в страх – никакой шлюпки не видно. Что он будет делать теперь, отрезанный от всего мира, без пищи, без воды, без огня, без какого-либо инструмента.

Панический ужас заставил бежать. И тут же он оступился, неловко подвернул ногу и почувствовал острую боль. Но останавливаться не стал – не до того, ковылял, как мог.

Выйдя к берегу, огляделся – шлюпки и в самом деле не было. От отчаяния слезы навернулись. Но Алексей не заплакал, взял себя в руки, стараясь подавить страх. Да точно ли вышел к тому месту, где высадился? Ошалел от пережитого, от того, что добрался до сущи, и бросился осматривать свои владения, не оглядевшись как следует, не приметив места, где высадился.

Там, где он сейчас оказался, в море выдавался мысок. Какой мысок? Ведь его не было. И в самом деле, он вышел не туда, куда следовало. Обрадовавшись, заковылял, припадая на поврежденную ногу и морщась от боли, через мысок, по самому урезу воды, поскорее-поскорее увидеть, на месте ли шлюпка, от которой теперь зависит его жизнь больше, чем от чего-либо другого. Найдет шлюпку – будет жить, нет – ложись и помирай сразу.

С колотящимся сердцем бежал и оглядывал плавно закругляющийся берег. И когда увидел шлюпку, почувствовал вдруг, что и шага больше не ступит. Тяжело опустился на камень, снял сапог, растер больную ногу и, превозмогая боль, поднялся...

* * *

Как же он обрадовался, что шлюпка оказалась на месте. Спасен, спасен! – все ликовало в нем, хотя до спасения было далеко. О том, как выбраться отсюда, он еще пока и не помышлял, важно было не пропасть сразу, продержаться какое-то время, а там дальше видно будет что и как.

Подойдя к шлюпке, Алексей увидел погибших товарищей, о которых непростительно забыл. Их предстояло, как принято на флоте, предать морю.

Последний долг – тяжелый долг. И прежде чем исполнить его, присел на борт шлюпки, чтобы перевести дух и дать отдых сильно нывшей ноге. Но не только поэтому. А главным образом потому, чтобы оттянуть то главное, что надо было ему сделать, отлично понимая, что как ни тяни, а исполнить печальный долг, кроме него, тут некому. Один. Сам командир, сам и подчиненный.

Алексей распрямился и еще раз глянул на лежащих в шлюпке. Двое, те, что из экспедиции, были одеты в стеганые ватники, на головах шапки-ушанки. А Юрка Колесов в легком матросском бушлатике, простоволосый.

Тихий ветерок бережно тронул его светлый чуб. Волосы шевельнулись, будто живые. Алексей от неожиданности вздрогнул.

– Юрка, Юрка, – сказал Алексей, и сердце его сдавила не испытанная еще за всю молодую жизнь скорбь.

С необыкновенной отчетливостью представился живым этот шумливый и добрый парень, Алексей не был с ним в большой дружбе. Он вообще сторонился тех, кто уж слишком, на его взгляд, активничал и всюду совал свой нос, кому до всего было дело.

А Колесов как раз и был таким. Запальчиво и громко выступал чуть ли не на каждом собрании, был первым заводилой во всяких соревнованиях и в самодеятельности. Правда, для этого у него и данные были – и на турнике, и на брусьях работал на зависть остальным. Отлично играл на гитаре и хорошо пел. Любимая песня его была из знаменитого фильма "Семеро смелых".

Штурмовать далеко море

Посылает нас страна.

Как и фильм, эту песню очень любили полярники. Песня, можно сказать, была чуть ли не их гимном, так часто ее пели в свободные минуты. И запевал непременно Юрка Колесов. За ним дружно подхватывали все. Точнее, почти все, потому что, к примеру, он, Башилов, не пел, а только мычал про себя. Знал, что со слухом у него совсем никуда.

Алексей выполнял всякие комсомольские поручения со всей добросовестностью и старанием, но на собраниях никогда не выступал, хотя и не был безразличен к тому, что обсуждалось и что высказывали другие. Внутренне он на все живо реагировал, ко всему определял свое отношение, но помалкивал. Не любил привлекать внимание.

А Юрка был человеком, про которых говорят – душа нараспашку, жил открыто и смело. Да, он, Башилов, так жить не мог и не умел. Так ведь все мы разные: у одного такая натура, у другого иная. Важно жить честно.

– Эх, Юрка, Юрка, – еще раз тяжело вздохнул Алексей, – жить бы тебе и жить...

Он шагнул из шлюпки и со всей силой надавил на нос. Посудина не стронулась. Тогда Алексей надавил плечом, напрягся изо всех сил, и шлюпка, надсадно скрипя по гальке, стронулась и тяжело пошла. Оказавшись на плаву, она сразу стала легкой и закачалась.