Текст книги "Испытание"

Автор книги: Владимир Николаев

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 5 страниц)

Алексей изо всех сил размахивал шапкой. Самолет стремительно приближался и шел точно на него. Отчетливо видны гофрированные темно-зеленые бока фюзеляжа. Зеркально поблескивают стекла пилотской кабины. Даже силуэты людей за ними угадываются. Что там угадываются, их видно. Он может поручиться за то, что видит людей.

Теперь-то уж наверняка заметят, не могут не заметить не его, так избушку. Не имеют на это никакого права!

Самолет так близко уже, что все вокруг дрожит от грохота. Но тут-то как раз и становится ясно, что машина проходит левее острова. Не сбавляя скорости, несется дальше, все дальше...

Да как же так? Как же не заметили? Ведь высота совсем небольшая. Можно ли не увидеть на таком расстоянии человека на голом острове? А избушку?

Алексей в отчаянии сорвался с места и помчался за удаляющейся машиной. В груди горело, сердце колотилось у самого горла и вот-вот норовило выскочить.

Мысль работала лихорадочно, мелькнула догадка, что фигуру в сером ватнике на фоне серых камней с высоты действительно нелегко заметить. И вот он на бегу срывает ватник и что есть силы размахивает им.

А самолет уже далеко. В вышине за ним стелется реденький хвост сизого дымка. Там, в пилотской кабине, должно быть, тепло, попахивает уютно машинным маслом, успокаивающе мерно гудят моторы. В тепле и благодати сидят люди, от которых зависит судьба, что там судьба – жизнь заброшенного на затерянный в море пустынный и холодный остров. Ведь и пилот, и штурман, и бортмеханик, и еще кто там есть, оглядывают горизонт, морские дали и сушу, когда она попадается, замечают множество всяких мелочей, но не видят того, ради кого летают, кого хотят найти. Как же так?..

Алексей бежит и бежит за самолетом, выбиваясь из последних сил. Неужели так и улетят, не заметив его? Этого допустить нельзя, это же несправедливо, ужасно, черт знает что!

– Эй вы! – кричит Алексей пересохшим ртом.

Но там, в вышине, – да какая, к дьяволу, вышина, каких-нибудь двести пятьдесят – триста метров, – его, конечно же, не слышат. Может, кофе распивают, а скорее всего болтают о разном, травят баланду, как это принято у моряков и летчиков. А ты тут погибай!

Лодка стремительно уменьшалась в размерах. А он все бежал и бежал, надеясь на чудо: вдруг возьмет да и оглянется пилот или еще там кто и увидят его, бегущего. Бегущего-то легче заметить.

И все же наступила та минута, по правде говоря, жесточайшая минута, когда стало ясно, что все отчаянные усилия напрасны, что с самолета его не заметили и не заметят. Но Алексей продолжает бежать, пока не споткнулся и со всего маху не растянулся на гальке.

– Как же так? Ну, как же так? – Алексей в отчаянии бил кулаком по гальке.

Потом бессильно уронил голову и чуть не заплакал. Он и заплакал бы, но слез не было. Через какое-то время с усилием поднял отяжелевшую голову и снова оглядел небо. А вдруг самолет пошел на разворот, чтобы сделать посадку? Он изо всех сил пытался разглядеть летящую точку. Но небо было пусто и все охвачено безжизненной тишиной. Проклятая тишина!

Минут десять просидел он, растерянный и разбитый. Едва-едва поднялся и побрел к жилью. И все думал: "Что же делать, что теперь делать?"

Он никак не мог уразуметь, что с самолета, летевшего так низко, не заметили избушку. Ладно, человека не заметили, он, может быть, с высоты кажется вроде серой гальки, но избушка? Ведь она торчит совершенно на голом месте. Уж ее-то не заметить мудрено... А вот не заметили. Почему?..

Он попытался представить себе остров с высоты. И тут его осенило. А что, если избушку видели? Так мало ли их, необитаемых, поставленных неизвестно когда и неизвестно кем, торчит по всей Арктике? Нужна не избушка, а люди, признаки жизни. Вот что важно, вот за чем следят.

Что же такое сделать, чтобы в следующий раз его непременно заметили? Дым – вот что может лучше всего обнаружить присутствие человека. Но не будешь все время жечь костер. На это никакого топлива не напасешься.

Что же еще?.. А вот что, надо на геодезической вышке повесить парус. Его-то уж будет видно.

* * *

Чтобы победить, нужно уметь терпеть и стойко переносить невзгоды.

Размышляя о том, что все так неудачно складывается, Алексей вспомнил об охотниках, промышляющих в полярной тундре. Они работают и живут весь долгий охотничий сезон в полном одиночестве. Несколько раз на борту их парохода оказывались такие охотники. Кое-что рассказывали о житье-бытье, по большей части не о своем. Один такой рассказ Алексей запомнил хорошо. Даже фамилию того, о ком шла речь, – Колударов.

Случилось с этим Колударовым самое страшное из того, что может произойти в бескрайней полярной тундре, – пожар. Все имущество и весь припас сгорели.

Пожар случился, когда охотник уехал проверять капканы. И в отъезде-то был не больше обычного, а вернулся к остывшему пепелищу. Остались лишь нарта с собачьей упряжкой. Еды нет, если не считать двух мороженых песцов, которых недавно вынул из капканов. За спиной винчестер с единственной обоймой, стало быть, есть какая-то надежда на удачную охоту. И это все, а вокруг – беспредельное, безлюдное пространство.

Выход один – добираться до ближайшей фактории. Это триста – триста пятьдесят километров. Зима выдалась свирепая, все еще тянулась непроглядная полярная ночь, когда в двенадцать часов дня темно так же, как и в полночь. Колударов ободрал песцов, разрубил на части, накормил собак и отправился в путь. Собаки на скудном пайке быстро выматывались. Хочешь не хочешь, отдыхать надо. И с каждым разом стоянки становились все продолжительнее, собаки поднимались все неохотнее.

Колударов имел дюжину хороших ездовых лаек. Чтобы осмотреть капканы, достаточно и трех. Опытный охотник дорожит собаками, без дела не гоняет. Оставленные на привязи восемь отличных ездовых псов погибли.

Переходы сокращались, три собаки выбивались из сил, становились злыми и непослушными. И охотник раз от разу больше давал волю гневу, вымещая его на бедных животных. Человек спешил, а двигался все медленнее.

Полуголодные собаки раз от разу неохотнее тянули нарты, неожиданно ложились. Даже нещадными ударами не сразу удавалось поднять.

Как на грех разыгралась такая пурга, что пришлось закапываться в снег. Продолжительный сон не освежил, не прибавил сил, а лишь обострил чувство голода. В последний раз Колударов бросил собакам по маленькому куску мороженого мяса, а сам сглотнул отдававшую жестью слюну. Голодные псы мгновенно проглотили свои порции, нисколько не насытившись. Они сидели, не переменив позы, с горящими глазами.

Больших трудов стоило поднять их. Кое-как нарты удалось сдвинуть с места, натужно заскребли полозья по твердому насту. Колударов снял из-за спины винчестер и положил на колени. Как ему нужно сейчас подстрелить какого-нибудь зверя. Это вопрос жизни и смерти. Но по пути не встречалось даже следов. Волки обычно чуют чужую беду и непременно оказываются рядом. На этот раз и они не появлялись.

Чтобы согреться, надо идти. А ноги не слушались, вязли в снегу. Несколько раз он падал, лежал, плача от бессилия, а потом страшным усилием воли поднимался и, с большим трудом нагнав медленно двигавшуюся нарту, плюхался на нее.

В упряжке всегда есть более или менее сильные собаки. И те, что особенно заметно начинают слабеть, из помощников превращаются в обузу. Они не только не помогают тянуть нарты, а норовят повиснуть на постромках.

Первой выбилась из сил правая пристяжная. Она совсем перестала тянуть. Ни укусы вожака, ни удары хореем на нее не действовали. Колударов помучился какое-то время, а потом вынужден был прирезать ее.

Собаки теперь вроде бы проворнее стронули нарты, но очень скоро выдохлись. Две лайки, как ни говори, не три. Это хорошо понимал Колударов и перестал торопить упряжку, пусть хоть как-нибудь тянут. А до поселка еще далеко.

Казалось, и шансов на спасение нет. Но охотник продолжал двигаться из последних сил, а когда не смог идти, пополз. Он уже потерял собак и нарту и всякую надежду, но не сдавался. И спасение пришло: полузамерзшего и почти потерявшего сознание, его подобрали случайно проезжавшие оленеводы.

Алексей припомнил этот рассказ и еще раз сказал себе: за жизнь надо биться до конца.

* * *

И не на фронте, а биться приходится. До последнего. Война добралась до него и в Арктике. Длинная же у нее рука. Что ж, он постоит как надо! Выходит, судьба определила ему такой фронт, назначила быть одному воином. И он им будет.

Где-то далеко воевали отец и старший брат. Отец ушел в первые же дни. А брат полгода спустя.

Алексей вместе с братом явились в военкомат, как только услышали о нападении гитлеровцев. Они настаивали, требовали немедленной отправки на фронт. Отца взяли и без просьб, а сыновьям велели заниматься своим делом, сказали: и ваш черед придет.

И верно, очередь старшего брата подошла быстро, что сильно задело Алексея. Он тут же опять отправился в военкомат. Разговаривал напористо, голос повысил, чего с ним не бывало, и все равно выпроводили – из арктического флота не берем, строжайше запрещено.

Мать обрадовалась, успокоенно рассудила:

– Хоть ты-то, сынок, в безопасности будешь.

Одним можно утешаться: за отца и брата она в тревоге, а за него не беспокоится, полагает, что за тысячи миль от фронта ничего дурного не стрясется. И то ладно.

Вспомнив дом, Алексей подумал об отце и брате, которых провожал на фронт. Что с ними? В плавании он не имел от них никаких вестей.

Помнится, когда призвали брата, выпили с трудом добытого спирту. И в затуманенном мозгу не запечатлелись достаточно ясно те последние минуты расставания, которые полагалось бы помнить, они могли стать последними.

А отца провожали чинно, с должным уважением к старшему, хотя выпивки в те июньские дни было еще достаточно. На первых проводах пропустили для порядка по рюмочке-другой, тем и ограничились. И запомнилось то прощание.

На сборный пункт отец шагал твердым шагом, хотя на плече и повисла ослабевшая от горя мать, не перестававшая всю дорогу плакать. Лицо у отца было серьезное-серьезное, а взгляд отрешенный, словно он уже был не тут, а на поле боя, где каждого стережет смерть. Серьезно и отрешенно смотрел он и на сыновей, обнимая на прощание.

Но когда мать, захлебываясь слезами, припала к отцовой груди, лицо его сделалось виноватым и растерянным, будто он по своей вине причиняет ей страдания. И в последнюю минуту, когда мать, пытаясь удержать слезы, горячо умоляла отца, чтобы берег себя и непременно возвращался, лицо его сделалось еще более виноватым.

Мучительно было смотреть на это лицо. Алексей так и запомнил отца с этим виноватым выражением.

Где-то сейчас они, отец и братан, каково им достается и живы ли?..

* * *

С утра он почувствовал слабость и апатию. Не хотелось есть. И делать ничего не хотелось.

"Неужели заболел?" Но вроде ничего не болит – ни голова, ни ноги, ни руки, ни грудь. Лоб холодный. А если так, то какая же это, к дьяволу, болезнь. Раньше ничего такого не бывало.

Значит, нервы. Ну это ерунда, это для хлюпиков и всяких там кисейных барышень. В семье Башиловых нервные болезни считали выдумкой врачей, которые переучились или слишком умничают.

При нервах главное – не распускаться. Только и всего. Держать себя в руках потомственные поморы умели.

Алексей, преодолевая апатию, развел костер и приготовил завтрак. Самый скудный из всех, что готовил до сих пор. Если нет аппетита, этим надо пользоваться. Куда тяжелее бороться с приступами голода. А тому, что не хочется есть, в его положении надо только радоваться. Хотя и голодом морить себя нельзя.

Вскипятил кружку кипятку, закусил галетой – вот и весь завтрак. И тот растянул сколько можно, отхлебывая кипяток маленькими глотками.

Алексей вспомнил, как вчера наметил записать, что и в какой последовательности предстоит сделать. Такое в самый раз делать для раскачки. Алексею казалось, что писать – никакая это не работа. Тесать бревна, таскать их, бросать уголь в топку – вот это работа! А те, кто сидит в конторах и канцеляриях, водят перышками, шуршат карандашиками, разве работают? Такие и сладкой усталости, когда мускулы требуют отдыха, не ведают.

И вдруг сейчас, силясь записать самое необходимое, поймал себя на том, что слова не может выжать, что-то там в мозгу будто заклинило. Мысли вроде и вертятся, но разбегаются и карандаш не слушается.

– Что же записывать? – недоуменно спросил себя, потирая вспотевший от напряжения лоб.

Как ни силился, как ни напрягался, но ничего почему-то не придумывалось. А ведь и придумывать ничего не надо.

По правде говоря, Алексей нечасто имел дело с карандашом и бумагой, особенно с тех пор, как кончил школу. Письма домой писал, как и все его товарищи по экипажу, редко, потому что отправить их можно было только со встречным судном, направлявшимся к Большой земле, или при заходе в полярный порт, откуда почта доставляется самолетами. Но портов в Арктике раз-два и обчелся, и встречные суда на трассе попадаются редко. Да и писать особенно не о чем. Плавание во льдах удивительно однообразно – день ото дня не отличишь.

Писать все же приходилось. Каждое письмо Алексей сочинял не в один присест. И тем не менее трудился старательно. Начинал с поклонов матери и отцу, близким родственникам и кончал обязательными заверениями "остаюсь крепко любящий вас" и т. д. Дома считали, что письмо есть письмо и его следует писать не как вздумается. Однажды Алексей отважился написать по-своему, отец обиделся и отписал, что таких писем больше и читать не будет, что, видать, в своеволии сын до того докатился, что и родителей уже не почитает. И дедушка, когда по возвращении зашла речь о злополучном письме, отрезал:

– Да разве то письмо было, страмота одна. Писулька. Это ты дружкам своим али девкам можешь так писать, а домой ни-ни. Без почтения не смей!

С тех пор он домой писал, как положено, по всей форме.

Отсюда и письма не пошлешь. А это и хорошо, чего зря тревожить. Выберется – все расскажет. А нет, так нет...

Мысли брели в разные стороны, и не вдруг уже припомнилось, для чего сидит над бумагой. А вспомнив, усмехнулся, глядя на огрызок карандаша:

– И весу никакого, а, выходит, тяжелее лопаты или топора. Чудно!

Повертел карандаш и решил написать просто: "Сделать дела". Жирно подчеркнул эти два слова и чуть ниже поставил цифру 1.

Что же вчера намечал в первую очередь? Мысль заработала живее. Без всяких усилий вспомнилось, что необходимо заготовить топливо – без него тут хана, проконопатить стены и дверную коробку, починить одежду и про все остальное на случай, если придется зимовать.

С делом, которое показалось непреодолимо трудным, покончил неожиданно быстро. И остался доволен.

Порядок в работе Алексей любил. Работать решил, строго придерживаясь записей и не поступаясь очередностью. Сделает, что наметил, и вычеркнет. Сразу будет видно, на что время потратил и что еще остается сделать.

На весь день хватило колоть дрова и укладывать с подветренной стороны щепки, доски, всякую мелочь. Укладывал, укладывал и подумал, а как отапливаться? Печку смастерить не из чего. Глины и той нет. Вот задача так задача.

Алексей стал припоминать, что жители Заполярья обходятся без печек. Как же они устраиваются? Жаль, что ни разу не довелось побывать в каком-нибудь чуме. Выходит, живи и примечай, перенимай чужой опыт, придет час – сгодится.

Вот теперь и ломай голову, как будешь обогреваться, Робинзон? Да, хорошо было тому Робинзону в теплом климате. Велика ли забота от жары спасаться? Попробуй-ка от стужи уберечься, когда, чего ни хватись, ничего нет. И взять негде. Даже из-под земли не выкопаешь, под ногами и не земля вовсе, а голый камень!

Как же отапливаться без печки? Когда упорно раздумываешь над чем-то одним, мысль хоть и норовит скользнуть в сторону, но в конце концов выскакивает и на нужную дорожку. И вдруг припомнилась баня, которую в деревнях топят по-черному, без дыхомода. Но и в бане кладут печку, а ему надо обойтись без нее. Как?

И тут неожиданно всплыло книжное слово "очаг". Это не печь и не костер вроде. Говорят же: очаг родного дома. Очаг в доме? Да просто прорубить в полу круг, обложить камнями, их здесь полно, и очаг готов. Нагретые камни будут держать тепло. Трудная задача в принципе решена.

* * *

С моря неслись крупные мокрые хлопья слепящего снега. Видимость не более полутора метров. Ни моря, ни неба, ни острова – со всех сторон один только бешено крутящийся снег.

Завернет такая слепящая муть – и носа не высунешь. Полярники в зимнее время натягивают тросы, только держась за них, можно идти, иначе собьешься, сгинешь в снежной круговерти возле самого жилья.

Странная планета – Арктика. Большая ее часть покрыта льдом или снегами, скована вечной мерзлотой, а в недрах находят каменный уголь. На Земле Франца-Иосифа прямо на поверхности валяются окаменевшие поленья и щепки. Значит, и тут когда-то шумели леса. Да еще какие! Дремучие, в которых водилось много всякого зверья. В вечной мерзлоте откапывают останки мамонтов. И про останки какого-то саблезубого тигра что-то слышал.

И на этом богом забытом островке были леса и водилась всякая живность. Куда же все девалось? Каким образом исчезло? Да что о том думать – пустое. Приходится довольствоваться тем, что есть. Пока что можно запастись питьевой водой. Алексей собрал всю посуду и набил снегом. Набивал и утрамбовывал, знал: первый снег мимолетен, хватай – не зевай. Благо навалило у самого порога.

Что говорить, страшна арктическая зима. Но он все ровно не отступит, не сдастся. Жилье есть, утеплить его можно, с одеждой как-нибудь перебьется. С едой, конечно, плохо.

Ветер ослаб, снегопад стал реже, видимость несколько улучшилась. Остров похорошел, весь белый, чистый, будто новый.

– Красиво, – сказал, оглядывая окрестности, Алексей. И тут же вздохнул: красиво-красиво, да ничего хорошего все это не обещает. При такой погоде шансов на спасение становится меньше.

* * *

К вечеру Алексей почувствовал озноб и слабость. И не заметил, как на ветру прохватило.

Приготовил ужин, вскипятил чай и, чтобы как следует прогреться, выпил две кружки кипятку. Немного согрелся. А слабость не проходила. И голова тяжелая. Недомогание и раньше чувствовал, но такого еще не было. Неужели серьезно заболел? Это в его положении самое последнее дело, хуже и придумать нельзя.

Забрался на топчан, завернулся во все, что есть, в надежде согреться. Прогреться до костей, попариться вволю – и следа бы от хвори не осталось.

Париться в семье Башиловых любили, а березовый веник почитали за самое лучшее и верное лекарство, годное от всех болезней. Но где его возьмешь, березовый веник? Да и мечта о бане несбыточна. Сколько же времени он не мылся? Да с того самого дня, когда погиб пароход. Накануне после вахты, как обычно, принял душ. Воду пустил погорячей, мочалкой как следует продраил себя. А потом было холодное купание, которое во всю жизнь не забудется. Сейчас, уже задним числом, он подивился, как в холодной воде его судороги не скрутили. В арктических водах температура выше семи-восьми градусов не поднимается, а в ней больше двух-трех минут человеку не продержаться по всем законам. Поэтому если в Арктике оказался за бортом, то никакие спасательные средства не помогут.

Как же он-то остался жив? Неужели на все купание ушло не больше трех минут? Быть того не может. Ему казалось, что за бортом он находился никак не меньше получаса. А он вот жив пока. Случаются все-таки на свете чудеса. Теперь он, можно сказать, вторую жизнь живет.

Сколько же этой второй жизни ему отпущено? Попробовал сосчитать дни, проведенные на острове. Считал-считал и все сбивался. Выходило то двадцать три, то двадцать пять, а то и двадцать семь. И пожалел, что не вел счет дням. И дневник, хотя бы самый краткий, не грех было вести. Да сначала и на ум не пришло, а потом все недосуг.

Во что бы то ни стало надо восстановить счет дням. Сейчас голова нехороша и ничего не получается. Но потом, когда оклемается, обязательно сосчитает. Легко сказать, оклемается, к врачу не сбегаешь. А самому как лечиться?

И тут вспомнил про аптечку. Не приученный пользоваться лекарствами, он и забыл о ней. Алексей угрелся, дрожь била меньше, и вылезать не хотелось. Но лекарство нужно. С трудом заставил себя подняться.

Среди пакетиков, помеченных непонятной латынью, – что за мода у врачей писать непременно так, чтобы люди не понимали, – с трудом разобрал аспирин и пирамидон. Принял две таблетки аспирина, для верности, и еще таблетку пирамидона, успокоился и заснул.

Ранним утром открыл глаза с необыкновенно легким и радостным сердцем. Болезнь вроде бы удалось отогнать. Во сне он видел себя здоровым, в мирной обстановке, по-летнему легко и красиво одетым – белый воротник наглаженной рубашки выпущен на пиджак, и он спешит на свидание с Любой.

Люба, Люба... За все время бедствовання на острове ни разу о ней и не вспомнил, будто все напрочь ушло. А она, оказывается, и не покидала его сердца, просто притаилась до поры до времени где-то и вот напомнила о себе.

Алексей лежал и думал о девушке с такой нежностью, какой и не подозревал в себе до этого.

К двадцати двум годам он не только не был женат, но и не помышлял об этом. Как и все его сверстники, гулял с девушками, были и не слишком серьезные увлечения, не так много, но были. И все шло как-то легко.

От старших и более опытных товарищей по экипажу Алексей не раз слышал рассуждения о том, что моряку не так просто жениться. Береговому человеку совсем другое дело. Сегодня женился, а что не так – развелся. Моряку надо жениться раз на всю жизнь. Его семейное счастье, его любовь с первых дней и до самой старости будут испытываться разлукой. Для моряка дом – море, на берегу он гость. В плавание уходит на год, а то и более, для жены и для мужа какое это испытание. Любить приходится, не видя друг друга, в постоянной тревоге и тоске. На это способен не каждый.

Люба как-то сразу завладела сердцем. Но Алексей не намерен был спешить, надо себя как следует проверить и ей дать время прийти к твердому решению. Любовь, если она настоящая, со временем должна только крепнуть и расти. И все вроде бы шло, как и должно быть. Но случай порушил так хорошо складывавшиеся отношения. И случай-то, если рассудить, глупый, совсем пустой.

Была у Любы, как водится, подружка неразлучная. Одна без другой ни на шаг, ну как иголка за ниткой. И ничего плохого в этом, понятно, нет, только не очень удобно, когда парню с девушкой наедине побыть хочется.

Надумал Алеша для той подружки приятеля подобрать, чтобы пара на пару гулять. И подыскал дружка... Еще в детстве на Двину бегали с Санькой Боровковым, купались, загорали, рыбу ловили. В школе вместе учились. Правда, особо не дружили.

Алексей с детства отличался размеренностью и даже рассудительностью, в необдуманные шалости не пускался, в семье рано приучили к серьезности. А Санька сызмала вертун, весь как на шарнирах. Веселый чуб взлетает, глаза синие нагловато сверкают. И языком молотит без устали. Так это в нем с детства и осталось, в возраст стал входить, а ничуть не переменился.

После школы Алексей, как и положено настоящему помору, в море подался, а Санька в речники пошел.

Фасону у этих речников, особенно таких, как Санька, на все моря хватит и на океаны останется. Фуражечка с крабом и обязательно в белом чепчике, тельник на все пять полосок из-под форменки выглядывает, брючки клеш шириной на пол-улицы и кителек, само собой, с надраенными до жаркого блеска пуговицами. Форму носит форсисто – глядите, вот он я! Морскими словечками сыплет на каждом шагу и песенки такие знает, будто уже во всех портах мира побывал. Для того, кто смыслит, – шелуха одна, а для кого-то, особенно для девчонок, – не парень, картинка.

А Санька с первого раза умел пыль в глаза пустить. Девчонки на каждую Санькину выходку радостным смехом отзывались и тем как бы одобряли.

Ну подружка, для которой Санька и был приглашен, ладно, а Люба-то, Люба, положительная, основательная, что ее-то в вертопрахе могло привлечь? Шевельнулось в душе Алексея первое ревнивое чувство. Однажды осмелился и, давясь словами, спросил, неужели Любе нравится Санька.

– А с ним весело, – беззаботно ответила Люба.

Алексей тоже любил веселье, хотя, может, поменьше других, на кинокомедии всегда с удовольствием ходил. Но всегда помнил – шутка шуткой, а жизнь серьезного отношения требует. Одно с другим равнять, а тем более путать никак нельзя.

Встретились вчетвером раз, другой, а на третий тот глупый случай и вышел. Жила Любина подруга на третьем этаже, у нее все и произошло.

Уговорились в кино идти. Подружки, как водится, прособирались, ко времени не успеть. А еще билеты надо взять. Девочки и заохали:

– Ой, опоздаем! Ой, не попадем!

И тут Санька поправляет пальчиками фасонистую фуражечку с крабом в белом чепчике и говорит:

– Вы давайте нормальным ходом, а я в один момент за билетами, жду вас у входа.

С этими словами раз в окно, по-кошачьи к водосточной трубе кинулся, и, вжик, только пуговки по железу взвизгнули, мигом на земле. Ручкой помахал, чубом тряхнул и пустился во весь дух.

Подвиг этот произвел на девчонок сильнейшее впечатление. Они и перепугались и обрадовались.

Даже Люба в восторг пришла:

– Вот это да! Вот это хват дак хват.

И когда втроем спускались по лестнице, Люба спросила Алешу:

– А ты мог бы так?

– Чего мудреного.

– Почто ж не сиганул, как Санька?

– Надобности нет, – спокойно ответил Алексей, не подозревая, какие последствия будет иметь случившееся.

Только со следующей встречи показалось, что Люба в сторону Саньки ласковее смотрит. Гордость в нем взыграла. И начал сам отходить, от встреч уклоняться, дела да случаи все мешали.

Перед выходом в рейс дошел слух, что Саньку разбронировали и на фронт отправили. И тут Боровков опередил. А с Любой было прощание. Сама пришла к причалу. Постояли, ничего особенного друг другу не сказали, но холодок развеялся. Когда Алеша побежал к трапу, Люба вдогонку крикнула обычное: "Счастливого плавания!" – и помахала. Теплом это отозвалось в сердце.

Припомнилось то прощание так, будто вчера было. И о Саньке Боровкове подумалось без всякой неприязни. В чем он виноват? Да ни в чем. Характер легковат? Так впереди еще вся жизнь, характер переменится. И Любу винить не в чем.

Трудное время, трудная жизнь. Такое лихо на страну навалилось.

Воспоминания вроде бы прибавили сил. Но когда поднялся, почувствовал пошатывание и слабость. Алексей пытался болезни не поддаваться, перебороть ее работой. Дел вон сколько, что-нибудь хоть потихонечку надо делать.

Едва ступил за порог, обдало резким холодом. Вчера остров был сплошь занесен снегом, кое-где даже сугробы намело, а сегодня все черно. Ветер холодный, но влажный.

Ничего, если пробраться в затишок, то можно заготовкой топлива заняться, чурбаки поколоть. Пересиливая себя, держась за стены, обогнул избушку, но работать не смог. Руки топор не держат.

Посидел, посмотрел, заметил, что на вышке нет паруса. Сорвало ветром и унесло. Пропало такое хорошее полотнище, которое еще могло пригодиться, уменьшились и без того ничтожные шансы на спасение. Алексей как-то тупо и равнодушно подумал об этом. Он сидел, оглядывал однообразные и угрюмые окрестности. До самого горизонта пусто. Только по сырому небу неторопливо бегут облака, посвистывает ветер, да море бьет и бьет в берега, со скрежетом перекатывая и перетирая прибрежную гальку. Равнодушно отметил: "Вот одиночество так одиночество". И хотя ясно было, как это страшно, но на этот раз ничто не дрогнуло внутри.

С подветренной стороны вдали понизу белесо подсвечены облака. Таким бывает небо в вечернее время над городом, когда он залит огнями. Здесь же облака подсвечены отраженным ледовыми полями светом. Значит, близко уже не отдельно плавающие льдины, а огромные ледовые поля. Если их пригонит к острову, то надежда на спасение и на то, что на берег вынесет плавник, так необходимый ему, окончательно исчезнет. Все одно к одному.

Хоть и сидел в затишке, а прохватило так, что зуб на зуб не попадает. И сидеть дольше нельзя, да и ни к чему, и подняться сил нет. Едва-едва пересилил себя, с трудом добрался до топчана и тотчас провалился в забытье.

И начали счет дни и ночи в бреду, в лихорадочной дрожи, в провальном сне с краткими прояснениями сознания.

Чаще представлялось, что он стоит у пылающей топки и работает изо всех сил, без устали кидает и кидает уголь. И такой жар из топки, что терпеть нет никакой возможности, впору бросить все и бежать, а бежать никак нельзя, до конца вахты еще далеко. И в тот самый момент, когда пытка огнем становилась предельно нестерпимой, он оказывался в холодном темном трюме, где все прибывает и прибывает вода, которую давно надо бы откачивать, но почему-то не откачивают, то ли нет помпы, то ли она неисправна, и пластырь не заводят, а вода уже затопила топки и поднимается все выше, и надо бежать, но вот беда, ноги совсем не слушаются и все тело чем-то сковано и недвижимо...

А когда на короткое время прояснялось сознание, постепенно-постепенно память возвращала к действительности. И тогда осознавался весь ужас его положения и страшное чувство отчаяния завладевало им.

Так продолжалось долго, очень долго, до тех пор, пока сознание не вернулось окончательно. Руки-ноги пудовые, тело пустое, но тоже не повернуть. И что странно, Алексей чувствовал, что его изглодала болезнь и исхудал он настолько, что от него самое большее, может быть, осталась треть. Должен бы быть легким как пушинка, а во всем теле тяжесть неподъемная. Кости, что ли, потяжелели?..

В его положении остается только лежать. И он отлеживался, не испытывая никаких желаний, кроме одного – пить. Благо вода еще не кончилась. Но какие усилия надо затратить, чтобы сделать два-три глотка. Алексей понимал, что надо есть, и, пересиливая себя, изредка сосал сухарь или вяло жевал галету.

Большую часть времени, отяжелевший и беспомощный, он слушал тишину. Черт возьми, подумать только, где-то бьет ключом жизнь, наполненная звуками человеческих голосов, смехом, пением птиц, мычанием коров, блеянием овец, гудками паровозов и пароходов, шумом машин, разной работой, наконец, музыкой.

Музыку Алексей слушал по большей части с полнейшим безразличием. Иногда, правду говоря, не часто, она казалась приятной, а обычно и не очень, в общем было даже все равно – есть музыка или нет ее, он и не замечал. А сейчас вот задумался: для какой-то надобности люди придумали и придумывают эту самую музыку. Каждодневно передают ее по радио, звучит она в кино и на эстрадах, гремит в парках и на танцплощадках. А песни, что поют всюду, – это тоже музыка. Стало быть, она нужна людям. Только раньше это не приходило почему-то на ум. Да это и понятно, чего много, того не замечаешь и не ценишь.