Текст книги "Испытание"

Автор книги: Владимир Николаев

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 5 страниц)

Алексей развернул шлюпку к себе кормой, вскочил в нее и принялся грести изо всех сил.

Он вышел на глубину примерно в том месте, где пошел на дно пароход, и совершил тот печальный обряд, который выпал на его долю.

– Прощайте, товарищи, – произнес Алексей и склонил голову.

* * *

В наследство ему достались два ватника, две шапки, три пары сапог, стеганые теплые брюки и разная мелочь: моток линя, перочинный ножик с двумя лезвиями, две расчески, носовой платок, огрызок карандаша, мятая пачка папирос, которая ему, некурящему, была совсем ни к чему, и початый коробок спичек. Нашлось кое-что из съестного, но совсем мало: несколько сухарей, на камбузе всегда сушили зачерствевший хлеб, моряки очень любили грызть сухари, как дома любили грызть семечки, которых в Арктике, понятно, нет. Еще Алексей обнаружил в кармане ватника ломоть хлеба, видимо, припасенный для того, чтобы кормить чаек или других птиц, которые время от времени попадались в пути и охотно вились по бортам и за кормой, когда их угощали.

В корме лежал еще деревянный самодельный баул с висячим замочком. Теперь таких и не встретишь, каждый отправляется в дорогу с чемоданом, купленным в магазине. А еще несколько лет назад многие сами ладили сундучки и баулы. Особенно сезонники и завербованные на стройки. Многого тогда не хватало. Но на нехватки в ту пору не принято было обращать внимание – нет, что делать, и так обойдемся. И обходились, что-то ладили сами, приспосабливали то, что можно было приспособить.

Баул хоть и невелик, а увесист, значит, не пустой. Открывать его Алексей пока не стал – успеется.

Баул, должно быть, принадлежал кому-то из плотников, которым предстояло работать на зимовках. Может быть, одному из тех, кто лежал рядом с Юркой.

Еще Алексей нашел две иголки, обмотанные одна белой, другая черной нитками. Они были воткнуты в полу ватника. А в кармане бушлата оказался карандаш, блокнотик, бинт и клочок ваты.

Но всего этого было мало, ничтожно мало, и с этим малым предстояло Алексею Башилову жить на острове.

А сколько тут придется пробыть, он даже приблизительно предположить не мог. И как жить на голом арктическом острове, где, кроме холодного галечника, ничего нет?..

Но он вымотался до изнеможения, и как только улегся в шлюпку, укрылся теплым ватником, тут же заснул.

* * *

Проснувшись, Алексей не сразу понял, где находится и что с ним. День, как вчера, выдался погожий. Радостно светило успевшее подняться солнышко, зеркальная поверхность моря отражала небесную голубизну. Все казалось умиротворенным и тихим.

"Что же дальше? Что же дальше? – подумал Алексей, глядя на скудную еду. – Что же, значит, ложись и помирай?"

И как только произнес это, все в нем вдруг взбунтовалось, запротестовало самым яростным образом, все, что еще хотело жить, хранило какой-то запас жизненных сил.

– Нет, нет, только не покориться! Жить, жить, стоять до последнего! Эх ты, помор?! – сказал Алексей с беспощадным презрением, с каким всегда относился к любому проявлению малодушия.

И это пробудило в нем трезвую мысль: ведь его же будут искать. Не могут не искать. Не его именно, а пропавших. Погиб целый пароход, больше ста человек...

Алексею вспомнилось, что на его недолгом полярном веку не раз случалось, когда на поиски одного пропавшего снаряжали экспедиции, отправляли санные упряжки, поднимали в небо самолеты, сворачивали с курса суда.

А челюскинцы? Их же спасала, можно сказать, вся страна. Алексей учился тогда в школе, но, как и все, старался не пропустить ни одной весточки по радио, читал газеты и жадно смотрел кадры кинохроники.

При одном этом воспоминании на сердце сделалось светлее. Но только на малое мгновение, ибо сразу же явилась охладившая мысль: то было мирное время, а сейчас война...

Но и на это нашлось возражение: ну и что же, что война? Искать будут, непременно будут. Меньшими силами, но будут. Значит, надо держаться.

А сколько держаться? Поиски в Арктике сопряжены с огромными трудностями – так велики ее просторы и так ничтожно мал затерявшийся в ней человек.

И долго ли простоит благоприятная для поисков погода? Редки, очень редки здесь погожие дни даже в самое лучшее время года. Больше всего хороших дней, к счастью, выдается именно в эту пору. Но раз на раз не приходится. И в августе может разгуляться такое ненастье, как и в самое гиблое время года – задождит, а то и завьюжит. Чего-чего, а ненастья и туманов в этом краю с избытком...

А держаться необходимо. И для этого в первую очередь нужны еда и тепло. Насчет еды на голом острове не расстараешься. Но ходившие в студеные моря поморы не раз попадали в беду, голодали, случалось, месяцами, а выживали и спасались. Такое бывало не раз. А он, Алексей Башилов, разве не поморского рода?.. Одет он тепло и про запас кое-какая одежа-обужа имеется, спички есть и для костра кое-что собрано. Еще вчера, когда выходил в море хоронить товарищей, видел достаточно плавающих обломков. Сейчас ругнул себя за то, что ничего не подобрал. Теперь наверстывай упущенное.

Алексей подкрепился самую малость, еду надо строго экономить, столкнул на воду шлюпку и вышел в море.

* * *

На воде невдалеке от берега плавали доски, куски деревянных переборок от разнесенных вражескими снарядами палубных надстроек, бревна избы, которую везли на одну из зимовок.

Все это представляло для Алексея огромную ценность: часть могла сгодиться на топливо, а из бревен, возможно, придется собирать какое-никакое жилье, чтобы было, где укрыться в непогоду.

Раз за разом он гонял шлюпку, стараясь нагрузить как можно больше. На берегу росла горка подобранного в море.

В спешке Алексей слишком близко к воде сложил привезенное за два первых рейса. Пришлось переносить на новое место. Досадно, но что делать.

Временами силы покидали его, но передохнуть позволял себе самую малость. В первую очередь он вылавливал бревна, они представляли для него самую большую ценность. В один из рейсов Алексею особенно повезло: он подобрал трехметровый обломок мачты. В другой раз приметил на голубой глади (как только углядел!) полированную дверь, совершенно целую, вырванную, вероятно, вместе с коробкой взрывной волной.

Раза два показалось, что с неба доносится слабый гул самолета. Алексей тут же переставал грести, замирал, напрягая слух в надежде, что звук усилится. До рези в глазах вглядывался в бескрайние просторы белесого неба. Но ни увидеть, ни расслышать ничего не удавалось. Может, то был и не самолет вовсе, а просто звенело в ушах?

Алексей трудился до позднего вечера. Уже густела тьма, а он все подбирал и подбирал то, что мог углядеть на подкрашенной зарей розовой воде. И только когда начала гаснуть последняя полоска на западе, выбиваясь из последних сил, едва смог выгрести на мель груженую посудину, бросил кошку* на берег, а разгружать уже не было мочи, повалился, надеясь, что тут же и заснет как убитый.

_______________

* К о ш к а – маленький якорь.

Но на этот раз сон, как на грех, и не шел. Такое с ним случилось впервые. До сих пор не знал, что такое бессонница. Обычно наработавшись как следует, засыпал мгновенно и спал долго без просыпу, случалось, что и снов не видел.

А тут все тело ломило, голова гудела. Алексей старался не обращать на это внимания, усиленно жмурил глаза, угревался под ватником и приказывал себе: спать, спать! А сон не шел, хоть ты что.

Он ворочался на своем жестком ложе, приноравливаясь принять более удобное положение. Ему на этот раз мешала любая мелочь, даже равномерное ласковое поплескивание воды по корме и бортам, которого он до сих пор и не замечал, сделалось несносным.

Измаявшись, он сбросил с лица ватник, открыл глаза и со злостью подумал: раз не спится, так и не надо. В недоступной вышине светилось великое множество звезд, и, похоже, они нисколько не интересовались тем, что творится на маленькой голубой планете. А на ней происходило нечто страшное и несуразное. В смертельной схватке люди беспощадно калечили и убивали друг друга, жгли села и города, стреляли из винтовок, автоматов и пулеметов, палили из артиллерийских стволов разных калибров, жгли все, что можно было спалить, даже и саму землю, бомбили самым беспощадным образом с воздуха... Словом, совершали то, что сами же называли безумием.

И то, что сейчас происходит с ним и что случилось с людьми и пароходом, на котором он плавал, всего лишь одно из проявлений этого страшного безумия...

* * *

На другой день Алексей был совершенно разбит. Хотелось одного: лежать и не двигаться, дать себе полный покой.

Но в любой момент мог задуть ветер, поднимется волнение, а то и шторм. Нельзя терять ни минуты.

А за работу приниматься невмоготу. Алексей решил пока осмотреть шлюпку. Ему здорово повезло с легкой и ладной шлюпкой-шестеркой, с которой можно и в одиночку управиться, если поднатужиться, то и на берег вытянуть, так и так жить-то на берегу придется. И посудина в исправности, вроде и не пробита, на корме черпак в целости, и якорь, и весла. Хоть в этом повезло.

Да, еще должен быть и неприкосновенный запас. В воздушных ящиках* на случай аварии всегда хранилось определенное количество продовольствия – и немалое! – в бочках-анкерках питьевая вода, теплые вещи, одеяла, парус.

_______________

* Воздушные ящики по бортам обеспечивают повышенную плавучесть

шлюпок.

Как это до сих пор в голову не пришло осмотреть шлюпку? Вот растяпа! Да растяпа ли? Что в шлюпке, то твое, никуда не денется. А вот что в море, то еще добыть надо. И поскорее. Упустишь – не вернешь.

И сейчас не стоило тратить на осмотр время. Но интересно, на что можно рассчитывать. Может, от этого НЗ жизнь сейчас больше зависит, чем от того, что еще подберешь в море.

В воздушных ящиках оказались жестянки с галетами и сухарями. Правда, жестянок было мало, к тому же некоторые неполные. Сухих галет и сухарей набралось килограммов с десять, а может, и больше, но никак не меньше. Сгущенного молока семнадцать банок. Нашел Алексей еще топор, одеяла, рукавицы, аптечку и полотнище паруса.

Теперь жить можно!

И устроил пир горой: вскрыл банку сгущенки и с галетами, с сухарями съел чуть ли не всю.

И вдруг спохватился: что же я делаю? Неизвестно, сколько еще ждать спасения. Неделю, дней десять, а возможно, и месяц? На неделю всего с избытком, и на полмесяца достаточно, а ну как месяц или больше?

– Нет, так нельзя.

Запасы не казались уже столь большими, как в первую минуту, экономить самым жестоким образом придется. Жить впроголодь. Иначе пропадешь.

Алексей досуха вычерпал в шлюпке воду и вышел в море.

Крупные обломки теперь попадались редко, течение на отмели все же кое-что утягивало, да и до этого он порядочно подобрал. Но для костра все сгодится. И он старательно подбирал каждый обломок, каждую дощечку.

И вдруг Алексей заметил едва возвышающийся над водой непонятный предмет.

Когда шлюпка подошла совсем близко, Алексей увидел на обломке доски собаку. Учуяв приближение человека, она взволновалась, жалобно заскулила. Это была Найда, общая любимица экипажа. Вряд ли найдется на флоте судно, на котором не держали бы собаки. И это непременно самая обыкновенная дворняга, общительная и сообразительная.

Алексей подошел вплотную, собака могла единым махом прыгнуть в шлюпку.

– Прыгай, глупая, прыгай, – подбодрил Алексей.

Найда нетерпеливо тыкалась из стороны в сторону, а с места не двигалась и жалобно скулила.

Алексей понял, что собака слепа. Он осторожно взял ее, Найда отчаянно завизжала. Она не только ослепла, на холке сожжена шерсть, на лапах запекшиеся раны.

* * *

– Вот тебе, Робинзон, и Пятница, – проговорил Алексей, опуская собаку на землю.

Найда обнюхала гальку, сделала несколько шагов и свернулась клубком.

Вечерело, в море больше идти нет смысла. Да и сил не осталось. Придется устраиваться на жительство как следует, теперь не один, есть о ком заботиться. Алексей принялся разгружать шлюпку.

Пора устраиваться на ночь, вон и Найда нос прикрыла хвостом, спит. Не худо бы и подкрепиться, ведь с утра не ел. Но Алексею хотелось только пить. При осмотре шлюпки он сначала не заметил, что ни дубовых, ни металлических анкерков с питьевой водой, которые входили в состав неприкосновенного запаса, не было. Анкерки должны быть принайтованы к банкам или к бортам, не заметить их невозможно. Но их нет. Вот уж действительно ты от горя бегом, а оно навстречу тебе передом.

Где же взять воды? Море, а пить нечего. Алексей решил прополоскать рот морской водой – все легче будет. Зачерпнул ладонью чистую прозрачную воду и, не удержался, проглотил. Его тут же вырвало.

В бессилии он опустился рядом с собакой. Та даже не шевельнулась. "Уж не подохла ли?" Потрогал – теплая.

В полярных плаваниях не раз заходил разговор о том, кто в какие переделки попадал. В Арктике это одна из излюбленных тем. Именно здесь человека чуть не на каждом шагу подстерегают опасности. И как вести себя в критических ситуациях, полярнику знать насущно необходимо.

Алексею припомнилось, как однажды зашла речь о том, без чего человеку всего труднее. В первую очередь, понятно, без воздуха. А потом? Одни говорили, что без еды, другие уверяли – без питья. Судовой врач прекратил их спор:

– Без пищи можно продержаться месяц и даже больше. А без воды только четверо суток.

Да, без воды хана. И чтобы не думать о ней, Алексей стал вспоминать Архангельск. Тихую улицу в Соломбале, ветхий двухэтажный домик в глубине мощенного булыжником двора. В зимнее время это было излюбленное место забав детворы. А летом гоняли по улице, пропитанной спиртовым запахом прелых опилок, или пропадали на Двине. И увиделась полноводная синяя река в золотых солнечных блестках. Пей сколько душе угодно!

И оттого, что с необыкновенной ясностью представил так много воды, которую можно было пить, вода в Двине чистая и вкусная, ему сделалось нехорошо.

О чем бы таком думать, чтобы не вспоминать о воде?

Память упорно тянула в родные места, все в тот же Архангельск. В квартиру на второй этаж вела деревянная скрипучая лестница. Взбежишь по ней, потянешь за веревку, она прибита вместо металлической магазинной ручки, толкнешь массивную обитую черной старой клеенкой дверь, и ты – в просторной общей кухне. Там почему-то всегда подтекал кран. Его чинили-чинили, а он подтекал. Сам Алексей, когда подрос, не раз менял прокладку. Сколько же из него воды утекло!

Бывало, прибежишь запаленный с улицы и сразу под кран – и пьешь, пьешь. Вода льется по подбородку, по груди. Рубаха вся мокрая, от матери потом влетит, а ты все пьешь, вода льется и льется...

Получается, ни о чем другом, кроме воды, он сейчас думать не может. Вообще-то в Арктике мудрено погибнуть от жажды. Влагой, даже пресной, она богата. Снегу и льда в избытке. Это ему не повезло – оказался на таком островке, где нет скал, а на них-то и держится почти всегда снег и лед. И погода, как на грех, выдалась сухая и теплая, радоваться надо. А ему дождь со снегом подавай. Чего-чего, ненастья долго ждать не придется; день-другой, и погода переменится. Перебиться бы только сейчас. А как? Лучше пока не думать о воде. Для этого надо чем-то занять себя.

Алексей решил посмотреть, что в бауле. Сбить легкий замок не составляло труда. Первое, что он достал, был свитер из верблюжьей шерсти мечта всякого полярника. Затем пара чистого исподнего белья, зеленая сатиновая рубашка. Алексей поразился: рубашки шили обычно из синего сатина и больше даже из черного – практичнее, а тут зеленая. Нашлись в бауле две пары шерстяных носков, кожаные рукавицы на меху, шерстяной подшлемник, вафельное полотенце, эмалированная кружка – совсем новая, ни царапинки.

А на самом дне – два куска душистого земляничного мыла, безопасная бритва, складное зеркало, помазок, мочалка и плоский электрический фонарик с запасной батарейкой.

В обычных условиях все это необходимые вещи. А здесь? На что ему складное зеркальце, помазок, бритва и даже электрический фонарик?

Пить хотелось нестерпимо. Алексей встал и пошел, сам не зная куда. Оскальзываясь на гальке, он вдруг заметил, что под серыми камешками лежат темные, запотелые. А что, если пососать гальку? Выбрал ту, что, казалось, запотела побольше. Ощутил лишь солоноватую прохладу.

Впереди возвышались два каменных холмика. А ведь в углублениях на камнях может сохраниться немного дождевой воды. И в самом деле, очень скоро нашел небольшое углубление в камне, где скопилась прозрачнейшая вода с щепоткой земли на дне. На другом холме ему повезло больше: нашел сразу три каменные чаши. Две такие, что из них можно было черпать кружкой. А третья мелка, воды в ней было немного. Он и ее выпил.

На долю Алексея, как и многих его сверстников, выпало не слишком сытое детство. Голодать не голодали, а впроголодь жить приходилось. И нередко, когда нужда заставляла потуже затягивать пояс, находились шутники, говорившие:

– Пей больше. Наукой доказано, ведро воды по питательности заменяет грамм масла.

Ерунда! Как только напился вдоволь, сразу же появился зверский аппетит. Алексей достал из кармана сухарь, размочил его тут же в каменной чаше и во рту ощутил такой чудесный аромат хлеба, что показалось, давно ничего вкуснее и не пробовал.

Алексей обследовал оба холма, воды в углублениях мало, от силы полторы-две кружки наберется. Сейчас для него вода ценнее еды. Придется собрать то, что есть, до капли. Для этого сгодится одна из жестянок из-под галет. Жаль, что не захватил с собой даже кружку. Придется возвращаться.

Шел и грыз сухари, с наслаждением размалывая их крепкими зубами.

* * *

Странно ведет себя собака. Исхудала, ребра выпирают, а есть не просит. Алексей развел костерок, нагрел в кружке немного воды, размочил зачерствевший хлеб, полил сгущенкой, положил на дощечку и дал Найде. Собака понюхала и отвернулась, положив морду на лапы.

– Что же ты, дурочка, не будешь есть, околеешь, – Алексей опять подвинул ей еду.

Найда только лизнула разок-другой и легла, прикрыв нос хвостом.

– Что же ты, Пятница? Нет, определенно, ты не Пятница и я не Робинзон, им и не снилось то, что нам с тобой выпало...

Когда в школе Алексей зачитывался переходившей из рук в руки книгой "Робинзон Крузо", то всей душой сочувствовал ее герою, восхищался его мужеством и тем, как здорово он устроился на необитаемом острове. А сейчас охотно бы поменялся местами.

С какой стороны ни подойти, Робинзону было куда легче. Начать с того, что оказался на теплом острове. Круглый год лето. И корабль после крушения выбросило на мель поблизости. А в трюмах полно всего – и продовольствия, и одежды, и даже ружья и порох. И пресной воды сколько угодно. Помнится, даже и вино было.

На таких запасах можно годы жить. И на острове всего в избытке можно было охотиться на диких коз и еще какую-то живность. Ко всему остров еще и лесистый. За бревнами не приходилось гоняться по морю, вали деревья и строй что хочешь.

Был бы здесь лес – и горя мало. На всю Арктику не то что дерева – ни одного кустика. В лесу и ягоды, и грибы, и съедобные коренья, травы всякие. Даже хвоей можно питаться. А тут ни травинки, одна холодная галька.

Алексей вспомнил, как Робинзон развел целый огород, выращивал овощи и даже ячмень. Была у него в хозяйстве и коза. Каждый день свежее молочко. Житуха что надо... И еще Пятница для компании. Было с кем и душу отвести.

– Нет, определенно я не Робинзон, а ты не Пятница, – вздохнул Алексей. – Но держаться надо. Будем держаться.

* * *

На другой день посвежело. Подул ветер, на море заходила волна. Заметно похолодало. Погода портилась, вот-вот мог разыграться шторм. Тогда в море не выйдешь. А в море еще кое-что можно подобрать. Одних шлюпок на пароходе сколько висело по каждому борту. Неужели все разбили фашисты? Наверняка нет. Так что в море не только обломки плавают.

И Алексей поспешил столкнуть шлюпку. Грести сегодня было труднее, но он упорно работал. Сначала попадались лишь мелкие обломки. И ими пренебрегать нерасчетливо.

Время от времени оглядывал водную гладь до самого горизонта. Однажды он увидел в серой дали что-то похожее на пароход. С трудом различались и корпус, и мачты, и даже труба, только дым из нее почему-то не валил. А этого быть не могло, потому что уже давно топки на судах не знали хорошего угля. Тот, что был в бункерах, горел плохо, и потому за каждым судном непременно вился густой шлейф черного дыма. По этому шлейфу Алексей и пытался углядеть судно. Но дыма как раз и не было. Значит, привиделось.

И все равно время от времени он переставал грести, снова и снова оглядывал горизонт: а вдруг все же покажется проходящее судно? Тогда конец всем мучениям, тогда он спасен...

Но не так часто тут ходят суда. А если и появится какой пароход, то как дать знать о себе? Ведь только в бинокль можно увидеть плавающую возле берега шлюпку. А в бинокль даже штурманы смотрят не часто, лишь когда что-то привлечет внимание.

Хорошо бы развести костер. Да так, чтобы дыму валило побольше. Но сколько же на это нужно дерева? И все без толку, потому что неизвестно, когда тут появится какая-нибудь посудина.

И не ровен час на фашистов нарвешься. Эти спасать не будут, шлепнут и дело с концом.

Одна надежда на то, что после разбойного появления фашистского крейсера будут приняты меры и больше не позволят гитлеровцам безнаказанно рыскать в этих краях. Но Арктика велика...

В том, что попавших в беду ищут одновременно с моря и с воздуха, в этом у Алексея никакого сомнения не было. Он твердо считал: спасение дело времени. Надо только продержаться, выстоять. А чтобы продержаться, нужно работать и работать.

Что можно сделать? Еще день-два, от силы три будет подбирать то, что плавает. Главное – выловить побольше бревен. А потом устраиваться как следует на берегу. Шлюпка – не жилье. Ночь переночевал, другую – куда ни шло. Хорошо, если спасение придет через неделю, через две, а если через месяц? Надо строить шалаш, а если хватит материала, то и избушку. Какую ни на есть.

Алексей понимал, что не так просто срубить избушку. Но зачем рубить, когда на пароходе был сруб? Надо только постараться выловить как можно больше бревен, а собрать – дело не больно хитрое.

Определив для себя главную цель, Алексей развернул шлюпку и пошел в море.

* * *

На сравнительно небольшом расстоянии он увидел сверкавшую белизной льдину. Она величаво, будто лебедь, плыла навстречу.

В любом экипаже наряду с молодыми, малоопытными плавают старые морские волки, много повидавшие, много испытавшие.

Были такие и в экипаже погибшего парохода. И среди них выделялся механик Никифорыч, которому перевалило за пятьдесят и который большинству, а особенно Алексею и его ближайшим друзьям казался чуть ли не глубоким стариком. Он и не молодился, сам говорил про себя с некоторой иронией, что он уже старее поповой собаки. Такое у него присловье было.

Никифорыч прожил пеструю жизнь. Мотаясь по морям, он побывал едва ли не во всех пользующихся среди морской братии славой портах мира.

И на каких только судах не плавал Никифорыч – на белоснежных пассажирских лайнерах, на чумазых углевозах, на рыбацких сейнерах и даже на шхунах и баркасах. Десятки раз терпел сумасшедшие штормы в ревущих сороковых и в свирепейшем Охотском, когда и бывалые моряки седели, тонул не однажды. А как-то пришлось добираться до берега по дрейфующим льдам, когда пароход попал в сжатие и пошел ко дну. Было это еще до истории с "Челюскиным".

И вот тогда, как рассказывал механик, в спешке уходя с раздавленного судна, моряки взяли вроде бы все необходимое, а о воде забыли. И как же они ее добывали? Да скалывали верхушки торосов.

Лед в Арктике соленый. Иным он и быть не может, ведь замерзает морская вода. Но соль имеет свойство при таянии льда под летним солнцем уходить вниз. Верхушка таким образом опресняется и может служить источником питьевой воды. Да, да, питьевой воды. Моряки различают питьевую, мытьевую и забортную воду.

Так что Алексею предоставилась отличная возможность пополнить запасы пресной воды. Но сделать это непросто. Алексей знал по опыту. Надводная и подводная части льдины тают неравномерно, из-за этого центр тяжести смещается, льдина в какой-то момент переворачивается. Когда это произойдет – угадать невозможно. Поэтому к плавающей льдине следует подходить осторожно.

Алексей подошел к красавице льдине, тронул ее веслом сначала легонько, а потом налег со всей силой. Ничего, устойчива. Лишь после этого решился срубить топором несколько глыб с самой верхушки. Попробовал на вкус – лед действительно солоноват лишь самую малость. О питьевой воде больше тревожиться не стоит. Но, отойдя от льдины на несколько метров, Алексей заметил, что белоснежная красавица тянет за собой несколько бревен.

Море из голубого сделалось серым, бугристым, а временами принимало и вовсе зловещий свинцовый оттенок, на гребнях вскипали беляки, и тогда работать становилось особенно трудно. Кланяешься, кланяешься за борт, и от этого ватник намокает все больше и больше, рукава так особенно, и руки коченеют, и все тело прохватывает ознобом, а делать нечего, работать надо.

Три дня, пока погода позволяла, трудился Алексей, превозмогая усталость. Разведет костер, согреет кипяточку, подкрепится, сменит ватник, благо их два в его распоряжении, и опять за дело. И Найда вроде начала оживать. От еды уже не отказывалась, только давай. Раны ее Алексей смазал йодом. Повизжала, повертелась, зато потом легче стало. "Оклемается псина, не зря же люди говорят: заживет как на собаке". Ему очень хотелось, чтобы собака жила. Если бы его спросили, для чего и зачем это нужно, он вряд ли ответил бы. Просто жаль псину и очень хочется, чтобы рядом живая душа была.

И еще одно событие не только подняло настроение, а вызвало ликование. Как-то над самой головой совершенно отчетливо послышался рокот мотора. Самолет! На этот раз он не ослышался!

– Ищут! Ищут!!! – радостно закричал Алексей.

А раз ищут, найдут обязательно.

* * *

А потом разыгрался шторм. На отлогий берег с пушечными ударами, торопясь обогнать друг друга, обрушивались серо-зеленые валы. Со злым шипением и грохотом перетирая гальку, волны докатывались до того места, где сложено все добро Алексея. Вода хищно подбиралась и норовила хоть что-нибудь слизнуть и утянуть за собой.

Неистово свистел ветер, кидая через весь остров тучи соленых брызг. Все вокруг гремело, грохотало, выло, бесновалось и кипело.

Обычно на флоте всех, кто находится в море или готовится к выходу, включая и береговые службы, заранее оповещают о приближающемся шторме, шлют так называемое штормовое предупреждение. Получив его, заблаговременно принимают меры, в частности все крепят по-штормовому.

Алексея стихия застала врасплох. Сила ветра возрастала с каждой минутой. Падая, поднимаясь и снова падая под хлесткими мокрыми ударами, он спасал свое имущество. Очень скоро промок до костей, продрог, но не сдавался.

Сколько раз за эти несчастные дни он говорил себе: выстоять! Повторял это короткое слово как клятву, как торжественное обещание не сдаться, не пасть духом до самой последней возможности, до последнего удара сердца. Алексей с нечеловеческим упорством собирал то, что можно было собрать, за чем мог угнаться. Набегался, находился, даже наползался, ободрав руки и колени, до изнеможения.

Полярный моряк меньше тех, кто плавает в иных широтах, страдает от штормов. На его пути в основном другие, правда, не менее грозные препятствия – ледовые перемычки, грозные айсберги, стамухи*.

_______________

* С т а м у х а – большая льдина, стоящая на грунте.

Но и со штормами полярный моряк знаком не понаслышке. Служит ли он в западном секторе Арктики или в восточном. Если в западном, то при выходе в полярные моря ему не миновать Баренцева моря, про которое идет молва, что оно бывает спокойно раз в году и то не каждый год, а про Охотское, а его не миновать, если идешь в Арктику с востока, уверяют, что оно штилевой погоды вообще не выносит. Шторма в Баренцевом и Охотском морях, как и в любом мелководном бассейне, обычно бывают ураганной силы. И если приходится идти в обход северной оконечности Новой Земли, то за сутки потреплет так, что долго не забудешь. Испытывал такие шторма – не раз! – и Алексей Башилов.

Нередко моряки бравируют, рассказывая о пережитых штормах, любят с напускным равнодушием похвастать, что любая качка нипочем. Не раз приходилось слышать, когда после долгого пребывания на берегу, едва выйдя в море, не один, так другой вздохнет: "Эх, поскорей бы шторм ударил, оморячиться бы". В этом случае оморячиться – значит перенести первый шторм со всеми вытекающими в самом прямом смысле слова последствиями. Считается, что если ты раз отдал положенную дань морю, то потом легче будешь переносить морскую болезнь.

Во время шторма работа не прекращается. Но как она затруднена. Поднимаешь ногу над палубой и проваливаешься в пустоту, натыкаясь на различные предметы, которые оказываются все остроугольными. На палубу носа не высунешь, там все задраено, принайтовано крепко-накрепко, иллюминаторы завинчены.

И все равно как о блаженной обители вспомнил сейчас Алексей о душном кубрике. Но это для него недостижимая мечта. Он стоит под ударами бешеного ветра, который на Большой земле, если добирается до нее, не растратив силы, как спички ломает деревья, выворачивает их с корнем, срывает крыши.

И вот в такой шторм не просто стоит человек, он еще работает, превозмогая усталость, находит силы продолжить борьбу. И Алексей весь этот проклятый день, сжав зубы, упорно трудился, сооружая какую-то загородку от пронизывающего ветра, развел костерок, согрелся, передохнул, выпил кипятку, испытывая блаженство, отогрев за пазухой своего единственного друга – Найду, и снова взялся за дела.

Порой ему кажется, что адская эта погода будет стоять до заморозков, метелей, когда страшная арктическая стужа скует и выморозит все живое. Уже плохо верится, что над островом светило солнце, море было спокойным, и стояла теплая, ласковая погода. Ненастье в этом краю норма, а тепло и солнце – исключение, редкий подарок. На это надо рассчитывать.

* * *

На третий день шторм стих. Небо все еще затянуто серыми облаками, и море не успокоилось, но смирило свой нрав, приглушенно ворчит у берега. Сухой с предзимним холодком ветер дует вдоль берега.

Накануне Алексей начал строить избушку. Удалось собрать почти три десятка бревен. Пришлось укорачивать бревна и вырубать новые пазы. Работа не шуточная. По плотницкому делу он обучен с юности, топор руке послушен.

За первый день Алексей сноровисто срубил и сложил четыре венца. Работать он любил до изнеможения, до сладкой истомы, тогда и отдых приятен и душа довольна. Сейчас, к сожалению, работалось трудно, быстро уставал. Но до самого поздна тюкал и тюкал топором.