355 500 произведений, 25 200 авторов.

Электронная библиотека книг » Владимир Санин » Не говори ты Арктике - прощай. Когда я был мальчишкой » Текст книги (страница 7)
Не говори ты Арктике - прощай. Когда я был мальчишкой
  • Текст добавлен: 25 марта 2017, 03:30

Текст книги "Не говори ты Арктике - прощай. Когда я был мальчишкой"


Автор книги: Владимир Санин



сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 28 страниц)

ИСТОРИЯ ОДНОЙ ФОТОГРАФИИ

Спустя два с лишним года после описываемых событий мы с Валерием Лукиным встретились в домашней обстановке. Кажется, в «цивильной» одежде я видел его впервые: пиджак трещал на его широченных плечах, каким-то ненужным выглядел галстук, и я честно признался Валерию, что замызганная каэшка, линялый свитер и вытертые кожаные штаны в моих глазах как-то больше ассоциируются с его образом. В отместку Валерий прошелся по моему адресу, потребовал чаю покрепче, и мы приступили к беседе. Как часто бывает в подобных случаях, цели собеседников были противоположны: Валерия интересовали главным образом литературные новости, а меня полярные: я краешком уха слышал о том, что «прыгающие» вновь не обошлись без приключений, и хотел об этом услышать из уст очевидца. Но сначала скороговоркой доложил, что за истекший отрезок времени ни нового «Тихого Дона», ни «Мастера и Маргариты» не появилось, ответил на десяток вопросов – и уставился на фотографию, которую Валерий извлек из сумки.

Если помните, я писал о том, что под стеклом на моем письменном столе лежат две фотографии разбитых самолетов. На одной из них – ЛИ-2, погружающийся в Карское море (подарена Красноперовым и подписана Чилингаровым – оба были «прыгунами» на этом самолете), и вторая – та самая, которую показал мне Лукин.

Я не отрываясь смотрел на нее, нимало не подозревая, какую роль она сыграет в моих дальнейших полярных странствиях; тогда я видел лишь картину аварии: из крошева льда торчала половина фюзеляжа и хвостовое оперение самолета АН-2. Фотография производила сильное впечатление, волновала своим драматизмом: погибающий самолет, люди возле него… Лукин пока еще ничего не рассказывал, я всматривался, мысленно вживался в эпизод, думал о судьбе оставшихся на льду людей – и вдруг понял, что случай дарит мне сюжет; через час я уже был в этом уверен. Но сначала рассказ Лукина.

– Случилось это 13 апреля 1979 года, – начал он. – Как и прежде, мы каждую весну «прыгали» по точкам – теперь уже на «Аннушках» и обычно парами; хотя, что говорить, тосковали по ЛИ-2, но худо ли бедно ли, а программу выполняли – приноровились… В тот день мы наметили три точки на юго-востоке Баренцева моря – на некоторых картах эта акватория обозначается как море Печорское. Здесь я должен сказать, что из всех районов Северного Ледовитого океана сложнее всего работать в Карском и Печорском морях – в этих местах особо частые циклоны с сильнейшими ветрами различных направлений, и, как следствие, тяжелая ледовая обстановка: почти непрерывное торошение, молодой лед покрывается густым снежным покрывалом, и выбирать площадку для посадки становится делом чрезвычайно трудным. Эти моря издавна пользовались у летчиков дурной славой: здесь при посадке потерпел аварию знаменитый ас Михаил Титлов, а его прославленный коллега Иван Черевичный предпочитал не искушать судьбу – пролетал мимо. Да и сегодня летчики очень не любят эти места. Из-за пышного снежного ковра лед здесь обманчив, он кажется толще, чем на самом деле, и посему нужна большая поправка на толщину: иной раз снег ровным слоем покрывает трещины, то есть лежит почти на чистой воде.

Но годы не те, и методика не та, и опыта у нас побольше, чем у предшественников, и, главное – наука потребовала: изучить, и баста. Нельзя оставить неисследованным такой крупный и важный район океана.

Начало было удачное: вполне успешно сделали на двух «Аннушках» одну точку, вышли на вторую – видим, хорошая льдина, толщиной, по всем признакам, сантиметров пятьдесят-шестьдесят (для «Аннушки» достаточно сорока), длина около километра, солнечное освещение – лучше грех и желать, видимость – миллион на миллион. Однако подстраховались, сделали «посадку с уходом»: снизились, выпустили закрылки для уменьшения посадочной скорости, и Володя Беспятов, командир корабля, с одного-двух метров резко бросил машину об лед. Риск здесь не очень большой, поскольку тут же дается взлетный режим. Развернулись, посмотрели – в месте касания вода не выступила, лед прочный, можно садиться…

Я потому так подробно рассказываю об обстоятельствах этой посадки, – продолжал Лукин, – чтобы подчеркнуть: все меры предосторожности нами были приняты. А погода стояла замечательная, температура – около минус двадцати, солнце греет, уже весна чувствуется, и все мы, кроме Беспятова, сняли каэшки, остались в кожаных куртках – тоже, как поймете, немаловажная деталь. Олег Замятин стоял у открытой двери – штурману положено смотреть на следы самолета при посадке, я и Саша Дорофеев приготовились к прыжку. Самолет произвел посадку, на следах от лыж воды нет – порядок; и только Беспятов начал сворачивать влево, чтобы мы с Сашей, выпрыгнув, не попали под хвост, как послышался резкий удар двумя лыжами, нас сразу же облило водой – и весь самолет оказался в крошеве битого льда… Когда мы тонули несколько лет назад на ЛИ-2, то сначала провалилась одна лыжа, потом другая; здесь же – обе сразу. Будто в яму попали!

На раздумья не оставалось ни мгновения: Олег, Саша и я тут же выпрыгнули, чтобы освободить проход остальным, бегущим из пилотской кабины; прыгать пришлось метра на полтора, чтобы попасть ногами на лед, а не в крошево. Но за считанные секунды самолет покинули все, без вещей, лишь второй пилот успел схватить свою каэшку… Стоим на льду, ошеломленные, и беспомощно смотрим, как гибнет наша «Аннушка». Мы же все предусмотрели, подстраховались, ничего не упустили – почему? Через три-четыре минуты вся пассажирская кабина по пятнадцатый шпангоут была в воде, самолет клюнул носом – но не утонул, а повис на консолях верхних плоскостей, вот так, как на фотографии. В чем дело, что случилось – никак понять не можем, ведь лед толстый, больше сорока сантиметров, не должны были мы провалиться! А Смелков на второй «Аннушке» кружит над нами…

Невыносимо больно – потерять самолет… Не впервой – но разве к этому можно привыкнуть? Работу, себя жалко, но особенно трудно командиру корабля – весь спрос с него. А тут еще примешалось до крайности неприятное для Беспятова обстоятельство: мы вылетели без второго пилота, то есть допустили серьезнейшее нарушение. Он уже прошел санчасть, садился в самолет, но Беспятов «давал проводку» будущему командиру корабля Володе Палею, которого и посадил на правое кресло. А своему второму пилоту сказал: «Оставайся, и без тебя тесно, иди в гостиницу и отдыхай». И получилось, что формально, по документам, второй пилот числится на борту, а фактически вместо него Палей, которого вводят в должность.

Но дело не только в том, что была нарушена инструкция. Куда хуже, что Смелков-то про эту рокировку не знал! Он видел, что и Палей, и второй пилот садились в самолет, а что один из них ушел – и представления не имел. И вот летает Смелков над ними, считает по головам – одного нет… Ну как поступают в таких случаях настоящие летчики? Рискуют – и делают все, чтобы спасти товарищей, как когда-то на фронте. Но именно этого мы больше всего и боялись: ведь мы не понимали, из-за чего провалились, а если Смелков произведет посадку и тоже провалится? Тогда уж будет совсем худо, настолько, что хуже и не придумаешь. Поэтому мы решили просить Смелкова сбросить нам все насущно необходимое, а уж по характеру этой просьбы он должен понять, что ему следует не садиться, а лететь на базу за помощью. Мы знали, что, по прогнозу на завтра, над Печорским морем забушует циклон, обнаружить нас будет чрезвычайно трудно, а мы километрах в сорока от берега, и когда летели – видели огромнейшие разводья, не пройти. Но лишь бы Смелков не производил посадку, как-нибудь продержимся. Прежде всего – теплая одежда. И пока Смелков делал над нами круги, мы стали ногами выводить на снегу полутораметровыми буквами, что нам нужно. Написали КАЭ – ребята сбросили каэшки, потом, пройдя на высоте пять метров, сбросили аварийную радиостанцию – от удара разбилась, потом коробку с НЗ… Ну, слава богу, кажется, понял свою задачу, полетит за помощью…

Но тут видим – не просто летает, а ищет площадку! И где-то километрах в трех находит, идет на посадку, садится. Причину этого его решения мы узнали чуть позже. Когда ребята сбрасывали нам вещи, Володя Палей написал на снегу слово «веревка» – а вдруг пригодится, чтобы кого-то вытаскивать, когда начнутся подвижки льда. Орфография подвела! Оказывается, нужно было вместо «а» писать «у» – «веревку»! Дело в том, что, по принятому у тиксинских летчиков жаргону, слово «веревка» означает «конец» – в том смысле, что дела так плохи, что дальше некуда. И Смелков так буквально нас и понял: одного человека не хватает, утонул, конец. Это и побудило его во что бы то ни стало садиться.

Что ж, все хорошо, что хорошо кончается – если в данной ситуации можно употребить эту поговорку. Самолет мы потеряли, но теперь, по крайней мере, не придется самоспасаться, гадать, успеют ли нас выручить. Однако, прежде чем двинуться к Смелкову, я стал внимательно изучать место аварии, чтобы найти какой-то ключ к расшифровке этой загадки. Несколько раз обошел самолет, внимательно всмотрелся – обнаружил, что он весь окружен трещинами в форме неправильного треугольника со сторонами десять – двенадцать метров – помните «роковой треугольник»? – а консоли верхних плоскостей как раз находятся за пределами перемолотого треугольника и лежат на абсолютно ровном крепком льду. Ага, это уже кое-что, получил, как говорится, информацию к размышлению.

Через торосы, трещины и битый лед часа за три кое-как добрались до «Аннушки», и там ребята Смелкова, встречавшие нас с траурными лицами, с огромной радостью узнали, что все живы, и мы полетели в Амдерму.

Как положено в таких случаях, была создана комиссия по расследованию причин аварии, и мы на вертолете отправились к нашей бедной «Аннушке». Обнаружили ее километрах в шестидесяти от места аварии – отнесло сильнейшим дрейфом; разбитая, заполненная водой, она упорно держалась на консолях, не хотела уходить в океан, будто пытаясь оказать нам последнюю услугу – реабилитировать в глазах членов комиссии. Но покамест они были единогласны: мы произвели посадку на слишком тонкий лед, потому и провалились – серьезнейшее обвинение для командира корабля, который хотя и по нашим советам, но единолично принимает решение о посадке. Вот тут-то мне и пригодилась моя гипотеза. Я предложил для начала замерить вывернутые при посадке обломки льда: каждый – более сорока сантиметров толщиной! Комиссия в недоумении – в чем же тогда причина? И тогда я сформулировал гипотезу, льдина молодая, попала под сжатие, и где-то линии силовых напряжений сошлись в том самом треугольнике; толщиной он более сорока сантиметров, но – оказался изолированным, без спайки с основной льдиной, и посему, конечно, не мог выдержать тяжести самолета. Нужно ведь было наскочить на такой сектор, случай – один на миллион!

После тщательного изучения эта гипотеза и была принята как причина нашего ЧП… Кстати, если уж мы заговорили о ЧП…

Из записной книжки: «Монолог Лукина о ЧП. Разновидности полярных асов, проверка на профессиональную пригодность».

Эти рассуждения Лукина показались мне настолько интересными, что я почти что целиком позаимствовал их для Анисимова, главного героя повести «Точка возврата».

Если в Арктике летать точно по инструкциям и наставлениям, говорил Лукин, то в девяти случаях из десяти самолеты будут стоять на приколе. Без нарушений в полярных широтах летать нельзя – реальность, которую молчаливо признает начальство; даже самый строгий, взыскательный и педантичный руководитель понимает, что ему и нескольких месяцев не удержаться на своем посту, если не будет выполняться план. А как его выполнишь, если самолеты на приколе? И не только руководитель – никакой летчик в Арктике не удержится, если будет летать только по правилам: на собраниях его будут хвалить, приводить в пример, а потом потихоньку избавятся – переведут на материк, где с твоим характером спокойнее.

Поэтому среди полярных летчиков, привыкших «взлетать с баскетбольной площадки и садиться на волейбольную», особенно много асов.

Вот одна мысль Лукина, которую я, облачив в литературную одежду, передал Анисимову: «Лихачество, риск ради самоутверждения были ему чужды; легенды о летчиках, пролетавших под мостом, не столько волновали его воображение, сколько удивляли бессмысленностью поступка; подлинное уважение внушал ему риск ради жизни, ради порученного дела – осознанный, разумный риск летчиков-испытателей или первопроходцев полярных широт с их полными неизвестности посадками на дрейфующий лед».

Лихачеством полярников можно удивить, но не завоевать их уважение; для них настоящий ас тот, у кого наряду с разумным риском и изюминкой в работе имеется и трезвое осознание своей ответственности, кто рискует только в случае необходимости, а не для самолюбования и произведения эффекта на окружающих; безудержной показной лихости настоящий ас не допустит, он хорошо знает, что при ЧП страдают не только командир корабля, но и многие другие, не повинные в его лихачестве.

Неоднократно попадая в ЧП с разными экипажами и при различных обстоятельствах, Лукин привык с огромным и неподдельным уважением относиться к полярным летчикам; истории об их мужестве и самообладании он рассказывал мне долгими часами.

– Интересную мысль высказал Лев Афанасьевич Вепрев, – говорил он, – вдумайтесь в нее: «Хороших летчиков много, но проверка на профессиональную пригодность командира корабля происходит после ЧП». Очень точно сказано! Каждая авария для командира корабля – глубокая психологическая травма с труднопредсказуемыми последствиями. Не стану называть фамилий, но, проанализировав свой опыт, я выделяю два варианта. Если после ЧП, вроде тех, о которых шла речь, летчик остается самим собой – все в порядке, он настоящий профессионал; если же с ним происходит надлом, если он начинает избегать всякого риска, перестает видеть в своей работе глубоко заложенное в ней романтическое начало – летать он будет, но одним асом станет меньше. Иные после ЧП меняются настолько, что их трудно узнать – будто подменили человека.

Я не имею права их осуждать, – заканчивал свой монолог Валерий. – Ведь в пилотском свидетельстве два талона: если один вырежут, то при следующем ЧП свидетельство просто забирают, а восстановить его – дело далеко не простое, много крови испортишь. Жаль бывает, конечно, что сроднишься с пилотом, а потом, стараясь не обидеть, с ним расстаешься, но что поделаешь – «прыгающим» нужны асы без страха и упрека…

…И вот смотрю я сейчас на фотографию, историю которой только что рассказал, и вновь думаю о ни с чем не сравнимой роли случая в нашей жизни. Я часто вспоминаю об этом – «зациклился», как говорят, но моя вера в случай непоколебима: хватайся за него – и дерзай, положась на удачу, как где-то, кажется, говорил Бернард Шоу. Итак, через час я уже был уверен, что это сюжет повести о летчиках и пассажирах, по воле судьбы оказавшихся в экстремальной ситуации; через неделю-другую я пошел оформлять командировку в Арктику, а еще через несколько недель вместе со своим старым полярным другом Львом Череповым вылетел на Северную землю – собирать материал.

Но с Лукиным мы расстаемся лишь временно. Спустя восемь лет после нашей первой встречи я вновь прилетел к нему и о том, что узнал и увидел, расскажу в заключительной части этого повествования – тем более что на сей раз мне повезло, интересные события случились и при мне.

Впрочем, за эти самые восемь лет мы не раз встречались – когда Валерий возвращался из Арктики, из очередной «прыгающей» экспедиции. Все эти годы он летал над приполюсными широтами, искал на ледяных полях с их взорванным пейзажем взлетно-посадочные полосы, участвовал в столь захватывающих дух первичных посадках и прыгал на неверный лед.

А таких посадок и прыжков у Валерия Лукина была уже тысяча…

СТО ДРУЗЕЙ

Подаренная Лукиным фотография завела меня, как часовая пружина: пожалуй, ни разу еще в своих литературных интересах я не развивал столь бурной деятельности.

Прежде чем вылететь на Северную землю для изучения обстановки, мне нужно было решить, по какой причине терпит аварию самолет.

Я выбрал обледенение – и потому, что оно типично для попавших в переохлажденную облачность самолетов, и потому, что уже был неплохо знаком с этим грозным и малоизвестным читателю явлением: как раз несколько месяцев назад я закончил работу над повестью о гибели судов от обледенения.

Перо тянет назад! Идея повести «Одержимый» тоже родилась по чистой случайности – в разговоре с моим бывшим начальником станции СП-15 Владимиром Пановым. После трагических событий в Беринговом море, когда в течение нескольких часов от обледенения перевернулись вверх килем четыре советских и три японских рыболовных траулера, в море вышли научные экспедиции – с целью изучить способы борьбы с этой опасностью. А как изучишь, если не вызвать огонь на себя – не пойти на обледенение? Одна экспедиция погибла, другие завершились удачно; участники одной из экспедиций, Владимир Панов и его товарищи, и дали мне бесценный материал для повести. Потом я тоже вышел в плавание, чтобы своими глазами увидеть, что такое обледенение, изучил всю научную литературу, которую смог достать, и за год стал приличным специалистом по обледенению судов – настолько приличным, что удостоился, пожалуй, высочайшего в своей жизни комплимента. Когда мне нужно было понять, благодаря каким маневрам судно остается на плаву в штормовую погоду при критической массе набранного льда, я напросился в гости к известному полярному капитану и писателю Константину Бадигину. Уточнив, что именно мне требуется, Константин Сергеевич подверг меня экзамену, подумал и сказал: «Пожалуй, мне нечего добавить, теоретически в этих вопросах вы разбираетесь не хуже капитана». Помню, в тот день я не мог работать – задыхался от гордости.

Итак, я решил, что мой самолет пойдет на вынужденную посадку из-за сильнейшего обледенения. Но одно дело море и совсем другое воздух – разные стихии. Пришлось вновь идти на выучку к полярным летчикам, которые уже не раз и не два меня выручали.

Герои периода «бури и натиска» (возьми любого – имя!), открывавшие первые дрейфующие станции, и зачинатели «прыгающих» экспедиций, эти незаурядные люди давно уже на пенсии; иные стали «старыми ворчунами» и ревниво относятся к своим летным внукам, другие признают, что внуки достойно приняли из их рук штурвалы, и радуются каждому новому достижению в небе полярных широт; яркие индивидуальности, все эти люди схожи в одном: за каждым – биография, которая не влезет ни в одну анкету, событий – на целую книгу!

Отчаянно рискованные, но всегда тщательно продуманные полеты Николая Белова, одного из главных персонажей моей полярной трилогии, мне и придумывать не пришлось – все они были в действительности. Одним из прототипов Белова стал Виктор Михайлович Перов, летчик «божьей милостью», красивый и могучий человек, во вред себе слишком прямой и не склонный к компромиссам. Если наше появление на свет и вся дальнейшая жизнь – дело случая, то таких случаев в жизни Перова было множество: и рождался заново, и воскресал из небытия (в начале войны сбили – горел, упал, выжил), и чудом вновь не погибал – впрочем, для полярных летчиков, как и для летчиков-испытателей, явление нормальное, совершенно благополучных везунчиков среди них нет. Как и другой прототип Белова, Михаил Завьялов, Перов в свое время был представлен к Золотой Звезде, но, как и Завьялов, не удостоился высокой награды из-за разных случайностей, среди которых не последнюю роль сыграл строптивый характер. Но если из-за этого остался шрам на сердце, то история с другой наградой получила широкую известность.

В свое время сенсационные сообщения о подвиге экипажа Перова, спасшего от неминуемой гибели группу бельгийцев в Антарктиде, облетели весь мир; по возвращении Перов принял из рук королевы высший бельгийский орден и вообще «стал своим в августейшей семье» – среди спасенных был принц де Линь; забавна дальнейшая судьба этой награды. Время от времени к Перову обращались из крупного музея с просьбой временно предоставить редкий орден для очередной экспозиции; Перов, человек покладистый, соглашался, и за орденом приезжала миловидная сотрудница музея. В конце концов супруга Перова, которой визиты красавицы не доставляли особого удовольствия, в сердцах сказала: «Отдай ей этот орден совсем, нечего сюда приезжать!» Перов так и сделал, и теперь, когда его приглашают либо в Бельгию, либо на приемы в бельгийское посольство, берет в музее свой собственный орден под расписку!

Перов много и охотно мне помогал, равно как и бывшие члены его экипажа Владимир Васильевич Афонин и Борис Семенович Бродкин; долгими часами рассказывал мне случаи из своей летной жизни Михаил Григорьевич Завьялов, тот самый, который эвакуировал с Новолазаревской группу Гербовича, используя в качестве ледового аэродрома айсберг; делились своими воспоминаниями старейшины полярной авиации Марк Иванович Шевелев и Илья Павлович Мазурук, а Михаил Алексеевич Титлов до мельчайших подробностей припомнил, как при вынужденной посадке сел «на брюхо», когда его самолет обледенел… Словом, еще до полета на Северную землю я точно знал, что происходило с самолетом, вынужденная посадка которого должна была стать завязкой повести.

Оставалось окунуться в атмосферу Арктики, разработать сюжет и садиться за письменный стол.

Не могу не признаться в одном своем недостатке. Честно говоря, «окунаться в атмосферу» железной необходимости не имелось: на Северной земле я бывал не раз и знал, что ничего особенно нового там не увижу (ошибся, да еще как!). Но давным-давно, только начиная работу в литературе, я вбил себе в голову, что без «окунания» у меня ничего не получится, и перед тем как что-то писать, всякий раз отправлялся глазеть на место действия. Недостаток воображения? Наверное. Поэтому я с некоторой грустью думаю о том времени, когда стремление попасть на место действия вступит в антагонистическое противоречие с возможностями моего организма и путешествовать придется только мысленно, листая специальную литературу и до рези в глазах всматриваясь в потолок – в призрачной надежде собрать с него чахлый сюжетный урожайчик.

Впрочем, в данном конкретном случае полет на Северную землю был оправдан: дело в том, что на одном из островов архипелага, на острове Октябрьской революции, находится гигантский ледник – купол Вавилова, на куполе – полярная станция, а ее начальником в то время был Василий Семенович Сидоров. К нему-то мы со Львом Васильевичем Череповым и направлялись.

Как-то для себя, для внутреннего пользования, я мысленно выковал цепочку, звенья которой символизировали людей, устроивших мою полярную судьбу. Вот они.

Повесть «У Земли на макушке» была написана после того, как Марк Иванович Шевелев отправил меня в Арктику; там, на СП-15, я познакомился с Алексеем Федоровичем Трешниковым, который два года спустя отправил меня в антарктическую экспедицию – за «Новичком в Антарктиде»; не пожертвуй Василий Сидоров мешком картошки (эквивалент моего веса) и не возьми меня на станцию Восток, не было бы «Семидесяти двух градусов ниже нуля», «В ловушке» и «За тех, кто в дрейфе!»; в Мирном, в глубоко зарытом в снег домике, начальник экспедиции Владислав Иосифович Гербович за несколько часов рассказал столь драматическую историю, что мне осталось лишь написать «Трудно отпускает Антарктида»; дружба с Лукиным породила «Точку возврата» и побудила сесть за это повествование; ну и один из ближайших моих полярных друзей Лев Черепов не только стал моим постоянным консультантом, но и навел на идею «Белого проклятья». О Владимире Васильевиче Панове, который подарил мне идею «Одержимого», я уже говорил.

Во сколько раз «сто друзей» лучше «ста рублей»?

Я бесконечно благодарен этим людям, но самое большее, что смог для них сделать, – это посвятить им полярные повести.

И в заключение этой маленькой главки – о человеке, который стал моим спутником.

Со Львом Васильевичем Череповым мы познакомились еще во время плавания в Антарктиду, потом сблизились на станции Восток, куда Лева прилетел из Мирного, чтобы заменить заболевшего механика-водителя санно-гусеничного поезда, потом вновь встретились в Мирном, откуда я уходил на «Оби», и с той поры как минимум два-три раза в месяц встречаемся в Москве – вот уже пятнадцать лет. В прошлом кадровый офицер инженерных войск, Лева ради Антарктиды и Арктики прервал военную карьеру, отрастил невозможную в армии густую рыжую бороду и работает в системе Гидрометслужбы, где организует экспедиции в полярные широты. Невысокого роста, с голубыми, наполненными неистощимым любопытством глазами, Лева широк в плечах, атлетически сложен и невероятно силен: когда при встречах он с чувством обнимает, это бывает опасно (после одной такой встречи я две недели провалялся в постели с помятым костяком, а свою любимую тещу Серафиму Алексеевну Лева, вернувшись из Антарктиды, облапил так, что сломал ей два ребра). Поразительно доброжелательный, Лева охотно помогает каждому, кто лишь заикнется о своей принадлежности к великому племени бродяг – полярных, морских, воздушных, сухопутных. Бывает, что доброта и присущая Леве доверчивость крепко его подводят, но куда чаще друзья эти качества ценят, и очень высоко. Я, во всяком случае, более самоотверженно-доброго человека не встречал.

Мы давно решили, что при первом же удобном случае в Арктику отправимся вместе. Мне дали творческую командировку, Лева взял очередной отпуск (вы не припомните друга, который брал очередной отпуск, чтобы сопровождать вас в лютый холод, пургу и полярную ночь?), и мы поехали в Ленинград – ловить спецрейс на Северную землю.


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю