Текст книги "Наследник двух Корон (СИ)"

Автор книги: Владимир Марков-Бабкин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 12 страниц) [доступный отрывок для чтения: 6 страниц]

– Тогда что?

– Господа, я вас предупреждал ещё в Бублице. Волки. Спасу нет от волков!

– Но, любезный, ты подрядился доставить нас до польской границы.

– Днём! Не ночью! Матка Боска, как вы не понимаете⁈ Это верная смерть! Я верну деньги, но я не поеду ночью! Я говорил – нельзя ночью!

Барон поморщился. Ну, говорил, провожатый. Говорил. А какой выбор у них?

Интересуюсь у местного «любезного»:

– А как же разбойники и волки уживаются в одном лесу? Ночью, по твоим словам, в лесу волки хозяева.

Тот кивнул.

– Истинно так, мой пан. Но, волки выходят к их жилищам только когда жрать совсем нечего. Опасаются. Немало голов из их стай перебили разбойнички-то. Да, и дымом крепко пахнет. И не высовываются лиходеи из землянок своих по ночам. Нужду можно и в бадью справить, а вынести уже утром. Прошу простить за мужицкие речи. Волки запоминают опасные места и не ходят туда лишний раз. А вот дорога – это их царство. Дичь в лесу нужно ещё выследить и загнать. А на дороге для них так настоящие охотничьи угодья!

Киваю, оглядываясь по сторонам. Место ночью выглядело даже не жутковато, а откровенно страшно! Чёрный лес. Половинка луны выглядывает иногда между тучами. Всего нашего освещения – факелы, коих может и не хватить. Сколько их там с собой возьмёшь⁇! Вот то-то и оно! Да, и мешают факелы в темноте, ибо не видишь ничего, кроме колышущегося неясного пятна света под ногами лошади. Зато огонь виден в лесу издалека! Тем более волкам, с их-то ночным зрением!

Верно говорили в моё время – плохая примета ехать ночью. В лес. В багажнике. Со связанными за спиной руками. И с заклеенным скотчем ртом. Когда рядом с тобой чёрный пластиковый мешок и пахнущая землей лопата. А из салона автомобиля доносятся азартные голоса тех, кто уже делит между собой твоё добро.

Но, Корф был непреклонен. Нас тут целое отделение. Ну, почти. Зато, у нас есть оружие и факелы. Верно сказано – разбойники промышляют на Большой дороге в сумерках или уже на рассвете. А волки… Шум, крики и выстрелы должны их отпугнуть. Факелы опять же.

На это проводник лишь покачал головой.

– Пан, дорога пользуется дурной славой не ради красного словца. Если волки оголодали, то их не остановит ничего. И если вы твёрдо решили вскоре предстать перед Святым Петром, отвечая за свои прижизненные грехи, то послушайте совет – не подпускайте волков к лошадям упряжки. Особенно к ведущей лошади. Если она упадёт, то конец всем. Разорвут.

Корф подумал и кивнул.

– Хорошо, любезный. Что ещё нам надо знать?

Тот пожал плечами.

– Не знаю, как и сказать, пан. Я не шибко учёный словами говорить. Только вот, если самый матёрый волк, то это не всегда вожак. А вам нужен именно он. А часто вожак стоит позади молодых и смотрит, как-то давая команды. Как – я не знаю, но волки его слушаются. Найдите такого и убейте его. Первым. Там ещё будет волчица. Вот она и ведёт стаю. Без неё и без вожака стая перестанет на вас прыгать. Не всегда так бывает, но, говорят, верный шанс. Сам не знаю. Говорят, так. Уж прошу простить если что не так.

Барон почесал нос. Сунул руку в карман.

– Вот тебе монета сверх оговоренного. Не болтай лишнего в Бублице. Если что – уехали ночью в лес. Ты – отговаривал. Вернулся. А мы поехали к волкам. Понятно?

Проводник даже перекрестился.

– Типун вам на язык, пан! Нельзя так шутить. Тем более ночью, тем более здесь!

– Езжай.

– Тихой и ясной дороги вам, панове. Храни вас Бог. Свечу в храме поставлю. За здравие и спасение ваших душ.

– Спасибо, любезный. Хорошей дороги и тебе.

Мы стояли на дороге и смотрели вслед «любезному». Факел он не зажигал, полагаясь больше, на память лошади, своё чутье дикого человека и призрачный свет луны меж тучами.

– Ну, что, едем?

Корф посмотрел на меня. Как будто от меня тут что-то зависело.

Возможно, это были пустые опасения, но барон считал, что возвращаться нельзя. Нас могли кинуться. Кто угодно мог. От Фридриха до всяких местных лиходеев. Войсковому разъезду из Кёслина до Бублица скакать ночью часа три. Не заночуешь. А уж, если слух о «бесхозном молодом герцоге» пойдёт по округе, то, минимум, что нас (меня) ждёт – ожидание выкупа где-нибудь в амбаре, ведь денег у нас собой почти и не осталось.

Такие вот у нас дела.

Оружия у нас мало. И это не многозарядный дробовик и даже не автомат Калашникова. А шпаги не сильно помогут, если на тебя бросаются сразу с нескольких сторон.

Нет, шанс был. И шанс не столь призрачный, как может показаться. Ехать тут не так далеко. Часа за два должны управиться. А там уже и Польша.

Да. Выбора нет.

– Едем!

* * *

РОССИЙСКАЯ ИМПЕРИЯ. САНКТ-ПЕТЕРБУРГСКАЯ ГУБЕРНИЯ. ГАТЧИНА. 2 (13) января 1742 года.

Большая поляна в лесу наполнилась шумной жизнью. Конечно, не могло быть и речи о том, чтобы маленькая деревня приняла такое огромное количество высокородной и блестящей публики. Это был не первый выезд Двора, так что всё было более-менее привычно. Разжигались костры, ставились большие и малые шатры, чинно ходили вельможи, улыбаясь и ненавидя, бегали и дурачились скоморохи и паяцы, разносили горячее, холодное и горячительное служки, готовились охотничьи команды, лесничие и местные готовились к большой охоте.

На вечер Императрице обещали представление и большой фейерверк.

На глаза появился глава Тайной канцелярии и Лисавета не удержалась от весёлого вопроса:

– И где же волки?

У Царицы было прекрасное настроение. Ушаков поклонился.

– Всему своё время, Ваше Императорское Величество. Зверей сначала нужно загнать, не так ли, Государыня?

Она благосклонно улыбнулась.

– А вы ценитель, Андрей Иванович. И почему вас все не любят?

Вновь куртуазный поклон:

– Лишь бы я их любил, Ваше Императорское Величество. Стоит вам только пожелать.

– Ох, Андрей Иванович! Улыбнитесь хотя бы!

– Как будет угодно, Вашему Императорскому Величеству.

Ушаков улыбнулся. Императрице.

А она ему.

Следствие шло своим чередом. Плаха ждёт своих посетителей. Да, постояльцев там не бывает. Всё там ненадолго совсем. К радости толпы, которая так любит, когда казнят тех, кто ещё вчера был Хозяином Жизни.

Сегодня охота на волков. Факелы. Флажки красные. Охотники на номерах. Загонщики пошли.

Большая Императорская Охота началась.

* * *

КОРОЛЕВСТВО ПРУССИЯ. ДАЛЬНЯЯ ПОМЕРАНИЯ. АМТ КЁСЛИН. БУБЛИЦ. ЛЕСНАЯ ДОРОГА. 13 января 1742 года.

Ночь. Лесная дорога. Чуть стонет ветер в ветвях, да полумесяц светит. И волки воют. Может на луну. А может по нашу душу устроили совет. Идея ехать в ночь нравилась мне всё меньше. И, судя по мрачному выражению Корфа, ему тоже. Но, тут уж ничего не попишешь. Как говорится, назвался… кем я там назвался? Впрочем, какая разница. Волкам даже для меню моё имя не нужно. Читать они всё равно не умеют.

И, честно сказать, наш арсенал вызывал у меня определённые сомнения. По всем позициям. Во-первых, нас было просто мало. Во-вторых, пусть мы по местным хронологическим меркам и обвешены оружием, как Рождественская ёлка, но огнестрельное оружие суть одноразовое. Что толку от того, что я могу выстрелить из ружья, а потом из пистолета? Толку ноль. Даже если я попаду в кого надо и куда надо (что совсем непросто), то, и что дальше? Перезарядить «пушки» я всё равно не успею – никто не даст мне минуты, чтоб возиться с зарядами, порохом и прочими пулями. И полминуты мне не дадут. Что дальше? А ничего. Шпага. Дага. И то ли тесак, то ли бебут. У меня даже пистолета нет. Корф сказал, что мне он без надобности, а ему пригодится.

Меня запихнули в закрытый возок, и барон строго-настрого запретил мне казать нос наружу. Остальным же предписано было меня охранять любой ценой, даже если волков или разбойников придётся загрызать зубами.

Диспозиция у нас такая. Корф верхом на ведущей коняке моего возка. На козлах Крамер и Бастиан. Впереди ещё один возок. Там Йенс и Бергхольц на козлах и Румберг на коренной. Возница немец не сбежал, как лях. Говорит, что ездил пару раз здесь в Польшу. Потому первым возком и правит. Бастиан же с Бергхолцем у нас охотники, потому при огнестреле. Факелы горят только у Корфа и Румберга. Первый со шпагой и пистолетом, у Густава же только шашка какая-то. Возницы вообще при кнуте да кинжале. В возках груда незажжённых факелов, но сейчас это просто палки. В первом возке никого нет, я во втором я в заточении. Как принцесса какая, прости Господи.

Семеро. «Смелых». На всю голову ушибленных. Вот и всё, собственно. Вот и все. Твёрдые орешки из нас так себе. Не получится у нас, как у джентльменов Дикого Запада, лихо и смеясь, палить из винчестеров из окна вагона поезда по бегущей по прерии живности. Пока у нас веселье так себе. Вой всё ближе. Да и поезда у нас нет. Нигде в мире нет сейчас поездов, что уж тут говорить об этих диких краях. Впрочем, и со мной на Царстве железная дорога в этих землях появится очень нескоро. Не нужна мне здесь «железка». Совсем.

Больно щипаю себя за руку. Ау, мечтатель!

А, нервы у мечтателя ни к чёрту. Уже бизоны и поезда в голове.

Из возка плохо видно. Возок, вроде крепкий, но, кто его знает. Пулю стенки точно не выдержат, про волков ничего не скажу. В окна может и прошибут. Знаю, что они больше собачек. Видеть в живой природе приходилось. Неприятные были встречи. Но я тогда был не один, да и огневых средств у нас было побольше.

Выстрел. Второй.

Альфред Веруш-Ковальский (1849–1915)

Кто стрелял и куда – мне не видно. Крик Корфа. Мат. Визг, ругань, рычание. Вновь визг, возок сотрясается. Внезапно распахивается правая дверка и внутрь суется огромная волчья голова с яростными светящимися в свете факелов глазами. Ищу руками свой холодняк.

Бебут.

Рис. «Бебут» крайний справа.

Дверь отворяется шире. Волк прыгает на ходу, открывая мне левый бок. Колю, как получилось. Вроде не в ребро. Визг. Кровь. Бульканье. Вжимаюсь в левую стенку. Бью бебутом с плеча. Места для размаха мало. Шпагой или саблей точно бы не справился. Но у меня клинок короткий, хоть и со шпажной гардой. Возок снова подкидывает. Зверь выпадает.

Вижу, что, перескочив через моего подранка (хотя какой подранок с дыркой у сердца), ко мне готовиться запрыгнуть второй. И этот волк явно крупнее первого.

Кричу «КОРФ!» и отчаянно пытаюсь закрыть дверь.

Полностью не успеваю. Но перед самым влётом в створ что-то сбивает серого в полёте. Он врезается в бок возка. До меня доносится гром, и я закрываю-таки злополучную дверь своей кибитки. Острая боль. Стон. Что-то жжет руку. Кровь. Моя кровь. Возок подкидывает на очередной кочке или на волке. Я, держа дверь, ударяюсь о крышу башкой. Искры из глаз, темнота…

* * *

РОССИЙСКАЯ ИМПЕРИЯ. САНКТ-ПЕТЕРБУРГСКАЯ ГУБЕРНИЯ. ГАТЧИНА. ГОСПОДСКИЙ ДОМ. 2 (13) января 1742 года.

Елисавета смотрела в огонь камина. Вести из столицы глубоко беспокоили её.

Итак, бумаги не найдены.

Ни вообще, ни ГЛАВНАЯ.

Ситуация. Плохая ситуация. К этому делу нельзя подключать Ушакова и Тайную канцелярию. Её письма – это обоюдоострое оружие. Кто знает ЕЁ ТАЙНУ – становится слишком могущественным человеком. И потом, единственное спасение – убить всех, кто знает о Тайне. Убить, пока они не убили тебя.

Собственной службы, навроде Тайной канцелярии, у Елисаветы нет. Возможности ограничены. Очень бы помог молодой Корф в этой ситуации, но его нет, он занят не менее важным делом – сопровождением Наследника Русского Престола.

Ситуация. Если не приедет Наследник, то её власть сильно пошатнётся. Но, если Наследник приедет, а письма всплывут, то Наследник очень быстро станет именно Императором. Или итого хуже: вернут Ивана III Антоновича. Анна Леопольдовна её точно не пощадит, да и Петра не помилует. Изведёт род петров. Этого нельзя допустить. Никак нельзя!

Где письма, чёрт бы их побрал!

Минутная слабость. Письмо Алексею. Всего записка. «Душа моя, Алёшенька!» И прочее. Она так счастлива была тогда, да и не думала ни о чём. Ведь кто она была? Никто.

Алексей тоже сглупил и не сжёг записку, которая сейчас хуже горящей бомбы.

Императрица собственноручно подбросила дрова в огонь.

Камин слегка притух, приспосабливаясь к новой порции топлива. Минута. И вновь пламя разгорелось, бросая свои языки к каменному жаркому своду.

Сожгла бы она сама сейчас эти письма? Нет. Не сожгла бы ни за что!

Несмотря на всю опасность для её правления, и всю опасность для неё самой. Не сожгла бы.

Эх, Корф, где ты там сейчас? Ты тут так нужен!

* * *

РЕЧЬ ПОСПОЛИТАЯ. КОРОНА ПОЛЬСКАЯ. ВОЕВОДСТВО ПОМОРСКОЕ. БЯЛЫ-БУР. КОНЮШНЯ ВОЙТА. 14 января 1742 года.

Ку-ку-ры-ку, КУ-КУ-РЫ-КУ!

Звук был тихий, но я проснулся словно от вспышки. В голове гремели громы и сверкали молнии.

Правая рука стала искать смартфон с надоедливым картавым будильником. Левая зудит.

Мобильника не было. Что-то кольнуло ладонь, и я разлепил один глаз.

Матерь Божья! Где это я?

Потягиваюсь, тру глаза. Темень страшная.

Та-ак. Больше на ощупь обозреваю что вокруг меня сеновал, накрыт я какими-то овчинами. А рядом со мной что-то холодное. РУКО – ЯТЬ! Бебут это мой! Я же им вчера рубанул волка. Как жив только остался, не понимаю.

Потом гонка через ночь и лес. Прочь! Быстрее! Прочь отсюда!

Лишь когда оторвались от волков, уже в Польше, Корф добрался до меня, явившись демоном в моё тогдашнее полузабытье.

Тройка. Нападение волчьей стаи. Альфред Веруш-Ковальский, 1885 г.

…

– Очнулся? Живой?

– Не дождётесь! – с отбитыми щеками хмуро отвечаю «реаниматору».

– Ну, шутишь, значит, жив, дурака кусок. Зачем дверь открыл?

Мотаю головой.

– Это не я… Сама она…

– Угу. Трогай!

Это он уже возницам кричит. Волки отстали, но могут и передумать. Возок дёрнулся и начал набирать ход.

– Что это у тебя, Петер?

Он поднимает какой-то ошмёток с меня.

– Ухо! Волчье. Хм. Откуда?

Огрызаюсь:

– Бежало мимо.

– И чем?

– Бебутом,– отвечаю

– Чем-чем?

– Ну, тем клинком что мне оставили, – уже злюсь я, – вон валяется в крови.

Полусабля русская пехотная 18 век (1762).

– Полусаблей? Да, дела. Хм. Как он только прорвался, не понимаю. Я ж его ещё на подлёте картечью сбил. Вроде.

Киваю. Спасибо Корфу, а достал бы меня второй. Но, отпуская, страх, как тот автор «жжёт».

– Вот именно, что «вроде». А они живее всех живых, что тот Ленин.

Вопросительный взгляд:

– Лени́н? При чём здесь монастырь?

Киваю, злясь на свой язык. Хорошо хоть под Потсдамом действительно есть этот Лени́н.

– Да закрыть его никак не могут, – отшучиваюсь и перевожу тему, – Николай Андреевич, у меня рука горит. Сильно.

– Прости, Бебут, тебе тоже прилетело дробью. Вскользь. Я не видел тебя в возке. У тебя там ссадины только, я их уже порохом прижег. Ничего страшного. До свадьбы заживёт. Вот если бы он тебе голову откусил, то было бы некрасиво. А так – ерунда. Шрамы украшают мужчину. Спи. Силы понадобятся…

* * *

РЕЧЬ ПОСПОЛИТАЯ. КОРОНА ПОЛЬСКАЯ. ВОЕВОДСТВО ПОМОРСКОЕ. БЯЛЫ-БУР. КОНЮШНЯ ВОЙТА. 14 января 1742 года.

Лежу. Всё болит. Даже приятно. Жив, курилка.

Вчера как отбились от стаи и пересекли границу Польши – влетели сюда. Фон Корф сразу в лучший дом постучал. Войт (староста местный) господ (нас) увидел и в дом позвал. Я тоже зашел. Хоть воды колодезной выпил и себя перевязал чем нашлось. Товарищей осмотрел и к лошадям. Видно, здесь меня и отрубило на сеновале.

Ощупываю «одеяло»: тулуп. Добротный. Кто-то меня укрыл. Да и сопит рядом на сеновале кто-то. Или это лошади сопят? Вряд ли. Явно человек.

Поднимаю корпус. Осматриваюсь.

– Пан’е, для чьего нье спишь? Може чьего потребуешь?

Девичий, почти детский шёпот, вернул меня в мир.

Тушка выражает готовность «потребовать». Интересуюсь:

– Як твое имя, паночка?

– Пан, кашуб? – говорит ночь справа удивлённо.

– По бабушке, – почти не вру я, – так кто ты, эхо?

Легкий смешок.

– Грася, отрочека Войта.

ОТРОЧЕЦА! Дочка значит. Какое хорошее слово. Запомнить надо.

– Как ты тут оказалась?

Лёгкая заминка. Переводит вопрос.

– Вьец отец нас деци на сено послал до лёжка, а тут вы…

Значит мы не одни. Ну может и хорошо, хоть и жаль.

– А шкурой меня кто прикрыл? Ты?

– Не. Отче! – уже с зевком ответила отроковица.

Ну, спи-спи, дитя. Меня тоже клонит спать. В погоне натерпелся…

* * *

РОССИЙСКАЯ ИМПЕРИЯ. САНКТ-ПЕТЕРБУРГ. ЗИМНИЙ ДВОРЕЦ. 3 (14) января 1742 года.

Власть всесильна, но она никому не даёт о своей бренности забыть. Особенно властителю.

Ушаков склонился в почтительном поклоне.

Императрица была раздражена.

– Это точные сведения?

Глава Тайной канцелярии позволил себе неопределённость.

– В этой жизни можно быть уверенным только во власти Вашего Величества.

Лисавета прикрыла глаза.

Вот что он сейчас хотел сказать? Намекнул, что власть её слаба? Или это скрытая ирония?

Опять заговор. В этот раз против неё самой. Господь искушает её, на верность данного Ему обещания. Трон позволяет быть милостивой, но, когда вокруг волки, то не спасают увещевания.

* * *

Вельц Иван. Зимний пейзаж (1895)

РЕЧЬ ПОСПОЛИТАЯ. КОРОНА ПОЛЬСКАЯ. ВОЕВОДСТВО ПОМОРСКОЕ. БЯЛЫ-БУР. КОНЮШНЯ ВОЙТА. 14 января 1742 года.

Первый луч солнца пробравшись через какую-то щель снова меня разбудил. Я посмотрел по сторонам. Ни юной девушки, ни её братишек или сестричек (или кто там был послан спать на сеновал) не было. В селе с утра много дел.

Подошел к лошадям. Сказал спасибо ночным спасительницам. Надо будет хорошо накормить, и морковь дать если у местных найдётся. Вчерашнее пиво и страхи просились на волю. Ну, в деревне и в моё время с этим было проще. После и снегом лицо растёр. Сразу стало бодрее.

Красота. Мороз и солнце. День – чудесный!

' Под голубыми небесами

Великолепными коврами

Блестя на солнце, снег лежит…'

Жив. ЖИВ!

Благодать то какая! Свежесть, ширь… Душа радуется.

Пушкин вот ещё не родился, но дело его живёт! Так и хочется начертать на снегу: «ПУШКИН ЖИВ!». Жил, и будет жить! Я уж постараюсь.

Шутка. Почти.

Ах, как пахнет Родиной! Польский Бялы Бур ещё не она. Но, изменилось что-то в воздухе. Россия уже недалеко. Пусть между нами, сотни верст снегов. Но Я – ЖИВ! И теперь ничто не сможет меня остановить!

* * *

* * *

Пока пишется продолжение, Сергей Васильев предлагает путешествие в Севастополь 1916. Британская, немецкая и турецкая разведки, революционеры, контрабандисты и наши современники, закинутые в этот замес прямо со съемочной площадки 2023 года. /work/450563

Глава 8

Возвращение блудного деда

* * *

РЕЧЬ ПОСПОЛИТАЯ. КОРОНА ПОЛЬСКАЯ. ВОЕВОДСТВО ПОДЛЯШСКОЕ. БЕЛЬСКИЙ ПОВЯТ. МЕСТЕЧКО БЕЛОСТОК. 22 января 1742 года.

Дорога через Польшу была довольно пресной. Ни тебе погонь, ни дуэлей, ни глупой пьяной бравады Брюммера, даже волки позорные (шутка) нам как-то больше не попадались.

Мы не особо прятались, хотя и не выпячивались лишний раз.

Нет, я не то чтобы жалуюсь, всё вошло в русло обычного для этого времени вояжа, со всеми его мелкими перипетиями и текущими неприятностями, но после бурных дней в Пруссии, моё ухо виртуально дёргалось на каждый лишний чих или звук. Ну, как у того кота, когда он спит, но уши всё равно шевелятся, оценивая обстановку и возможные угрозы. Или вкусности.

Восемь дней мы летели по Польше. Вислу мы переехали в Хелмно. Там стояли день – сильно мело. Я даже в тамошнюю Кульмскую иезуитскую коллегию успел сходить. Николай Андреевич перестал бояться того, что нас догонят, и меня с Крамером милостиво отпустил гулять. Что сказать – дыра дырой. У нас в советском ПТУ лучше учили. Потом, крупных городов по пути не было. Снега, леса, деревеньки под соломенной крышей. Костёлы, чаще деревянные, да панские усадьбы чуть побогаче.

В Цехануве встретили полнолуние и целые городок евреев, с десятком аптекарей и врачей. Пополнил сильно опустевшие после лечения Брюммера свои запасы. Как он там? Умер? Или жив и Фике развлекает… Лучше бы уж тогда почил. Ну и Бог с ним.

В Ломже иезуитскую школу даже смотреть не стал. Устал сильно, да и не чего время тратить. Они в эти времена все одинаковы. С утра въехали в Белосток. Уже за речкой простирается Литва, хотя, по сути, та же Польша. Речь Посполитая.

На полноценный город, по-здешнему – место, Белосток пока не тянет. Внешне – большая деревня, но уже не село, а местечко, живущее по магдебургскому праву. Католическая базилика, церковь православная, синагога. Нам, лютеранам, идти тут некуда.

Дворец Браницких уже стоит. Ворот правда знаменитых нет, да и половины парка. И зданий. Наверно, как Фридрих в Потсдаме «Прусский Версаль», так и очередной князь Браницкий здесь свой «Подляшский Версаль» ещё не достроили. Ну, Бог весть. Всё одно на окружающем фоне красиво.

Возок, чинённый в Хелмно, снова разладился. Бергхольц нехотя оплачивает ремонты из своей части «Кильской кассы». Я со своей «доли» попутчиков кормлю. Вроде до Риги нам точно денег хватит, пусть и очень-очень скромно. А у фон Корфа на лошадок точно ещё есть.

Гуляем по городку с Бастианом. У каждого по шпаге. У егеря моего заряженный пистоль под пальто стволом вверх. А со мной мой уже верный бебут. Он, конечно, просто тесак армейский или, по-уставному, полусабля, но название уже прижилось в нашей экспедиции. Меня тоже за глаза попутчики «наш Бебут голштинский» зовут или просто «Бебут». «Партийный псевдоним», так сказать. Ну не ухорезом, и на том спасибо. Отрубленное мной волчье ухо у меня через шею на верёвочке скрыто весит. Талисман мой, на пару с бебутом.

Проходим у церкви. Какой-то местный скрипач играет что-то жалостливо. Его узкая дорожная скрипочка-пошетта ладно звучит. Но особого прибытка в его шляпе от того нет.

Достаю мариенгрош. Кидаю в шляпу. Скрипач не преставая играть поклоном благодарит.

– Любезный, – обращаюсь на немецком, потому как вижу по всем чертам что играющий – еврей, а идиш тот же немецкий и есть.

– Слушаю, пана, – остановив игру местечковый талант заинтересовано обращается ко мне.

– Мы с моим наставником тоже играем на скрипке, и уже соскучились по ней в дороге, – начинаю я, – не позволили бы вы нам поиграть.

– Всегда рад встретить маэстро, но простите великодушно, служба скоро закончится, а мне семью кормить, – со всем видимым радушием отвечает скрипач, опасаясь видно больше не за свой заработок, а за скрипку.

– Новые мелодии, любезный, привлекут зрителей, и вы много что будете с того иметь, – продолжаю торг, отмечая, как на мой порядок слов удивлённо поднимается бровь скрипача, – в накладе не останетесь, слово дворянина.

В Польше много дворян из евреев, в Подолии так наверно из них каждый второй шляхтич. Свой я или нет – местный паганини не знает, но уже не может, не оскорбив меня отказать. Он протягивает инструмент.

Беру скрипочку. Нежно. Худа она боками. Но сработана добро. Встаю рядом с музыкантом, открывая подход прихожан к моему мариенгрошу, сиротливому лежащему в поставленной на снег шляпе. С чего начать?

«Аве Мария…»

Вижу интерес у выбравшихся первыми из церкви прихожан. Чувствуют, что мелодия духовная. В шляпу полетел первый медяк.

Так, теперь Бах. Который Иоганн Себастьян. Может «Менуэт». Учил в третьем классе музыкальной школы. Не знаю написал ли уже Бах его, если нет, то не сможет претендовать на авторские. К тому же я сильно импровизирую. Народ собирается. Для здешних мест это удивительная музыка. Даже на пошетте и в моём исполнении. Впрочем, на фоне хозяина инструмента я весьма неплох.

Добавим жару? «Мясковский 'Мазурка» – произношу я про себя, ибо Мясковский ещё даже не родился, но, уверен, живущие здесь мазуры узнают свою мелодию.

Народ оживился. Кто-то в толпе пританцовывает на месте.

Вижу у оградки женщину. То ли попадью, толи монашку. Смотрит сразу и восхищённо, и неодобрительно. Ну так не всё же горевать! На ограду храма садится голубка. Я весь в музыке. Давно так не накрывало. Голубка. Внутри всё как обмерло. Она дирижирует крыльями. Иринушка? Ну, нет, это музыка просто…

«Ланфрен-ланфра, ланта-ти-та…»

Играю и смотрю на голубку. На последних тактах она вспархивает делает надо мной круг, встречает вторую голубку, почти белую.

Птицы вместе снова садятся на ограду и как музыка затихает сизая голубица улетает. У меня течет слеза. Я опускаю руки. Передаю инструмент хозяину. Меня выводят из ступора редкие аплодисменты.

– Спасибо, любезный, – говорю я скрипачу.

– Нет. Вы, вы, – прерывисты выдает он.

Я машу рукой.

– Панич, у меня полная шляпа, – отмирает еврей, – заберите, это ваши деньги.

– Нет, они твои и божьи – уже спокойно говорю я, – по десятой части отдай своим в шул и этой церкви, а я возьму только одну монету.

Крещусь на храм по православному. Нашло что-то. Народ повторяет за мной и меня крестит.

Еврей кивает. Вытаскивает из шляпы наугад один тымпф и отдаёт мне. Я смотрю на зеленоватый кругляш.

На аверсе монеты написано «DAT PRETIVM SERVATA SALVS POTIORQ METALLO EST». С латинского: «Желание спасения Отечества превышает цену металла». Хорошее напутствие. Да и вложения, если считать в серебре, отбились как один к четырём по итогу. Будем жить!

* * *

РОССИЙСКАЯ ИМПЕРИЯ. САНКТ-ПЕТЕРБУРГ . ВАСИЛЬЕВСКИЙ ОСТРОВ. 18 (29) января 1742 года.

Как всегда в таких случаях, весть о предстоящей казни разнеслась по столице со скоростью лесного пожара в сухую ветреную погоду. Толпы начали стекаться на площадь задолго до самого действа. Ходили слухи, что даже сама Государыня решила лично присутствовать на колесовании своих врагов. В этом вопросе (как всегда под страхом смертной казни и принудительной прогулки в Тайную канцелярию) мнения разделились. Одни говорили, что этого быть никак не может. Другие же ссылались на то, что она дочь Петра Великого и в неё его кровь. Рубить головы и руки с ногами, она, конечно, не будет, но лично поприсутствовать вполне может пожелать.

Под страхом ещё более лютой казни обсуждали и грехи приговорённых. Нет, собственно сама смертная казнь никого не удивила. Времена обычные. Времена суровые. Сама нынешняя Императрица Елисавета Петровна (Спаси Господи и Сохрани благословенную Помазанницу Твою!) могла при других раскладах оказаться в монастыре, в ссылке или, даже, на плахе. И многие были уверены ещё совсем недавно, что и именно так всё и закончится. Да, о перевороте знала почти каждая бродячая собака, но мало кто верил, что у Цесаревны Елисаветы хватит духу, а за ней вообще кто-то пойдёт против избранного Богом Императора Иоанна Третьего.

О судьбе малолетнего Государя шепталась вся столица и не только она. По крайней мере в тех частях, до куда уже доскакали гонцы или доехали сани. Зима. Реки в эту пору – это просто гладкие дороги. Никаких лодок или судов. До дальних пределов России новость о новой Императрице может идти чуть ли не год. И новость о любом сообщении оттуда будет в столицу добираться ещё столько же.

А пока – Санкт-Петербург. Васильевский остров. Площадь перед зданием Двенадцати Коллегий.

Эшафот.

Толпа.

Каре солдат.

Барабанная дробь.

Толпа замерла.

Кто-то шепнул:

– Государыня не приехала…

На шепнувшего шикнули сразу несколько человек, обеспокоенно поглядывая друг на друга. А вдруг из Тайной канцелярии? Или просто донесёт? Одно успокаивало – правило: «Доносчику первый кнут» по факту никто и не отменял. Могли спросить за ложный донос. Точно так же. На дыбе родимой.

* * *

РОССИЙСКАЯ ИМПЕРИЯ. САНКТ-ПЕТЕРБУРГ . ДВОРЦОВАЯ НАБЕРЕЖНАЯ. 18 (29) января 1742 года.

Холодно и сыро. Ветер с Невы и с далёкого залива. Иван Анучин стоял в оцеплении между Зимним и Адмиралтейством. Зачем стоял? А затем, что приказали и поставили. Цепь их оцепления была довольно жидкой, большая часть Лейб-Компанейцев несла стражу внутри дворца или просто там грелась, в ожидании своей смены, ведь стоящих на морозе меняли каждые три четверти часа.

О том, что их выставят на караул вокруг дворца разговоры в их казарме ходили с самого вечера. Конечно, под угрозой смертной казни, как и всё, что связано с Двором, всем, что вокруг него, и самой Государыней. Оскорбление Величества – один из самых страшных законов. Кара и проклятие на поколения вперёд. Поэтому все болтали «по большому секрету».

Да и были перед глазами примеры, как опала сменялась милостью и наоборот. Казнимые сегодня на площади перед Двенадцатью коллегиями тоже были всесильными, пока сам Анчин и его товарищи не вознесли Государыню Елисавету Петровну на Престол Всероссийский.

О том, зачем их ставят вокруг Зимнего, мнения в казарме были разные. Чтоб враги Матушки убоялись. Чтоб разгорячённая казнью толпа не слишком стремилась выразить верноподданнические чувства. Были даже разговоры, что некие пособники казнимых злодеев попробуют отбить приговорённых, а потом пойти прямо на Зимний дворец. Другой сказ был о том, что сначала попробуют свергнуть Государыню, а уж потом идти отбивать Миниха, Остермана и прочих. Были и мнения, что во дворце, или в Адмиралтействе, или в Петропавловской крепости, или ещё где, прячут Ивана Третьего. И заговорщики хотят вернуть ему трон.

Так это или нет, конечно, никто не знал. По крайней мере из тех, кто стоял в оцеплении вокруг Зимнего дворца и Адмиралтейства. Петропавловскую крепость тоже усилили, но там ещё и пушки, а тут просто они стоят.

Холодно и ветер. Скоро ли смена?

* * *

РОССИЙСКАЯ ИМПЕРИЯ. САНКТ-ПЕТЕРБУРГ . ДВОРЦОВАЯ НАБЕРЕЖНАЯ. 18 (29) января 1742 года.

Императрица смотрела в окно на Васильевский остров. Смотрела на лёд Невы. Как ей и положено в сие время года, река радовала город. Пусть нет судоходства, но замёрзшая Нева и каналы Санкт-Петербурга стали отличными мостами между частями столицы. Сани, гружённые чем угодно, сновали туда-сюда по ледяной глади. Конечно, река не была ровной, были и торосы, и наледи на пристанях, и обледеневшие суда, и лодки. Были и трещины, и полыньи. В темноте совершенно не стоило ходить по реке. Но, днем, с рассвета и до глубоких сумерек, река жила суетой, гомоном, запахом рыбы, товаров, тухлятины, дров, навоза, в общем, всего.

Временный деревянный мост от Дворцовой набережной до Васильевского острова, опирающийся на большие лодки, возводили с началом каждого сезона, в конце же сезона мост разбирали, или внезапно проснувшаяся ото спячки Зимы река вдруг ломала ледоходом всё, что понастроили люди, и потом снова, после окончания ледохода, возобновлялась переправа лодками и прочими судами, ходили по Неве военные корабли, радуя монарха.

Пока Елисавету не радовало ничего. Вестей от Корфа нет. Дела в Финляндии непростые. Ласси не спешит с известиями. Когда возобновится война? Войска ушли на зимние квартиры. Но, воюют и зимой. Весной начнётся распутица. Армии и лошади будут тонуть в грязи.

Сколько у неё времени?

Может месяц. А может четыре. Пути Господни неисповедимы.

Интересно, что сказал или посоветовал бы Миних? Но, у него уже не спросишь.

* * *

РОССИЙСКАЯ ИМПЕРИЯ. САНКТ-ПЕТЕРБУРГ . ВАСИЛЬЕВСКИЙ ОСТРОВ. ПЛОЩАДЬ ПЕРЕД ДВЕННАДЦАТЬЮ КОЛЛЕГИЯМИ. 18 (29) января 1742 года.