Текст книги "Куб со стертыми гранями"
Автор книги: Владимир Ильин
Жанр:
Научная фантастика
сообщить о нарушении
Текущая страница: 11 (всего у книги 27 страниц) [доступный отрывок для чтения: 12 страниц]
Во-вторых, очевидно, что эти люди прилагают все усилия к тому, чтобы скрыть обладание “реграми”. С этой целью они не колеблясь пускают в ход сознательную ложь и выдумки чистой воды и даже готовы пойти на нарушение закона. В том числе и Закона о хардерах, который дает нам право применять любые средства при выполнении своей миссии, в том числе и насилие… Однако, они вовсе не боятся меня, эти “счастливчики”, чье невероятное везение обеспечено чудо-приборами. Гораздо больше они боятся другого – быть лишенными права пользования “реграми”. Именно поэтому они так упорно избегают встреч со мной (а, как показали дальнейшие события, не один Шерманов страдал “хардеробоязнью”, потому что стоило мне переключиться после его смерти на других “дезертиров” с “Этернеля”, как стала повторяться та же самая история с ускользанием свидетелей из-под самого моего носа).
И наконец, всё вышеизложенное говорит о том, что я имею дело с хорошо организованной и сплоченной силой. “Регры” не могли вырасти сами собой, как грибы в оранжерее. Кто-то должен был разработать и изготовить эти миниатюрные устройства. Кто-то должен был найти подходящих кандидатов на роль “счастливчиков” и продать им приборы. И кто-то должен следить за тем, чтобы существование и распространение “регров” держалось в тайне от человечества, а если возникает угроза утечки информации – или если эта утечка действительно происходит, что в данном случае одно и то же – то кто-то должен принимать меры, чтобы исправить допущенные промахи и восстановить статус-кво. Тем более, что для обладателей “реграми” это не составляет особого труда. Даже если им противостоит какой-нибудь наивный хардер, полагающий, что его нельзя свернуть с прямого пути расследования.
… Когда я пришел в себя от столь наглого убийства, совершенного в моем присутствии, то ни на миг не усомнился в том, что сумею настигнуть и покарать убийц из того аэра, который возник, подобно призраку, за окном номера Лика Шерманова.. Тогда, в первые минуты, мне это казалось само собой разумеющимся.
Ведь я – хардер, и в моем распоряжении – все ресурсы и возможности Земли, которые, если понадобится, будут задействованы только в интересах достижения мной определенных целей.
И я пустил в ход кое-какие из этих своих возможностей. В том числе и такие, к которым никогда не прибегал ранее.
Для начала я связался с Управлением воздушного транспорта, чтобы установить, кому принадлежит аэр с теми бортовыми номерами, которые, как при вспышке молнии, остались запечатленными в моем мозгу. В ответ мне вежливо сообщили, что таких номеров в природе нет и быть не может, потому что аэру со столь нестандартной матрикулой попросту откажут в регистрации.
Тогда я объявил о введении в действие плана “Перехват”. Это означало, что все воздушные средства, находившиеся в данный момент в полете в радиусе тысячи миль, должны быть срочно посажены на землю (и не на специальные посадочные площадки, а там, где придется), а все средства радиолокации должны работать на обнаружение неизвестных летательных аппаратов. Кроме того, у интервильской жандармерии я потребовал себе джампер, оснащенный высокоточными пусковыми установками, и когда дежурный, отвечавший на мой вызов, после короткого замешательства стал ныть, что именно сейчас все джамперы задействованы, а те, что не задействованы, находятся на ремонте или обязательном техобслуживании, и что вообще неплохо было бы мне для начала поговорить с кем-нибудь из руководства Жандармского корпуса, то я влепил ему строгое предупреждение и сообщил, что буду ждать на крыше “Обитаемого острова” всего десять минут и что время уже пошло…
Джампер с пилотом и двумя жандармами прибыл через восемь с половиной минут. Я высадил всю эту шайку-лейку из кабины и ринулся к тому месту, где, по сообщениям диспетчеров системы слежения, в последний раз наблюдался аэр с несуществующими номерами. Однако я опоздал: еще издали мне удалось разглядеть, что машина стоит, накренившись на один бок, с распахнутым боковым люком, возле шоссе, по которому в десять потоков, смазанных от высокой скорости до расплывчатых полос, несутся скутеры… Видимо, люди из аэра предусмотрительно пересели в машину и теперь мчатся среди тысяч таких же разноцветных скорлупок. Попробуй их вычисли…
Все-таки я честно попробовал это сделать. По моему распоряжению, движение на шоссе было перекрыто в обоих направлениях кордонами дорожной полиции. С высоты мне было хорошо видно, какие чудовищные пробки и заторы образовались на дорожном полотне. Барражируя в небе над скоплениями машин и возбужденно машущих руками людей, постепенно выбиравшихся из машин, чтобы обсудить столь чрезвычайное происшествие с собратьями по несчастью, я отчетливо представлял себе последствия своего решения. Будут нарушены планы сотен, тысяч людей. Кто-то опоздает на работу (а если он работает врачом, и от его опоздания будет зависеть жизнь и смерть других людей?!). Кому-то станет плохо от жары и от стресса – но ни одна амбуланция не сможет пробиться ему на помощь… Кто-то не явится на свидание, а кто-то не успеет на похороны своей матери…
А через несколько минут здесь появятся, как из-под земли, репортеры и журналисты, чтобы оповестить весь мир о том, как прихоть одного безумца-хардера нанесла непоправимый моральный и физический ущерб множеству людей.
А еще через четверть часа мне придется отбиваться от вежливых, но настойчивых запросов Коллегии, которая поинтересуется, чем была вызвана необходимость столь экстраординарных мер…
И в тот момент, когда я уже был готов отменить блокаду шоссе, нервы у людей, которых я преследовал, видимо, не выдержали. Одна из машин – как тут же выяснилось, это был серебристый “спидфайер” – внезапно шмыгнула с дорожного полотна через довольно глубокий кювет и понеслась прямо по полю к видневшейся на горизонте лесопосадке.
Скорость у “спидфайера”, невзирая на бездорожье, была приличной, но, конечно же, скутеру бесполезно тягаться с джампером. Я заложил крутой вираж с одновременным набором высоты, а затем, бросив джампер в крутом пике, вышел наперерез серебристой сухопутной лодочке. Когда пропищала система самонаведения, захватившая скутер в прицел, мой палец надавил на кнопку пуска, и стена дыма и огня встала перед самым носом “спидфайера”. Я не хотел прямого попадания в цель. Люди, прикончившие Шерманова, мне нужны были живыми…
И тут я впервые увидел, как работает “регр”.
Скутер не мог избежать повреждений от осколков ракет и от взрывной волны. Тем не менее, он продолжал мчаться по полю, как ни в чем не бывало. Водитель его каким-то образом успел уклониться от близких разрывов!..
Я повторил залп, и меня снова постигла неудача.
И тогда я понял… До тех пор, пока у этих людей будет оставаться хотя бы один шанс “переиграть” ситуацию, их невозможно будет победить. А тот факт, что, видимо, в альтернативном варианте событий их все-таки накрывали мои ракеты, и они летели вверх тормашками в разные стороны из кабины перевернувшегося на полной скорости скутера, мог служить лишь слабым утешением…
Значит, надо либо бить по ним прямой наводкой, либо отпускать целыми и невредимыми. И то, и другое равносильно признанию своего поражения, только в одном случае восторжествует принцип “око за око, зуб за зуб”, а в другом ты не будешь иметь и такого удовлетворения от мести в качестве компенсации за проигрыш в поединке с преступниками.
Серебристый скутер послушно влез в перекрестие прицела, но пусковая кнопка почему-то показалась мне тугой и неподатливой…
Уже тогда, в воняющей нагретым пластиком и комбустивными газами кабине джампера, мне пришли в голову вопросы, о непреодолимую стену которых я бьюсь до сих пор.
Кто эти люди, создавшие тайную организацию по созданию и распространению “волшебных палочек”? И люди ли это, а то, может быть, правы отдельные кликуши, видящие в основе всех бед происки инопланетных суперцивилизаций (а ранее – иностранных государств)?..
Почему они так стремятся скрыть свою деятельность? Лишь потому, что занимаются подпольной торговлей “реграми” и считают, что огласка лишит их определенных коммерческих преимуществ? Ведь любой товар стоит дороже, если он является дефицитом и предлагается к приобретению из-под полы… Или я заблуждаюсь и мыслю излишне прямолинейно, полагая, что всё умышленно скрываемое от человечества, не может не быть преступным? А что, если на самом деле намерения неведомых распространителей “регров” чисты и благородны? Разве нельзя допустить, что они искренне хотят помочь людям стать счастливыми и что их организация носит благотворительный характер, а скрывают они свои чудесные приборчики лишь потому, что не в состоянии (или не желают) обеспечить ими всех подряд, и стремятся лишь избежать ненужного ажиотажа во всемирном масштабе?..
А самое главное – представляют ли они для развития земной цивилизации опасность или благо? И от ответа на этот вопрос будет зависеть, ни много, ни мало, будущее нашей планеты…
Тут мне, не очень кстати, вспоминается, что в галерее голографических полотен нашего Клуба есть одна символическая картина. Она изображает огромный куб, на грани которого люди когда-то нанесли свои представления о Добре и Зле, Справедливости и Несправедливости, Правде и Лжи, Истине и Заблуждениях. Поначалу этот куб был строгим и правильным с точки зрения стереометрии, и казалось, что таким он будет вечно… Но с течением времени на кубе появлялись всё новые грани, и он превращался в полиэдр. Когда количество этих граней перевалило через критическую величину, ребра между ними начали стираться, становясь едва заметными, и в результате стало практически невозможно различить, где заканчивается Добро и начинается Зло, как Правда плавно переходит в Ложь, как Справедливость для одних оборачивается Несправедливостью для других, а боль и даже гибель одной личности в конечном счете способна обеспечить всеобщее благо. Назвав свою картину “Наша задача”, автор выразил свое видение исторической миссии хардеров. По его мнению, она заключается в том, чтобы не дать ребрам символического куба стереться до полного исчезновения различий между его гранями, потому что иначе он превратится в мягкотелый, пустой и бесполезный шар, который, как наша планета, будет беспомощно катиться по одной и той же орбите вокруг Солнца…
Потом от этих меланхолических размышлений о голографическом искусстве меня отвлекает странный шум, который доносится в музей откуда-то снизу.
А конкретно – из туалетной комнаты на втором этаже. У ее дверей уже собралась кучка хардеров, взявших на себя функции добровольного оцепления. Внутрь никого не пропускают, но мне знаком запах, который доносится из туалета. Так пахнет человеческая плоть, когда ее сжигают выстрелом в упор из мощного лучевика.
И тут из туалетной выходит не кто иной, как хардер Шерм. Лицо его, как всегда, отрешенно-спокойно, только на виске учащенно пульсирует синяя жилка. И еще у него так заметно дрожат руки, что игра с ним на бильярде сейчас была бы поистине избиением младенцев…
– Что там случилось? – не тратя время на приветствие, спрашиваю его я.
Он смотрит на меня невидящим взглядом. Потом нехотя роняет:
– Страшное совпадение… У одного из наших каким-то образом сработал прямо из кобуры лучевик… видно, он забыл поставить его на предохранитель… а буквально накануне в нашей Клинике этому бедолаге удалили искейп… Можете представить, на что он теперь похож…
Меня обжигает догадка:
– А его имя, случайно, – не Портур?
Шерм косится на меня:
– Ты что, знал его?
– До сегодняшнего дня – нет, – честно отвечаю я. – Но примерно минут сорок назад мы с ним общались в музее Клуба…
– О чем?
Я стараюсь смотреть своему собеседнику прямо в глаза.
– К этому несчастному случаю наш разговор не может иметь никакого отношения.
– Все равно, готовься к вызову на заседание следственной комиссии Коллегии, – предупреждает меня Шерм. – Наверняка будет проведено расследование… Кстати, я там тоже числюсь… Совпадение совпадением, но проверить надо.
– А что, разве из нашего мозга можно удалить искейп? – интересуюсь я.
Шерм удивленно поднимает брови:
– А как же? Бывает, что-то там приходит в негодность… бывает, просто села батарея, и ее надо заменить… Да мало ли… Операция, конечно, не из простых, но ведь в Клинике не зря трудятся корифеи…
– Да-да, конечно, – бормочу я. – Что ж, мне пора идти, Шерм.
Он молча пожимает на прощание мне руку, и я чувствую, что дрожи в его ладони уже нет.
У поворота коридора я невольно оборачиваюсь. Шерм смотрит мне вслед с таким видом, словно хотел что-то сказать, но слова вылетели у него из головы, и теперь он пытается их во что бы то ни стало вспомнить.
А, может быть, он просто хотел предложить мне сыграть партию на бильярде, но в самый последний момент передумал.
Глава 5. “Несчастные случаи” со “счастливчиками” (Х+25-29)“Бороться и искать, найти и не сдаваться”…
Хороший девиз. Не помню, кто его изрек и по какому поводу, но в моем случае он оправдывается на все сто. Главное – верить в успех и не быть дураком. Вот две вещи, которые обеспечат достижение любой цели. Даже такой нереальной, как погоня за призраками и ловля ветра в чистом поле…
Жаль, правда, что пришлось потерять столько времени на бесплодные попытки встретиться с несостоявшимися пассажирами “Этернеля”, чтобы расспросить их о том чудо-приборчике, которым они должны обладать.
И как это с самого начала мне не пришло в голову, что этот путь имеет не больше смысла, чем попытки открыть незапертую дверь, осыпая ее ударами и наваливаясь на нее всем своим весом, в то время как надо лишь потянуть ее на себя?..
Стоило лишь немного раскинуть мозгами, и всё оказалось очень просто.
Надо было задуматься над тем, почему меня избегают “счастливчики”. А точнее – каким образом моим невидимым противникам становится известно о том, что я беседовал с кем-то из их “подопечных”? И здесь может быть три варианта: либо они держат под постоянным наблюдением меня (что отпадает, поскольку я задействовал все способы обнаружения слежки за собой и убедился в её отсутствии), либо – всех своих клиентов, дабы вовремя пресекать их попытки обнародовать секрет “регров” (что едва ли целесообразно с точки зрения затрат сил и средств), либо те, с кем я вступил в борьбу, действуют, так сказать, “задним числом”… этакий “l’esprit d’escalier”<Французская идиома, означающая: “Умная мысль приходит с опозданием”.>, обеспечиваемый современной техникой… Скорее всего, если им становится известно, что утечка информации о “реграх” произошла по чьей-либо вине, то они просто “прыгают” в прошлое и стремятся не допустить, чтобы утечка эта имела место. А самый простой способ избежать этого – предотвратить встречу данного владельца “регра” с чересчур любознательным хардером Лигумом. В самом деле, они, мои неизвестные враги, так боятся моей встречи со “счастливчиками”, будто я состою из антивещества, а, следовательно, подобный контакт приведет к взрыву всего сущего…
Значит, встретиться с потенциальными свидетелями я все-таки могу. Надо только действовать осторожно, чтобы не вспугнуть их, а для этого следует не выдавать истинной цели своего визита.
Лучше всего представиться не хардером, жаждущим докопаться до чужих секретов, а кем-нибудь другим, не вызывающим подозрений… Страховым агентом, например… Слесарем-водопроводчиком… Журналистом, собирающим материал для статьи… Случайным знакомым, попутчиком в общественном транспорте; фанатом, болеющим за тот же спортивный клуб, что и интересующий тебя человек… Возможностей – хоть пруд пруди, только выбирай наиболее подходящую с учетом особенностей нужного тебе человека…
Для того, кого я жду в открытом кафе под поэтичным названием “Жирассол”
Накануне мы договорились встретиться с Жузе в кафе на набережной потому, что пригласить меня к себе домой он постеснялся – жил он в довольно скромных условиях вместе с неграмотной матерью и десятком своих братьев и сестер разного возраста – а явиться ко мне в отель наотрез отказался. “Нейтральная территория” вполне устроила нас обоих.
Сейчас, ожидая юное дарование, я продумываю линию своей беседы с ним. Придется изворачиваться, чтобы выведать у чернокожего шахматиста интересующие меня сведения и в то же время не вызвать у него подозрений. Может быть, взять с него обещание никому не рассказывать о нашей встрече, под предлогом, что статья с крупной фотографией на обложке всемирно известного издания может стать своеобразным сюрпризом для его родных и знакомых? А что, это мысль… По крайней мере, с помощью этой хитрости мне удастся выиграть время для дальнейших действий.
Чтобы не привлекать к себе внимания, мне пришлось заказать знаменитый местный кофе, который благодаря своей крепости ударяет в голову не хуже, чем спиртное. В паузах между мелкими глотками, которыми я потягиваю ароматный напиток, я ради пущей маскировки под обычного человека, за которым водится страсть гробить свое здоровье, умудряюсь затягиваться самой натуральной сигарой, которую мне удалось раздобыть, лишь пустив в ход хардерские полномочия.
Голова моя от гремучей смеси крепкого кофе и не менее крепкого табака начинает слегка кружиться, но мне это даже почему-то приятно. Теперь понятно, почему люди готовы не задумываясь укоротить свою жизнь на несколько лет ради нескольких минут удовольствия…
Я перевожу взгляд с синей глади бухты, которую полукольцом охватывает набережная, на улочку, спускающуюся прямиком к кафе по склону горы, где виднеются останки древней крепости. Вот уже больше ста лет там располагается Музей национальной истории, в который так любят наведываться иностранные туристы.
По улочке, залитой щедрым африканским солнцем, беззаботно размахивая длинными худыми руками, шествует Жузе Пайола. На нем – видавшая виды желтая майка с оскаленной мордой пантеры и полустершейся надписью на груди, а также древние, как мир, голубые джинсы со стильными заплатами на коленках.
Тротуара у улочки практически нет, и шахматист движется прямо по узкой проезжей части, по одну сторону которой – высокий бетонный забор, наверное, огораживающий какую-то строительную площадку, а по другую – стены зданий, первые этажи которых заняты сувенирными лавками и прочими мелкими заведениями.
Пайола уже заканчивает спуск, и я собираюсь привстать за своим столиком, чтобы приветственно помахать ему рукой, как вдруг вижу, что за спиной юноши беззвучно, как призрак, возникает массивный турбовоз с белой кабиной и кузовом, груженым какими-то бревнами. Водительская дверца распахнута и болтается, как огромное ухо, а в кабине никого не видно. Между тем, турбовоз прет вниз по улочке с неукротимым напором разъяренного слона, и скорость его, согласно законам физики, возрастает с каждым мигом в геометрической прогрессии…
Как назло, никого из прохожих в улочке, кроме Пайолы, нет, и некому предупредить юношу об опасности. А Жузе идет, как ни в чем не бывало, не ведая, что сзади на него накатывается неумолимая, сорвавшаяся с тормозов смерть…
Я, наконец, преодолеваю оцепенение и вскочив, кричу Пайоле, насколько хватает воздуха в моих легких:
– Осторожно, Жузе!.. Сзади!..
Уголком сознания, впрочем, я отмечаю, что крик мой, в общем-то, бесполезен, потому что даже если юноша и оглянется сейчас, то деваться из узкого каменного мешка ему абсолютно некуда: грузовик занимает почти всю ширину проезжей части.
Но, судя по всему, он, глупыш, и не ведает, что я предостерегаю его, а не приветствую. С дурацкой улыбкой от уха до уха на чернокожей, блестящей на солнце мордашке он по-прежнему беспечно шагает по мостовой и машет мне своей тонкой рукой: мол, а вот и я!..
Наконец, до него всё же доходит, что за его спиной что-то не в порядке, и он оборачивается, а турбовоз уже совсем рядом… две секунды, не больше, отпущено Пайоле на попытку спастись, и он честно пытается реализовать его. Его рука срывает с шеи какой-то предмет, но шнурок, на котором этот предмет болтался, внезапно лопается, и предмет отлетает в сторону. А в следующий момент турбовоз сбивает юношу тупорылым передком, и мне кажется, что я слышу хруст костей под колесами высотой с человеческий рост… Оставляя за собой кровавые рубчатые следы шин, грузовик вылетает на набережную, но тут его руль, видно, от тряски сворачивается набок, и, пробив решетку ограждения совсем рядом с кафе, машина летит в воду.
Вокруг, словно после свистка невидимого арбитра, раздается дружный крик людей, наблюдавших лишь заключительный акт трагедии, а я бросаюсь к останкам героя моего потенциального интервью. Как ни странно, он еще жив. Во всяком случае, окровавленные пальцы его тщетно хватают воздух, будто стремясь поймать что-то. Однако, так и не проронив ни звука, Жузе испускает дух, едва я успеваю склониться над ним. Я слепо оглядываюсь на людей, которых успело набежать отовсюду так много, что создается впечатление, будто все они до этого момента сидели за забором в засаде. Мой взгляд падает на темный предмет, лежащий на мостовой в луже крови, и я поднимаю его. Это действительно амулет из сандалового дерева: неуклюжая фигурка какого-то туземного божка с насмешливой рожицей и хитрыми глазками. И никаких потайных устройств в нем явно нет…
Я снова подхожу к телу Жузе Пайолы и только теперь разбираю выцветшие буквы на его майке.
SE CADA VEZ OLHAR PARA TRБS, PODE-SE TORCER O SEU PESCOЗО!
Не отводя взгляда от раздавленного тела с торчащим из живота пучком кишок, я вызываю Лингвиста и диктую ему по буквам надпись с майки Пайолы.
– Что это значит? – осведомляюсь нетерпеливо я.
– С португальского языка это переводится так: “Если постоянно оглядываться назад, можно свернуть себе шею”, – почти мгновенно отвечает мой Советник по языкам.
Мне ничего не остается, кроме как стиснуть кулаки и челюсти в бессильном гневе и покинуть место происшествия.
Допрашивать водителя, столь халатно оставившего машину на крутом склоне, не заблокировав колеса ручным тормозом, явно не имеет смысла. Во всяком случае, для меня…
* * *
Больше всего меня гнетет в истории с гибелью несостоявшегося шахматного гения то, что это могло произойти по моей вине. Если бы не эта издевательская надпись на майке Пайолы, то я мог бы поверить даже в то, во что инвестигаторы-профессионалы не имеют обыкновение верить ни при каких обстоятельствах – в случайное стечение обстоятельств.
Однако, мрачный юмор, который продемонстрировали в этом эпизоде мои незримые противники, доказывает, что преступление было продумано ими до мельчайших деталей. Даже тот факт, что им удалось подменить “амулет”, в котором наверняка ранее скрывался “регр”, свидетельствует, на мой взгляд, о тщательно подготовленном и осуществленном преступлении.
Но если это так, то, значит, создателям секретного прибора все-таки стало известно о том, что Жузе снабдил меня кое-какой информацией. И, хотя я вовсе не собирался действовать напрямую, это означает, что в ходе нашей беседы с Пайолой, либо в самое ближайшее время после нее я совершил какой-то ляп. Например, попытался как-то воспользоваться полученными от африканца данными в ходе дальнейшего расследования…
Неужели я мог в том альтернативном мире стать таким черствым прагматиком, что ради достижения своих целей нарушил данное себе (а, может быть, и Пайоле) слово и таким образом сознательно пожертвовать им, как в шахматах жертвуют фигуру для выигрыша всей партии? Или я допустил утечку информации по глупому легкомыслию, допустив так называемый “зевок”?..
Я ловлю себя на том, что думаю о своем расследовании как о шахматной игре, и это наполняет меня еще большей горечью: нечего сказать, хорошую партию я разыгрываю, если с доски летят не фигуры, а человеческие жизни!..
В конечном счете, нет разницы, как противник узнал о “предательстве” Жузе, и не имеет значения, сознательно я мог бы выдать юношу или нечаянно. Важнее другое: тело, расплющенное безжалостными колесами турбовоза, и тонкая худая рука, скребущая дорожное покрытие в смертной агонии.
Это мы, хардеры, можем позволить себе считать подобные поединки игрой, а обычные люди, которые, хотим мы этого или нет, оказываются вовлеченными в эти противоборства, погибают, так и не узнав, что это мы их подставили…
Именно под влиянием своих внутренних самообличительных монологов к встрече со следующим “счастливчиком” я готовлюсь куда более обстоятельно, чем это было в Луанде.
На сей раз речь идет о болгарине, которого зовут Коста Милев. Он трудится торговым инспектором в Управлении по делам внеземных колоний, поэтому больше времени проводит в командировках по Солнечной Системе, чем на Земле. Сейчас как раз длится один из периодов его земной жизнедеятельности, а точнее – безделья, и Милев с успехом использует его для инспектирования курортной зоны на Золотых Песках. С виду это немолодой мужчина с усталым лицом, мешковатый и неуклюжий – в общем, типичный неудачник. Но внешность обманчива, и в отношении Косты Милева это проявляется с особой наглядностью. Перед контактом с болгарином я достаточно хорошо изучил его биографию, и мне известно, что в свободное от разъездов время скромный государственный служащий увлекается кибер-бегами и благодаря своей удивительной прозорливости только за последние два месяца положил на счет в одном из старинных – а посему солидных – швейцарских банков кругленькую сумму. Именно она и позволяет ему целыми днями напролет валяться на горячем песке и совершать осторожные омовения в море…
Решив перехватить Милева на пляже, я исхожу из того, что моим противникам, кем бы они ни были, трудновато будет привести в исполнение свои злодейские замыслы на открытом пространстве, где невозможно спрятаться, скажем, от наблюдения с воздуха и со стороны моря.
В свою очередь, мне легко оказаться в непосредственном соседстве от торгового инспектора, поскольку телами жаждущих как можно скорее получить солнечный удар и избыточную дозу ультрафиолета усеян почти каждый квадратный сантиметр пляжа. Я говорю “почти”, потому что место как раз рядом с лежаком Милева предусмотрительно занято мной еще с предыдущего вечера, и в данный момент я дожидаюсь, когда мой сосед совершит очередное омовение в море, чтобы предложить ему с пользой провести время. Например, сыграть по “маленькой” партию-другую в бридж, тем более, что карты у меня с собой… При этом я очень надеюсь проиграть инспектору все коны подряд, но выиграть в конечном счете нужную мне информацию.
Если меня сейчас увидит кто-то из моих знакомых хардеров, то он ни за что не признает во мне Даниэля Лигума. Тщательно наложенный грим и включенный на полную мощь голо-макиятор делают из меня длинного тощего типа, в котором можно было бы заподозрить волейболиста, не будь он таким вялым и немощным. Лицо тоже вялое и бледное, с опущенными уголками рта, и “волейболист” явно страдает хроническим бронхитом, потому что то и дело перхает, отплевываясь в песок.
Нацепив на глаза комп-очки, я старательно делаю вид, что поглощен каким-нибудь из тех фильмов, которые никак нельзя отнести к числу великих достижений человеческой культуры. На самом деле я внимательно изучаю нехитрое имущество, небрежно оставленное Милевым на своем лежаке. Инспектор отправился в воду, как и полагается, в одних плавках, и на нем не видно ни массивных золотых медальонов, ни наручного комп-карда в водонепроницаемом корпусе. Следовательно, если он оснащен “регром”, то прибор либо скрывается в единственной детали его одеяния, либо он оставил его среди своих вещей на лежаке.
Непростительное легкомыслие, если верен второй вариант, потому что у меня так и чешутся руки произвести хотя бы поверхностный досмотр шмоток инспектора. В конце концов, он об этом может и не узнать, поскольку голова его скрывается за выступом-волнорезом, сложенным из каменных глыб.
Но усилием воли я приказываю себе не проявлять чрезмерного любопытства к барахлу своего ближнего, поскольку кое-кто из других загорающих может также не спускать глаз с лежака Милева.
Что ж, дождемся нашего “счастливчика”, тем более, что купаться ему остается совсем недолго. Как показывает опыт предыдущих дней наблюдения, Милев не склонен к приему продолжительных морских ванн. Хорошо еще, что он отлично плавает, иначе пришлось бы, из опасения за его жизнь, сопровождать его и на суше, и в море, изображая из себя этакого тайного телохранителя…
Кстати, а ведь он действительно почему-то задерживается!
Может быть, его ногу свела судорога в воде, по температуре не уступающей парному молоку?
Или он стал жертвой акулы-мутанта, специально всплывшей из черноморских глубин, дабы оттяпать ему ноги по самые гениталии?
Но смех смехом, а пора проверить, куда же он делся…
Я успеваю снять с себя очки, когда со стороны моря доносятся тревожные крики. Чей-то властный голос требует немедленно вызвать врача, а компания прелестных блондинок с загорелыми ляжками в испуге ретируется подальше от воды.
Скользя по камням, я устремляюсь на волнорез, и моему взору открывается кошмарная картина. У самых камней на волнах качается, будто надутое воздухом, тело так и не сыгравшего со мной в карты соседа по пляжу. Голова его опущена затылком вниз, и вокруг нее образовалось обширное темное пятно в лазурных волнах. Вокруг пострадавшего собралась кучка купальщиков, которые явно не знают, что им предпринять.
В несколько прыжков я спускаюсь вниз и припадаю к телу Милева.
Пульса нет. Очевидный труп. Я переворачиваю его лицом вниз и вижу, что затылок разнесен вдребезги, хотя и не пулей.
– Кто-нибудь видел, как это случилось? – поворачиваюсь я к зевакам.
– А вы врач? – спрашивает один из них. Это ему принадлежит властный голос.
