Текст книги "На Фонтанке водку пил… (сборник)"

Автор книги: Владимир Рецептер

сообщить о нарушении

Текущая страница: 17 (всего у книги 41 страниц) [доступный отрывок для чтения: 17 страниц]

3

Поработав в Больдрамте около двух лет и сыграв маркиза Позу в поставленном для открытия спектакле «Дон Карлос» Шиллера, Ю.М. Юрьев потребовал для себя так называемой красной строки,сочтя, что его дарование и заслуги оцениваются ниже должного уровня. Это означало, что имя его должно печататься на афишах крупнее остальных и сумма, получаемая в кассе, выглядеть на порядок больше.

По наблюдению А.В.Луначарского, Юрьев говорил всегда несколько сконфуженно,однако на этот раз сумел выставить художественному совету настоящий ультиматум. Он заявил, что если его дарование и заслуги не будут оценены так, как он того ждет, он повернется к Больдрамте классической спиной и уйдет в свободное революционное плавание. Из требования вспыхнул скандал, и юрьевский демарш вошел в историю, так как его свидетелем оказался А.А. Блок, внесший впечатления в записную книжку и давший обычной театральной сценке характерное освещение. А поскольку Блок и Юрьев были основателями театра,запись произвела сильное впечатление на автора.

В сцене участвуют:

Андреева Мария Федоровна —драматическая артистка, комиссар отдела театров и зрелищ союза коммун северных областей, урожденная Юрковская, в замужестве Желябужская, гражданская жена Горького;

Крючков Павел Петрович —управляющий делами ТЕО, он же впоследствии секретарь Горького;

Лаврентьев Андрей Николаевич —главный режиссер Больдрамте;

Старостин Имя Отчество —председатель месткома Больдрамте;

Монахов Николай Федорович —артист Больдрамте;

Блок Александр Александрович —поэт, председатель режиссерского управления Больдрамте;

Мозжухин Имя Отчество —артист оперы.

«13 декабря 1920 г. Вчерашнее экстренное заседание режиссерского управления и местного комитета в театре по поводу заявления Юрьева об уходе… Конечно, очень тяжело. Юрьев очень много ломался над всеми два года. Ломался гораздо больше, чем имел право по своим размерам. И вот всеобщее озлобление сказалось. Люди вопили от ярости (конечно, в воплях было много и актерского). „Благородство“ и „ревность о доме“ во всех таких случаях внушают мне не полное доверие. Я всегда вижу что-то второе, не слишком казистое (как среди актеров, так и среди литераторов). Вообще, когда патетически говорится о нравственности, она в большой опасности… Я нашел в себе силу указать на свою точку зрения: считая поступки Юрьева возмутительными и разделяя мнения присутствующих, я хотел бы, однако, чтобы кара была мягче, ограничилась бы воздействием товарищей, местного комитета, общего собрания, профсоюза даже, прессы, только бы дело не дошло до милиции, потому что Юрьев – художник, а искусство с воздействием какой бы то ни было власти несовместно…

За это я претерпел нападение Монахова, Лаврентьева, Старостина и Андреевой. Лаврентьев вопил, что Юрьев – вовсе не художник, а только работник, что всем, что он дал, он обязан только тому окружению, которое дал ему театр. Мысль, не лишенная доли истины, но чувствуется личная обида. Андреева, по обыкновению, выплюнула на меня всю свою злобу…

На этот раз лучшей ее язвой было – обозвать меня „зрителем“. У Крючкова злобно косился рот. Старостин по-мужицки сказал, что Юрьев, хотя и художник, досадил всем столько и все столько от него терпели, что щадить его не стоит. Общее мнение было таково, что надо устроить, чтобы он не ушел, а его с позором ушли…

Я не раскаиваюсь в том, что оказался в роли защитника, хотя и очень слабого, но услышанного, Юрьева, которого вовсе не обожаю. Однако же дело обойдется для Юрьева без полиции не благодаря мне, а благодаря тому, что на днях Крючков, совместно с профсоюзом, потерпел жестокую неудачу на этом деле в опере. Именно: Мозжухину не дали той же красной строки, и он отказался петь. Милиция привела его в театр. Он все-таки не пел. У него разлилась желчь, и он стал героем, „пострадав“ и получив много сочувствий от труппы и публики…»

А.А. Блок. Записные книжки

Читая рассказ Блока, живо перенесший его в легендарные времена, Р. вспомнил сравнительно недавний эпизод, о коем слышал от многих.

После триумфа в роли князя Мышкина И.М. Смоктуновский стал часто сниматься и покинул труппу БДТ. Ну, покинул и покинул, так нет же!.. По прошествии некоторого времени он одумался и решил все-таки вернуться.

И тут Г.А. Товстоногов, принявший не одно самостоятельное и крутое решение, неожиданно вынес вопрос на художественный совет,подверг его подробному и персональному обсуждению и, наконец, поставил на голосование. Разрешать ли, мол, Смоктуновскому вернуться в театр или нет?.. А если разрешать, то давать ли впредь льготные послабления для съемок ввиду масштабов дарования и величины заслуг? Осознав особую роль, возложенную на него руководителем, худсовет решительно проголосовал за отказ премьеру-отщепенцу. Не станем называть звучные имена запрещающего большинства, однако подчеркнем, что прогрессист и оппозиционер Z, вопреки своему имиджу, проголосовал против возвращения Смоктуновского в БДТ, а склонный к позиции государственника и вовлеченный позднее в позорные ряды КПСС Стржельчик, наоборот, подал голос за его возвращение.

Оба факта произвели, признаюсь, обескураживающее впечатление на автора, так как не укладывались в рамки сложившихся образов. Вследствие природной мнительности ему показалось, что в решающий момент Z успел подумать о Смоктуновском как о возможном сопернике,а Стриж, напротив, не убоялся оказаться за спиной гениального Кеши…

Понятно, что все голосующие против возвращения Смоктуновского считали себя патриотами и уверяли совесть, что действуют в интересах театра. Но, как заметил Блок по поводу сцены с Юрьевым, «„благородство“ и „ревность о доме“ во всех таких случаях внушают… не полное доверие»…

Отметим также, что этим коллегиальным решением Товстоногов ведущих артистов мудро повязал и частично дисциплинировал…

И вот теперь, посреди экзотической островной страны, не глядя на поучительные примеры из истории родного театра, Стржельчик, как в свое время Юрьев и Смоктуновский, изнывал от недооценки своего исторического значения. Более того, он тихо бунтовал, строя ненадежную логическую схему, по которой именно в Малом театре его дарование и заслуги будут наконец оценены поделом и во всем масштабе…

– Надо решаться, – говорил он, – надо ехать…

Играя в поддавки, Р. задавал требуемый от него вопрос «Почему?», и Владик начинал перечислять причины. Во-первых, Люлечка по рождению москвичка, а на «Мосфильме» работает оператором ее родной брат. Во-вторых, дорогу в Малый проторил Кеша и получил для дебюта заглавную роль царя Федора Иоанновича. В-третьих, с худруком Малого Юрой Соломиным у Владика прекрасные отношения со времен популярного сериала «Адъютант его превосходительства», где Соломин сыграл «адъютанта», а Стржельчик – «его превосходительство». И в Малом могут взять да и поставить «Маскарад» Лермонтова, а Владик получит Арбенина, то есть ту роль, о которой он мечтал и которую играл сам Юрьев…

Р. же, как бывало и в прежних гастролях, например в Буэнос-Айресе или Риге, приводил контраргументы, говоря, что это не выход, так как настоящего спокойствия не даст, а дарования и заслуг не повысит…

– Ты вспомни, – говорил Р., – как бежали из Александринки Черкасов и Толубеев. Хотели уйти от Игоря Горбачева, а ушли из любимого театра!.. Ведь это им жизнь укоротило. А БДТ – твой дом. И Товстоногов пришел работать к тебе, а не ты к нему… И он тебя любит как свое создание… И считает, что твоя биография с него только и началась. Он же ни о ком персонально не печется, а печется только о театре…

– Кроме Жени и Киры, – ревниво перебил Стриж, имея в виду Евгения Лебедева и Кирилла Лаврова.

– А ты спроси их, и оба тебе пожалуются… Назови хоть одного артиста, довольного своим положением!.. То-то… Помнишь своего Чаадаева?..

То, что Стриж никуда не уйдет, было ясно с самого начала.

Случай с Чаадаевым достоин внимания хотя бы потому, что телеспектакль «Смерть Вазир-Мухтара» так и не был показан широкой советской общественности. В двухчастной инсценировке тыняновского романа участвовал звездный состав: Пушкина играл Юрский, Булгарина – Трофимов, Паскевича – Лебедев, Ермолова – Корн, Алаярхана – Копелян, Николая I – Медведев, Бурцева – Басилашвили, Аделунга – Гай, Родофиникина – Рыжухин, Нессельроде – Татосов, Ленхен Булгарину – Наталья Тенякова… А как играли ссыльных декабристов Заблудовский и Караваев! А Сашку Грибова – Володя Козлов… И Кузнецов, и Карнович-Валуа, и Галя Микрюкова. Практически вся труппа БДТ конца 60-х во всей своей силе и сиянии должна была появиться на малом экране. Но когда телефильм был смонтирован, переписан на одну пленку и, принятый худсоветом, заблаговременно объявлен в эфир, произошло нечто непредвиденное. Оказалось, что Министерство иностранных или, по Тынянову, «престранных» дел в тот же день осуществляло визит Председателя Президиума Верховного Совета СССР товарища Подгорного Н.В. в ту же самую Персию…

И наши, и тегеранские дипломаты по причине занятости вряд ли в эти дни смотрели бы телевизор, но один из московских редакторов уловил странное сближениеи решил посоветоваться с редактором на ступеньку выше чином. Мол, как вы думаете, Имя Отчество, удобно ли в дни государственного визита в город Тегеран напоминать принимающей стороне о том, что сто с лишним лет назад бунтующая местная чернь разорвала на куски полномочного российского посланника?.. Хотя товарищ Подгорный Н.В. никогда не совершил бы такой глупости, как покойный Грибоедов А.С., и не стал бы с оружием в руках защищать в ограде посольства каких-то армянских беженок, самовольно покинувших шахский гарем. Вышестоящий редактор впал в задумчивость и, не беря на себя смелого решения, позвонил следующему, несколько выше него самого. А следующий, ни минуты не размышляя, стал накручивать телефон к товарищу Кузакову К.С. Кузаков в свою очередь поднял прямую трубку, ища товарища Мамедова, зампреда Комитета, а уж тот отменил передачу решительно и навсегда…

Далее никак не сдвинуться, не сказавши хотя бы полслова о Константине Степановиче Кузакове, с которым Р. имел честь познакомиться лично. К заведующему литературно-драматическим телевещанием всей страны он пришел по поводу того же фильма: нельзя ли, мол, вернуться к данному названию, заплатить артистам постановочные и дать фильму в эфир?И заведующий был к собеседнику благосклонен, разрешив устроить в Москве закрытый просмотрпо утвержденному заранее списку…

Этому визиту предшествовало письмо Ленинградского отделения ВТО, подписанное Ю.В. Толубеевым и Г.А.Товстоноговым, за № 321 от 28 октября 1970 года на имя зампреда Комитета тов. Мамедова Э.Н. с просьбой о закрытом показе телефильма в Ленинграде, на секции драматических театров. Секции было интересно, как БДТ был сыгран «Вазир-Мухтар». Подписанты гарантировали т. Мамедову «полную сохранность пленок и возврат их через три дня (считая провоз из Москвы и обратно)».Однако Энвер Назимович вывел на письме резолюцию о «существующем порядке, и очень оправданном, согласно которому до эфира просмотры не допускаются».О передаче же в эфир речь и не шла. И хотя из вежливости т. Мамедов добавлял «к сожалению»,его собственноручный текст сожаление начисто исключал…

Встреча же с т. Кузаковым заслуживает нашего внимания не только в связи с судьбой телефильма. В те годы по Москве ходила изустная легенда о том, что он – не кто иной, как побочный сын Сталина.Мол, еще до побега из ссылки Сталин свел в Туруханском крае очное знакомство с будущей матушкой Константина Степановича. Поэтому, используя методику фамусовского исчисления и прогноза – «она не родила, но, по расчету, по моему, должна родить», —знатоки и исследователи биографии вождя нашли сроки этого знакомства удачно совпадающими и даже благоприятными для появления на свет туруханского отпрыска.

И артист Р., имевший к телеспектаклю непосредственное отношение как сорежиссер и исполнитель роли Грибоедова, на протяжении разговора не раз отвлекался от разрешительной темы. Он пытался понять загадку природы, вчитываясь в характерные особенности фаса и профиля невысокого седоватого чиновника с тихим голосом, смуглым лицом, темными бровями и закругленным, ей-ей, похожим на сталинский, носом. Временами впечатлительному Р. даже казалось, что в тихий останкинский кабинет влетает крылатая тень великого стервятника…

Впечатление, однако, нарушали глаза Константина Иосифовича, то есть Степановича, в которых явно читалось то «к сожалению», которого не было у Энвера Назимовича. Кажется, он даже испытывал облегчение оттого, что к расстрельной стенке телефильм поставил не он, Кузаков, а он, Мамедов. А в подтверждение сочувствия тихоголосый сталинский бастард принял решение деньги артистам отдать, а группе московских интеллигентов разрешил прощальное свидание с телефильмом «Смерть Вазир-Мухтара»…

Ну вот… А Слава Стржельчик репетировал в телеспектакле роль Петра Яковлевича Чаадаева, и у нас с ним ничего не получалось. У Р. не получалось, потому что он был озабочен доделками сценария и другими режиссерскими проблемами, а у С. – потому что он еще не брался за роль. Может быть, Стриж рассчитывал на Розу Абрамовну Сироту, сопостановщика Р. Она обещала к началу съемок появиться в студии, взять на себя руководство телекамерами и дать наконец возможность артисту Р. сосредоточиться на собственной роли.

Мы сидели в Славиной гримерке, и, облаченный в махровый синий халат, он одним глазом посматривал в текст, а другим следил в зеркале, как сходит с холеного, покрытого вазелином лица отработавший грим.

– «Поздравляю вас с приездом в наш Некрополь… Некрополь… город мертвых!» – читал он. Привезя в Петербург победный Туркманчайский мир, Грибоедов пытался заразить опального философа своими строительными идеями, и у него – вот совпадение! – тоже ничего не получалось. Мы снова произнесли текст, стараясь уложить его в памяти, но тыняновские слова продолжали топорщиться и звучать почти чужеродно.

И вдруг, очевидно от отчаяния, Р. осенила простейшая аналогия.

– Слава, – сказал он, – послушай, ты ведь в этом театре с самого детства. Поступил в студию до войны, ушел в армию, вернулся, окончил учебу, начал работать, пережил все режиссерские смены, сыграл сто ролей… Так?..

– Так, – настороженно подтвердил Стржельчик.

– Что нужно сделать, чтобы жизнь этого театра стала лучше, богаче и благородней, тебе известно не хуже моего?.. Так?..

– Так, – повторил он, довольный моими признаньями.

– И вот из Ташкента приезжает какой-то чудак, – тут Р. употребил более сильное выражение, – и учит тебя, как жить в твоем собственном доме!.. Понимаешь?.. Ситуация просто чудовищная!.. Только английское воспитание заставляет тебя сдерживаться!.. Они оба говорят о России как о своем доме, понимаешь?.. Но ты-то старше, ты-то мудрее… И боли в тебе больше…

– Давай попробуем, – сказал Слава, опустив глаза в роль.

Он все еще сидел перед гримировальным столиком, а Р. – сбоку, на диванчике, глядя в его левую щеку и ловя взгляд в зеркальной створке.

Минуту Стржельчик держал паузу, а потом раздельно, значительно, с горьким сарказмом произнес:

– Поздравляю вас с прибытием в наш Некрополь, город мертвых, – и поднял на Р. прозрачные, раненые, пронзительные глаза…

Теперь, потрясенный результатом, держал паузу Р.

Наконец, снимая напряжение, он решил:

– Все!.. Репетировать больше не будем. Вот так завтра и сыграй…

Разрешенный побочным сыном товарища Сталина просмотр был устроен в Москве, в Театральном музее имени Бахрушина. На него собралась утвержденная по списку группа лиц, в том числе Виктор Шкловский, Вениамин Каверин, Ираклий Андроников, Виталий Виленкин, Валентин Непомнящий, Лазарь Лазарев, Наум Коржавин, Станислав Рассадин… Они подробно и детально обсуждали телефильм и даже хотели писать в его защиту.

– Но, Боже мой! – говорил каждый из них. – Как Стржельчик сыграл Чаадаева!.. Какая глубина!.. Какое проникновение!..

А последний из названных даже подошел к автору с вопросом:

– Такое впечатление, что Стржельчик прочел всего Чаадаева!.. Это действительно так?..

– А как же! – подтвердил Р. – Он, кроме Чаадаева, с детства ничего не читает!.. Ты с ним поговори…

Когда все разошлись и мы с Сиротой остались вдвоем, она сказала:

– Знаешь, Володя, фильм получился, артисты замечательные… Но лезть на стенку… Ей-богу, не знаю… Пусть остается легендой!..

За окном тревожил душу темный канал, мощные быки торчали по тому берегу, держа незнакомый и неизвестно куда стремящийся хайвей. По дуговой эстакаде на уровне наших глаз двигалась бесконечная вереница пестрых авто. А чуть левее зазывал перебраться на другую сторону широкий мост с пешеходными полосками и длинным рядом цветочных клумб в больших светлых посудинах. В круглых корытцах жили красные цветы, в овальных зеленела высокая травка, и этот пестрый пунктир – через три красных зеленое – почти подмигивал нам: «Пошли гулять, пошли!..».

Но инструкции были совсем другие, и нам оставалось следить за жизнью города из своих сепаратных окон, как одесским пенсионерам…

«Что слава? – думал Р. словами любимого поэта, – яркая заплата…» И пестрые японские зонтики казались ему цветами…

Но можно ли обойтись без славы трепетному артисту?..

И можно ли насытить его ветреной славой?..

Незадолго до отъезда из Токио произвольная пятерка – Стриж, Басик, Розенцвейг, Аксенов и Р. – стояли как вкопанные, наблюдая экзотическое зрелище. По узкой улочке дети тащили легкие носилки, украшенные цветами и лентами; взрослые сопровождали их на некотором расстоянии, неся в руках ведра, кастрюли, какие-то палки и запасы пестрых украшений. Собственно, мы оттого и остановились, что нам перекрыла ход эта японская процессия. Тут же взрослые принялись мыть улицу, выливая на асфальт принесенную воду и усердно охаживая огороженный участок тряпками и швабрами.

В центре вымытого отрезка они поставили большой пластмассовый таз, в котором плавали морские угри или другие похожие на угрей длинные змеевидные рыбы. И вот девушка приятной наружности, конечно, не такая красивая, как Иосико, но все-таки, достала из таза одного угря и, выпустив его на мокрый асфальт, показала детям, а заодно и нам, как трудно ухватить скользкую рыбку на скользком асфальте. Но именно это она призвала делать. Детям раздали полиэтиленовые пакеты, белый таз опрокинули вверх дном, угорьки заскользили в разные стороны, а дети принялись их ловить. Победителем должен был стать тот, кто поймает больше скользких угрей. На мокрой уличной лужайке раздались громкие крики, и дети, веселые и серьезные, зашлепали по мелкой воде, охотясь за убегающей рыбкой. Они кричали и хватали длинных угрей, а угри выскальзывали из рук и ловко удирали, их пробовали поймать другие, опять упускали, и долго над узкой улицей стоял веселый галдеж, а победителей все не было. И тогда Сеня сказал:

– Конечно, не в этом дело, но, кажется, мы похожи на этих детей, а наши успехи – как рыбки на асфальте – выскальзывают прямо из рук…

Он был неплохим философом, наш тихий Семен, и его внезапные перлы рождались в воздухе гастрольной свободы…

4

Читатель, не переживший славных времен, представит себе нашу жизнь, только возбудив свое воображение и хотя бы на минуту оказавшись пленником суровых обстоятельств. Ну, в карантине, например, посреди всеобщей холеры. Или в черте оседлости, закрепощенный царской тюрьмой народов… Впрочем, этих исторических ужасов никто и не помнит…

Как же объяснить новым людям, которые, имея средние деньги и неважно какое образование, в любой день могут отправиться по стране или в дальнюю загранку, что чувствовали мы, пленные отпущенники, на острове Хондо, посреди вражды и приязни, на пике своей загадочной гастрольной судьбы?.. Как им объяснить… А-а-а-а… Попробую… Представьте, господа, что вас сначала арестовали и подержали в Крестах или Бутырке, а потом выпустили под подписку о невыезде…Представили?.. Ну вот…

А разница между вами и нами в том, что каждый из нас был арестован с рождения и всю свою советскую жизнь проводил с этой самою подпиской…

И вдруг – на гастроли, за кордон, за бугор!.. На волю, в пампасы!..

Ну, конечно, за бугром – настоящая слежка, у гостиничных стен – чуткие уши, но в то же время и настоятельные подсказки руководящих лиц:

– Вы – свободные люди! Вы – римляне Третьего Рима, товарищи!..

И вы начинаете верить в предложенную роль, и мысли ваши делаются некоторым образом свободными…

Иллюзия свободы – вот что такое гастроли, господа!..

По этому поводу вспомнился автору славный эпизод незабвенных 60-х годов, когда Р., прибывший из своей азийской провинции, впервые услышал спетую Зиной Шарко и Сережей Юрским песенку о свободе. Они составляли тогда дружную пару и исполняли на сцене и в закулисных посиделках смешные номера и веселые скетчи. Начиналась песенка так: «Раз в Ростове-на-Дону попал я первый раз в тюрьму, на нары, блин, на нары, блин, на нары. Сижу на нарах, жрать хочу, не помню строчки, чу-чу-чу, кошмары, блин, кошмары, блин, кошмары».В результате приключенческих событий ситуация счастливо менялась, и для героя наступала «слобода, блин, слобода, блин, слобода!..».

Ни за что не расскажет автор, в каких лирических обстоятельствах оказались тогда все четверо, ни под каким видом не откроет ни петербургского адреса, ни четвертого нежного имени. И, век свободы не видать, не забудет ту странную ночь, когда обе красавицы обыграли артистов Ю. и Р. в карты, оставили в дураках, велели раздеться до пояса и сидеть за веселым столом с обнаженными торсами, наслаждаясь короткой отвязкой…

Никакого наглого продолжения или дурного смысла. Каприз летних посиделок, не более. Игровой морок белых ночей. Чудная прекрасная молодость.Легкое помешательство внезапной воли. Тайна. Радость. Нева…

Ну ладно… Вы уже поняли, что гастроли – квинтэссенция театрального воздуха, и БДТ в этом смысле очень даже везло. Во всяком случае, начиная с 1963 года, чему свидетелем артист Р.: в том году состоялись первые гастроли БДТ в Болгарии и Румынии, и он в них попал. А став сольным концертантом, Р. гастролировал не только с театром, но и единолично от имени таких могучих организаций, какими являлись Ленконцерт, Росконцерт, Союзконцерт и даже Москонцерт, причем каждый год, так что, может быть, третью часть своей актерской жизни Р. провел в разнохарактерных и постоянных гастролях.

В начале восьмидесятых, например, для того чтобы закончить ремонт на Фонтанке, БДТ устремился и в загранку, и в Омск, и в Тюмень, с отчаянной самочинной отлучкой одного энтузиаста и одного дурака (артист Заблудовский и артист Р.) в исторический Тобольск…

Тут уж было проведено специальное собрание, где Валя Ковель от имени профсоюза нацеливала нас на дальнейшее окончание ремонтных работ,а директор Суханов объяснил, что театру предстоит освоить семьсот двадцать тысяч советских и двести шестьдесят тысяч инвалютных рублей, отчего и готовился беспримерный разъездной сезон. Не забудем также упомянуть, что по специальному разрешению министерства дирекция БДТ получила право выплачивать до пятидесяти процентов гастрольной надбавки.«Ага, ага, гип-гип-ура!» (артист М.)

Понимаете, господа, здание бывшего Малого театра, построенное в 1870 году на набережной Фонтанкиархитектором Фонтана(какое созвучие!), в начале ХХ века, к несчастью, горело, и в дело его восстановления пришлось вмешаться архитектору Гаммерштедту…К началу же 80-х в результате войн, революций, блокады и смены репрессивных погод дом пришел в ветхость. Чтобы поддержать БДТ и улучшить условия нашего труда, и затевался ремонтный аврал. Предстояли: реконструкция кровли, реставрация живописного плафона, лепных и архитектурных деталей, воссоздание позолот, настил паркета. На репетиционной сцене ставили радиооборудование, «подстрочный» свет, круг и кольца, подвешивали штанкеты. Нас заботила отопительная система, возвращение на взлет парадного входа двух бронзовых фигур с канделябрами (одна из них нашлась на складе, другая почему-то – в театре Ленсовета); главное фойе, гардероб, то есть вешалка,с которой, по словам Станиславского, начинается театр, ну и, прошу прощения у дам, туалет. А большая и шесть других лестниц?! А центральный и два побочных буфета?! Автор оказался бы небрежен, не упомянув прокладку дренажа под сценой, установку гидравлического подъемника к ней, то есть монтаж финского оборудования «Соастамайнен» и «Хелвар». Для полноты картины вообразите, господа, новый антрактный занавес, метлахскую плитку, уложенную где можно и где нельзя, новые системы комплекса связи и вентиляции с двумя воздуховодами, охранной пожарной сигнализацией и аппаратами автоматического пожаротушения. Кроме того, подрядчикам предстояло заново обустроить фойе любезной артисту Р. Малой сцены и, наконец, приведя в порядок светильники и бра, укрепить люстру в зале, чтобы не грохнулась на головы восторженных зрителей.

И вышли мы вон на целых семь с половиной месяцев,и кочевали по питерским дворцам культуры, городам и весям родины плюс премиальная, лакомая, лакмусовая загранка…

Большой ремонт, как водится, не обошелся без последствий, то бишь многослойных ревизий, советских жертв, частных увольнений и партийных выговоров. Более других подвергалось склонениям имя краткосрочного директора-распорядителя с быстрыми глазами, не то Молочкова, не то Сосункова, в точности вспомнить не могу, да и не больно нужно…

Неожиданно за дверями номера послышался недозволенный шум – стуки, возбужденные диалоги, нервные повизгивания, – и, боясь прозевать нечто существенное, Стржельчик с Рецептером выглянули в коридор навстречу событию, преуменьшить масштаб которого не позволил бы им никто.

Оказалось, что, настроив новенькие японские приемники на волну родного «Маяка», Вадик Медведев и Кира Лавров в разных номерах в одну и ту же минуту услышали Указ Президиума Верховного Совета о присвоении Г.А. Товстоногову звания Героя Социалистического Труда. Вот и вообразите, что сделалось в японской гостинице.

– Ура!.. Ура!.. Победа! – восклицали возбужденные девушки разного возраста. – Какое счастье!.. Слава богу!..

– Наконец-то! – говорили радостные мужчины. – Давно пора!.. Отметить, отметить, не откладывая!..

Нет, вы только подумайте, господа!.. Это надо же!.. Здесь, в Японии!.. Именно теперь, когда темные силы метутся и ветер нам дует в лицо!.. Сказка, просто сказка!.. И в то же время безупречный документированный правительством факт!.. Теперь и мы… Теперь только попробуйте!.. Теперь и у нас, милостивые государи, собственная «Гертруда»!.. Вон!.. Вон и в сторону, сучье племя!.. К черту теперь «датские» спектакли!.. Теперь мы себе все позволим, все, что захотим!.. Трепещите, тираны!.. Воспряньте, рабы!..

Гога вышагнул из номера и принимал горячечные поздравления с тихим, но явным удовольствием. Некоторое время разные двери продолжали открываться и закрываться, лифты шуршали, но за стенами отеля ночной город Осака дышал ровно, а японская слава ждала завтрашнего утра. Выкурив в новом качестве первую сигарету, Мастер вернулся к себе, но отель продолжал жить коллективной лихорадкой, и первые тосты еще на ходу и почти символически обозначили начало главных гастрольных торжеств…

– Какое вы себе звание зарабатываете – социалистическоеили капиталистическое?– спросил Георгия Товстоногова накануне пермских гастролей потерявший над собой контроль Борис Левит. Он ратовал за безраздельную преданность Мастера делу социализма.

Вы спрашиваете, что случилось?.. А то, что, получив приглашение на зарубежную постановку, Товстоногов пытался выкроить для нее свободное время, и его личный план вошел в противоречие с партсъездом или госюбилеем, которому требовалось посвятить очередную «датскую» премьеру. И Левит не нашел ничего остроумнее, чем задать Мастеру этот патриотический, но опасный вопрос. Разумеется, тут и вспомнили все грехи распоясавшегося директора-распорядителя, но последней каплей, переполнившей чашу Гогиного терпения, стал случай с двумя билетами на «Ревизор». Вернее, с отказом в этих двух билетах. Его изложил автору бывший директор БДТ Владимир Вакуленко, на чьи сутулые плечи ложилось много тягот.

Вообразите два эпизода. Б.С. Левиту звонит секретарь Г.А. Товстоногова Елена Даниловна Бубнова и говорит:

– Борис Самойлович! Георгий Александрович просит на сегодняшний спектакль два билета для своих друзей.

Читателю, не пережившему наших времен, желательно знать, что все артисты, рабочие и служащие театра, как правило, обращались в администрацию с просьбой о билетах заблаговременно: за десять дней, две недели, за месяц до вожделенного спектакля. И то у них возникали трудности. А здесь, с одной стороны, редчайшая в наших условиях просьба на сегодня, а с другой – от самого Товстоногова. А на Левита, как говорится, нашло.

– У меня нет билетов, – ответил он, и после короткой паузы Елена Даниловна положила трубку.

Через одну минуту перезвонил Сам и сдержанно сказал:

– Борис Самойлович, мне нужны два билета на сегодняшний спектакль.

– У меня билетов нет, – с упрямой интонацией повторил Левит.

Как выяснилось впоследствии, билеты у него были, по меньшей мере четыре, но их, согласно некоей инструкции, он всегда держал до последней минуты. Чтобы внезапное появление представителя высшего руководства не застало театр врасплох. По мнению Левита, зажимать эти билеты до последнего мгновения было государственной позицией, а по мнению Товстоногова – чудовищным надругательством над этикой и моралью.

Швырнув трубку, Товстоногов влетел в кабинет директора Вакуленко и с темпераментом выдающегося трагика объявил: «Или я, или он!»

На этом вопиющем примере мы убедились, что не только по отношению к Юрьеву, Смоктуновскому или Стржельчику, но и к самому Товстоногову оказалась возможна грубейшая недооценка великого дарования и беспримерных заслуг. Что же, спрашивается, до всех остальных? Пытаясь сдержать личное горе и с выражением мужественной простоты на поблекшем лице, повторим трагическую цитату из «Гамлета»: «О, ужас, ужас, ужас!..»

А теперь обратим внимание на бедственное положение Володи Вакуленко, перед которым была поставлена непосильная задача: несмотря на допущенное Левитом кощунство, никаких формальных оснований увольнять его не было, Трудовой кодекс Союза Советских Социалистических Республик закрывал директору пути неправового посягательства на директора-распорядителя. И он оказался между молотом и наковальней, если Гогу приравнять к молоту, а Борю – к наковальне…

А Гога рвал и метал!.. На глазах растерянного Володи он ринулся звонить в горком. Потом в обком. Затем стал апеллировать к республиканскому Министерству культуры. После республиканского – к всесоюзному…