Текст книги "Живая душа"
Автор книги: Владимир Максимов
сообщить о нарушении
Текущая страница: 15 (всего у книги 36 страниц) [доступный отрывок для чтения: 15 страниц]
Хирург, пригласивший нас в свой кабинет, сообщил, что «состояние пациентки тяжелое, но не безнадежное» и что они будут готовить ее к операции. Вот тут мне почему-то и припомнился тот давний весенний ветер и пустынный берег реки и я решил: «Все обойдется!»
Поскольку Кристина была в сознании, врач позволил нам передать ей какую-нибудь бодрую записку.
Наталья тут же, на клочке бумаги, своим ровным каллиграфическим почерком написала, что мы все знаем, что находимся рядом и сделаем все, что потребуется, для того, чтобы Кристина поскорее вышла из больницы.
Медсестра, относившая нашу записку, вернулась через минуту и сказала: «Больная просила передать, что у нее все в порядке», а к нам имеется единственная просьба: два раза в день выводить Дени (колли Кристины), еда для которого находится в холодильнике.
В больничном дворике жена, так хорошо державшаяся в отделении, расплакалась, уткнувшись носом в мое плечо.
– Я больше не могу! Это какое-то безумное лето. Сначала мать едва выбралась из болезни, потом Димка (наш сын) заболел гепатитом, а теперь вот Кристина…
Я тихонечко похлопывал ее по вздрагивающему плечу и молчал.
Что я мог ответить?.. Рассказать ей о моем давнем предчувствии? О том, что в это лето должно непременно случиться что-то очень хорошее – похоже, не оправдывалось по всем статьям, и я как раз раздумывал об этом. Я даже мысленно загадал, что если Кристина выкарабкается – это и будет то самое, очень хорошее, почти невероятное, чего мы все так желаем теперь.
После операции Кристина пребывала в основном уже в бессознательном состоянии. И все тот же хирург с усталыми, покрасневшими, как от бессонницы, глазами пояснял нам, что это даже неплохо, поскольку в противном случае у нее мог бы случиться болевой шок от множественных травм и переломов.
– Я думаю, кризис продлится дня два-три. После чего должно наступить некоторое улучшение, – не то размышлял вслух, не то уверял нас врач.
Когда он говорил эти слова, у меня создалось такое впечатление, что он хочет убедить в том, что говорит, прежде всего самого себя.
– К тому же, – добавил он, словно подбадривая свои почти иссякшие силы, – нам звонили с кафедры мединститута и заверили, что они для Павловой, как для своего работника, если понадобится, подключат самые лучшие медицинские силы города. Так что будем надеяться и ждать, поскольку большего нам пока не остается. – И после паузы каким-то словно извиняющимся тоном добавил: – Поверьте, мы сделали все, что могли…
От последней его фразы повеяло такой безысходностью и таким могильным холодом, что мне стало не по себе.
Жена уже не плакала, когда мы вышли в маленький, загаженный мусором, изнаночный (потому что он находился не с парадной стороны здания) больничный скверик. Она только предложила немного посидеть.
– Ноги что-то не держат, – виновато добавила она.
Мы сели на лавку.
Через какое-то время два санитара в несвежих синеватых халатах вынесли на носилках из отделения реанимации тело, накрытое грязноватой, почти серой простыней, на которой ярко обозначились засохшие пятна крови, издали похожие на свежие, только что распустившиеся алые маки или гвоздики. С носилок почти до самой земли спадали водопадом слегка колыхаемые легким низовым ветерком тяжелые золотистые волосы…
Жена вдруг снова устремилась в отделение!
Когда я вошел туда же за ней, то увидел, что она пристально, словно неотчетливо видя строки, всматривается в список больных. Хотя даже издали было видно, что предпоследняя строка, где значилась фамилия Кристины, не зачеркнута.
– Я подумала… Когда увидела волосы… – как-то с хрипотцой, обернувшись ко мне, сказала Наталья.
– Я понял… Успокойся… Пойдем отсюда…
Когда мы во второй раз вышли из отделения, санитары, уже с пустыми носилками, покуривая, незлобиво, с ленцой переругивались с неопределимого возраста и вида мужиком, одетым так, словно он очень тщательно и долго подбирал и наконец-то нашел для себя костюм одного из героев пьесы Горького «На дне», которого давно хотел сыграть.
Выглядел мужичок в своих грязных полулохмотьях как-то ненатурально, именно по-театральному. Будто играл он сейчас свою нелепую роль, хоть и блестяще, но не в то время и, самое главное, не в том месте.
– Сколько раз я тебе говорил, чтобы ты не ночевал здесь, у морга, – устало говорил санитар постарше. А второй, совсем мальчишка, слушая их неспешный диалог, почему-то довольно ухмылялся.
Морг – старинное кирпичное одноэтажное здание, видимо, некогда бывшее купеческим складом, находился в дальнем углу больничного дворика и прилегал к глухой, тоже старинной кладки из плитняка, стене – брандмауэру, которая и отделяла наглухо эту часть больничного двора от всего остального мира.
Сюда, в этот угол, редко заглядывало и солнце, и люди. Похоже, именно поэтому бомж и соорудил там, недалеко от входной двери в здание, под разлапистым деревом из картонных коробок нечто, похожее на шалаш.
– Я-то уйду, – отвечал он санитару, который угостил его сигаретой. И теперь оба они, с наслаждением затягиваясь, в перерыве между этим приятным для них занятием, как два добрых старинных приятеля вели между собой неспешную «философскую» беседу, словно предназначенную сейчас для единственного слушателя-зрителя – второго санитара. Судя по возрасту, скорее всего практиканта из медучилища.
– Я-то уйду, – с нажимом и с проникшей вдруг в его, доселе безразличный, голос обидой повторил бомж. – А семейство свое я куда дену?!
– Какое еще семейство? – отмахнувшись от дыма, спросил устало санитар.
Мужик с неожиданной для него проворностью наклонился и из недр «шалаша» извлек непонятной расцветки грязную кошку, которую стал показывать санитару, чуть ли не тыча ею ему в лицо, как редкостный товар. Когда бомж отпустил кошку, она, сладко потянувшись, села у его ног и начала умываться. А из того же «жилища» к ней заспешило трое мяукающих чистых пушистых котят, которых заботливая мамаша, одного за другим, тоже принялась тщательно вылизывать.
– Да пусть живет, – снисходительно сказал молодой. – А если загнется – нам тащить его недалеко придется.
Второй санитар посмотрел на него с явным осуждением. И, отдав остаток своей недокуренной сигареты бомжу, поскольку свою он уже успел искурить, недовольно сказал своему напарнику.
– Ладно, нечего тут лясы точить! Пошли в отделение.
И практикант с виноватым видом, словно он ненароком нарушил какой-то раз и навсегда заведенный ритуал, неся в одной руке сложенные теперь носилки, быстро зашагал за своим старшим, почти пожилым напарником.
* * *
Тот день запомнился мне особо…
Накануне вечером врачи заверили нас, что у Кристины наступило некоторое улучшение и что она начинает приходить в сознание. Недельная борьба за ее жизнь, следовательно, все же увенчалась некоторым успехом.
– Теперь самое главное – воля к жизни, – сказал нам заведующий отделением, высокий, весь какой-то очень чистый, аккуратный и даже, пожалуй, слегка щеголеватый мужчина средних лет с пустым взглядом, в котором угадывался груз несбывшихся надежд. – Теперь все будет зависеть только от нее самой. Захочет она жить или нет.
Возможность такого выбора по отношению к Кристине показалась мне тогда просто нелепой. Ведь она всегда была такой веселой, такой жизнелюбивой. Я, например, не припомню ее плачущей, в отличие от ее лучшей подруги – моей жены, которая частенько грешила этим и с которой Кристина нас, кстати сказать, и познакомила одним дождливым летом вот уже много лет назад. Порой мне вообще казалось, что Кристина без всякой причины, просто от полноты чувств может где угодно задорно рассмеяться, заражая своим весельем и окружающих.
Этот жизнеутверждающий смех и скрюченная дура с косой и провалившимся носом были просто несовместимы.
Как я уже сказал, тот день запомнился мне во всех подробностях…
Даже не только день, но и все, что ему предшествовало. Пожалуй, впервые за всю эту долгую нескончаемую неделю, когда мы узнали, что Кристина попала в автомобильную катастрофу, я нормально заснул. Спал я крепко, а проснулся внезапно. От приглушенного, какого-то шуршащего звона разбиваемого керамического кувшина (в котором обычно для кипячения отстаивалась вода), непонятно почему вдруг свалившегося со стола.
На боку этого белесо-зеленоватого, почти белого, кувшина было изображено не то ласковое желтое теплое летнее солнышко, не то – еще невызревший подсолнух. Скорее всего этот стилизованный рисунок все же больше напоминал размытое акварельное солнце с его трепетными широкими лучами.
Я стал в совок заметать эти осколки солнца, недоумевая, как же все-таки кувшин, обычно стоявший посреди стола, мог свалиться на пол.
И только когда ранним утром я начал наливать из этого самого абсолютно целого кувшина воду в чайник для кипячения, то понял, что это был всего лишь сон, но настолько яркий и реальный, что его трудно было разграничить с явью, поэтому мне все еще непроизвольно вспоминались эти бесформенные осколки солнца в нашем широком красном совке, куда я их смел.
Поставив на конфорку плиты чайник и снова наполнив кувшин водой из-под крана до следующего утра, я повернулся лицом к углу окна (которое выходило у нас в кухне почти на восток) и, по обыкновению, мысленно произнес молитву: «Отче наш, иже еси на небеси. Да святится имя твое…», отыскав в черном небе маленькую мигающую, будто вздрагивающую от холода, синюю звездочку, которая всегда в это время виднелась чуть выше и сбоку от кроны огромного тополя, растущего в нашем дворе, и то густо покрытого темной листвой, то совсем голого, с растопыренными во все стороны ветками, похожими на скрюченные болезнью длинные пальцы.
Сделав после молитвы свои обычные двенадцать поклонов, что иногда заменяло мне зарядку, если ее не хотелось или уже некогда было делать, я сел в кухне за стол поработать.
На часах было шесть тридцать. Так что я мог пописать еще около часа, прежде чем придется отправляться «на службу», в свою давно уже опостылевшую мне редакцию. С ее строкогонством и поверхностными сиюминутными новостями на час. Фактически, как и все газетные редакции мира, мы занимались тем, что производили информационных бабочек-однодневок…
За окном было почти темно. Слегка туманно. И лишь некоторые окна двух соседних, противоположных нашему, домов светились желтоватым светом.
Самые чудные, самые сокровенные минуты для меня, когда я был один на один со своими мыслями и чистым листом бумаги, наступили.
Сегодня я, наверное, смогу написать что-нибудь стоящее, подумалось мне, и я вдруг ни с того ни с сего припомнил, как мы вчера вечером, после работы, со своими коллегами из других газет играли в футбол. И я еще подумал тогда, что некоторые эпизоды из этих наших регулярных матчей, по вторникам и четвергам, могли бы стать деталями в каком-нибудь рассказе. Как, например, мысли героя об обыденности жизни, когда он забивает гол и радуется этому, будто это первый гол в его жизни. Одновременно он еще и думает: «А как там сейчас Кристина со всей ее болью и неподвижностью». Но эти мысли у него все же вторичны.
Стоп. Что-то у меня тут перепуталось…
Ведь было лето. Откуда же тогда взялось это черное небо в 6.30 утра, легкий низовой туман и мигающая звездочка?..
Видимо, просто мои воспоминания сместились в осень, когда я дописывал этот рассказ, заново переживая то, что случилось летом. Да, впрочем, это все не так уж и важно. Ибо в любом рассказе существенны прежде всего ощущения героя, а не реальные атрибуты, окружающие его. Детали вторичны. Они лишь дополнение к чему-то основному…»
После работы, которая в то утро шла у меня очень хорошо, а значит, и сегодняшний день с таким зачином уже не будет потерян для жизни, не будет бессмысленен, пуст, несмотря на то, что днем мне, может быть, придется заниматься всякой ерундой, – я выпил чашку кофе с молоком и съел два бутерброда с еще теплым сыром и хлебом, запеченные в духовке, когда на кусок батона кладется долька помидора, а сверху – сыр.
В редакции я появился в прекрасном настроении! Почти в таком же, какое бывает у меня после хорошей тренировки, завершенной контрастным душем. Эти многолетние, три раза в неделю, занятия спортом, – будь то футбол, теннис или просто бег, – всегда возвращали меня в мир гармонии, прежде всего с самим собой, из бестолковости и хаоса обыденной жизни. И нужны были очень веские причины для того, чтобы я, скажем, не пошел играть в футбол. Непогода такой причиной никогда не являлась. И даже болезнь Кристины таким обстоятельством не стала, хотя я и чувствовал некоторые угрызения совести от испытываемой мною мышечной радости, словно немного предавал ее в эти минуты. Но такие мысли я старался поскорее от себя отогнать, ибо в них в итоге не было абсолютно никакого смысла. Поскольку ход времен и судеб нам изменить не дано.
После утренней планерки, – во время которой я раза три, наверное, успел мысленно повторить: «Привет, родной дурдом!», поскольку обычные планы нашего редакционного начальства, по-видимому казавшиеся ему такими необычными и значительными, именно это скорбное заведение и напоминали, – редактор оставил меня у себя в кабинете, предложив написать «живой репортаж», «пропущенный через себя», о том, как идут приемные экзамены в университете. Настоящем университете, созданном как таковой еще в начале века. И не чета нынешним, озаглавленным так и вдруг, в одночасье, возникшим из бывших институтов средней руки.
Задание было не из худших (ведь он мог предложить – заставить меня, написать, скажем, о каком-нибудь передовике производства, который обточил, например, за тот же промежуток времени на двадцать болтов больше, чем его товарищи), и я отправился на набережную, в 1-й, административный корпус университета, созвонившись предварительно с проректором по учебной работе и договорившись с ним о встрече, но которого, тем не менее, на месте в назначенное время не оказалось.
Его секретарша, женщина, что называется, в расцвете лет, с едва заметными признаками осени в ее безукоризненном облике, сказала мне, что проректор будет через полчаса.
– Его срочно вызвал к себе ректор, и он просил извиниться перед вами, – мило улыбнувшись мне, закончила она.
– Как же мы проведем эти томительные полчаса, сударыня? – тоже улыбнулся я. – Может быть, вы мне пока, чтобы зря не терять время, дадите для журнала «Земля и глина» интервью о вашей неувядающей красоте под таким, скажем, заголовком: «Как мне всегда удается быть очаровательной!» Причем упор мы сделаем на слове «всегда».
– Я бы дала вам, столь любезному молодому человеку, все что угодно, только не в рабочее время. То есть не всегда, – ловко обыграла она мои слова, что несомненно говорило о том, что даже очень красивые женщины бывают порой, правда, увы, очень редко, умны или, во всяком случае, остроумны.
Ее ответ в тон моему игривому вопросу прозвучал весьма двусмысленно, но уловить, чего в нем было больше, кокетства, намека или иронии, я, честно говоря, не смог.
Секретарша уже деловым тоном, словно это был совсем другой человек, отвечала кому-то по телефону, а я незаметно выскользнул за дверь. Мне почему-то вдруг нестерпимо захотелось побыть одному.
Из старинного корпуса университета я направился прямо на набережную, пожалуй, самое красивое место нашего города.
Полусонные лотошницы и прочие служители прилавка словно нехотя открывали свои ларьки и летние павильончики. Глядя на их заспанные, постные лица, создавалось впечатление, что именно покупатели являются их основными, причем злостными врагами, мешая им спокойно жить.
Я выбрал самый маленький, на свежем воздухе, павильончик под ярким тентом, недалеко от памятника первопроходцам Сибири. В этом «Бистро», а именно так он именовался, было всего три столика и шесть стульев.
Желтый тент слегка поколыхивал от ветра с реки, а деревянный барьерчик, доходящий до подлокотников синих пластмассовых кресел-стульев, был уже приятно прогрет утренним нежарким солнцем.
Я взял кружку пива «Адмирал Колчак» и арахисовые орешки. В моем распоряжении было целых полчаса! И это были полчаса свободной жизни, которые я мог употребить как угодно.
Мне угодно было выпить пива у реки и полюбоваться прекрасным пейзажем в этот изумительный изумрудный летний день.
«Красота-то какая! Да еще сегодня пятница – в древнем Риме это был день Венеры. А в нашем, не древнем, конец недели – тоже радость немалая».
Пиво было прохладное, а орешки слегка солоноватые. Противоположный берег реки казался действительно изумрудным, утопая в сочной зелени лета. Из которой, среди плавных ее изгибов, то тут, то там нелепо, будто очень быстро выросшие из своей одежды дети, торчали серые корпуса блочных многоэтажек. А ниже, по реке, против течения шел прогулочный белый пароходик. Противоположным курсом над ним, синей гусеницей, лениво ползла электричка с востока, скорее всего из Слюдянки, которая, казалось, еще сохраняла на себе свежее дыхание Байкала, блестя вагонами, словно покрытыми чистой утренней росой.
С верхней, совершенно пустой палубы пароходика до берега долетал немудрящий мотив незатейливой песенки:
Пароход белый беленький,
Черный дым над трубой.
Мы по палубе бегали
Целовались с тобой.
Пахнет клевером палуба.
Хорошо, как в лесу.
И бумажка приклеена
У тебя на носу…
И эта, казалось напрочь забытая песенка, из каких-то далеких счастливых времен, рождала в душе такую ностальгию по юности, по чему-то навсегда и безвозвратно ушедшему, что хотелось, как в детстве, тихо поплакать, уткнувшись в теплое мамино плечо. Причем я жалел не о том, что все минувшее прошло, а о том, что оно никогда уже больше не повторится.
Мне почему-то вдруг припомнилось, как однажды в дождь, и тоже летом, мы сидели с Кристиной в моей машине, – ожидая Наталью, мою будущую жену, хотя я об этом тогда еще не ведал, – и говорили обо всяких пустяках, остря по поводу наших общих знакомых, с которыми мы только что расстались или намеревались сделать это по причине «психологической несовместимости» и окончания «сезона любви», как говорила Кристина.
Шутки наши, надо сказать, были не так уж веселы, поскольку саднящая боль потери была еще довольно ощутимой, и мы с ней тогда только начинали трезво смотреть на вещи, то есть излечиваться от своих влюбленностей. Я уже находил в себе силы иронизировать над собой по поводу моей нешуточной привязанности к нашей местной актрисе драмтеатра Вере Десницкой, которая успела сняться прошлым летом в очень хорошем фильме и была теперь в нашем городе знаменитостью номер один этого сезона. И которая меня воспринимала лишь как «талантливого мальчика», подающего надежды, не более того.
Прошлым же летом я подписал ей свою первую тоненькую книжку стихов. Подписал трагично и пафосно в стиле наших с нею обычных диалогов, когда мы оба как будто играли какие-то чужие, не подходящие нам роли.
Книжка называлась «Нечаянная встреча», она только что вышла и вся еще пахла типографской краской, вызывая, во всяком случае у меня, ощущение тайны, новизны, тревоги…
Как-то мы действительно случайно встретились с Верой Павловной…
Так, с некоторых пор (причем непроизвольно), а точнее – после нашумевшей в нашем городе, да и не только в нем, премьеры фильма «Прошлым летом в Чулимске», в котором она действительно прекрасно сыграла одну из центральных ролей и на которую съехались, в связи с юбилеем рано погибшего местного драматурга, по чьей пьесе и было поставлено кино, многие столичные театральные и кинознаменитости, столичные же театральные и кинокритики, а также разномастные журналюги, подвизающиеся в сфере искусства и единодушно отметившие особую игру «провинциальной актрисы Веры Десницкой», я и стал называть свою бывшую пассию по имени-отчеству, утратив к тому времени уже окончательно какие-либо иллюзии по поводу развития наших дальнейших странных, словно мы все время в чем-то соревновались друг с другом, отношений. Что вызывало во мне тем не менее порой какую-то тупую боль в области сердца и неосознанную ярость к самому себе…
Полагали, что Вера Павловна примет одно из заманчивых предложений сразу нескольких московских театров, посыпавшихся на нее после премьеры фильма. Однако у нее хватило ума остаться в родном городе, где она была прима, а не искательница второстепенных ролей, пусть даже и в очень знаменитых коллективах.
Мы с Верой Павловной зашли в полупустое полусонное маленькое уютное кафе «Вечный студент» выпить «доброго красного вина и поболтать». Причем Вера Павловна тут же заявили: «Я угощаю. И никаких возражений! У меня есть деньги. А вы ведь кроме прогулки, я думаю, ничего не сможете мне на сегодня предложить, а гулять в такую погоду, Игорь, мне не хочется», – по-приятельски, просто, без подковырок произнесла она.
Стояла осень (мне сразу почему-то вспомнилась повесть одного нашего иркутского писателя «Осень на двоих») и шел мелкий невидимый дождь, видимыми слезами стекающий по единственному большому квадратному стеклу окна кафе, доходящего до подлокотников наших кресел.
От уличной влаги волосы и мой плащ, висевший рядом на старинной, стоячей вешалке, пахли осенней свежей сыростью, а от Веры Павловны (она была с зонтом) веяло едва уловимым ароматом приятно волнующих незнакомых духов.
За окном были ранние фиолетовые сумерки, и старое дерево на этом грустном фоне, с почерневшими ветвями и редкими еще уцелевшими к концу октября желтыми листьями на некоторых из них, выглядело как-то по-сиротски одиноким.
– «Так выпьем за нечаянную радость, которую не чаяли мы встретить…» – предложил я, когда официант разлил нам в бокалы вино.
– Очень хорошие стихи, – задумчиво сказала Вера Павловна, разглядывая на свет рубиново играющее в бокале вино.
– Жаль, что не мои…
– Я знаю, – ответила она. И в какой-то задумчивости, сделав несколько больших глотков, отчего на краю ее бокала остались следы яркой помады, повторившей с наружной стороны очертание ее изящной, немного полноватой нижней губы (как я тогда завидовал ее бокалу), добавила: – Игорь, я пророчу вам большое литературное будущее. Однако лишь при одном непременном условии. Не стоит вам так тратиться на ваши постоянные влюбленности. – Она отпила из бокала еще немного «Каберне», закурила и, задумчиво глядя на дым, витающий легким облачком в свете настольной лампы с розовым абажурчиком, продолжила: – Не надо попусту расходовать свои душевные силы, поскольку настоящее творчество требует сосредоточенности. Вообще, жить и творить по законам красоты необычайно трудно, но… необходимо, если вы хотите остаться человеком.
Хорошо бы вам встретить умную, понимающую вас девушку. Не обязательно, и даже обязательно, не красавицу – они (почему-то я подумал, что она непременно скажет «мы» и порадовался тому, что ошибся) слишком избалованы всеобщим вниманием к себе. Но и не дурнушку. Те еще больше, чем красавицы, уделяют внимания своей внешности, в своем постоянном стремлении стать привлекательнее… Одним словом, вам нужен надежный тыл, тихая гавань, для того чтобы вы могли спокойно писать и чтобы ваше занятие не раздражало вашу будущую супругу. Хорошо бы еще быть достаточно состоятельным человеком, чтобы нигде не служить. Но это, впрочем, палка о двух концах, потому что богатство, как правило, портит человека… Аббат Прево написал «Манон Леско» где-то чуть ли не на чердаке, будучи очень бедным, а когда стал богат, уже не создал ничего стоящего. Я даже с грустию думаю, – Вера Павловна еще раз, словно оценивая достоинства вина, посмотрела через наполовину уже наполненный бокал на свет, – о том, что когда ты станешь знаменитым, то совершенно забудешь обо мне. (Я даже не сразу заметил, что она вдруг перешла на «ты», чего уже так давненько не было.) Если даже мне предстоит та же участь. Потому что тогда, если вы, конечно, сумеете сохранить свой скрытый темперамент и впредь (она вновь вернулась в свое русло), вы будете обращать внимание на молодых стройных девушек, много младше вас. А зрелые женщины вроде меня, занимающие ваше внимание теперь, перестанут вас интересовать совсем.
А может быть я и не доживу до такого позора, – улыбнулась она. И я окончательно понял, что мы расстаемся. И что теперь даже Веры у меня не остается. А белый лист бумаги по-прежнему будет моим самым первым и самым надежным другом…
У Кристины же, как я понял, «полной аннигиляцией» (с некоторых пор она стала выражаться преимущественно физическими терминами) закончился роман с каким-то, неизвестным мне Виктором. То ли просто физиком, то ли астрофизиком. Как-то раза два, в особо тяжкую для нее минуту, она признавалась мне: «Люблю я его, гада, Игорь. И ничего поделать с собой не могу». И так необычно было видеть Кристину слабой, неуверенной в себе, поскольку всегда казалось, что подобное состояние вообще ей не свойственно.
Одним словом, мы были с ней тогда в одинаковом положении, хотя и в разном состоянии. Я был еще растерян – Кристина уже нет. Видимо, порог восприятия «боли» у нас был разный. Но, так или иначе, любови наши, похоже, закончились. И шутки, и остроты становились все более веселыми и непринужденными. (Хотя, скажу я вам, над своими неудачами смеяться ох как нелегко.) И было тем более странно, что после очередной удачной шутки Кристина вдруг грустно сказала фразу, в которой я услышал отголоски мыслей Веры Павловны: «Знаешь, Игорь, я думаю, что не такая уж это сладкая штука жизнь, чтобы за нее, порою даже из последних сил, стоило так цепляться. По-моему, истинное достоинство человека состоит как раз в обратном. Суметь со спокойным равнодушием встретить неизбежное, потому что…»
Фраза осталась неоконченной, ибо уже в следующую секунду Кристина стала вновь похожей на самое себя. Она встряхнула головой, улыбнулась, хотя еще и довольно грустной улыбкой, и сказала: «Фу, какая дрянь иногда лезет в голову! А все от этой несносной жары. Я и лето-то за это не люблю… Представь, как было бы противно, если б наша жизнь была похожа на пыльное скучное лето в какой-нибудь глухой провинции Испании».
Она это сказала с таким знанием дела, словно всю свою жизнь именно в такой провинции и прожила.
«Вот уж никогда бы не подумал, что Кристина склонна к философии», – подумал я про себя, а вслух добавил:
– Я даже не предполагал, что такие мысли могут занимать тебя.
Кристина же, словно не услышав моих слов, продолжала: «Может быть погода уже наладилась?» И она с надежной посмотрела в боковое стекло машины, по которому стекали потоки настоящего прозрачного напористого, но, судя по всему, недолгого летнего ливня. И тут я подумал, что, в сущности, мы с ней во многом очень похожи, хотя бы потому, что наши неосознанные притязания гораздо выше существующих реалий. И этот разрыв между существом и существованием был у нас, по-видимому, слишком глубок.
– А вот и судьба твоя кандыбает, – теперь уже совсем весело сказала Кристина. И я увидел, как под проливным дождем, в каких-то совершенно нелепых для такой погоды белых босоножках, неспешно, осторожно и отрешенно в то же время, огибая лужи, как всегда спокойная, держа над головой древний яркий цветной китайский зонт, как будто только что по причине дождя добытый из самого дальнего угла чулана, к машине шествует Наталья – моя будущая жена, о которой я тогда, пожалуй, меньше всего и думал-то.
– Хотел бы иметь такую жену? – лукаво улыбаясь лишь кончиками губ неожиданно спросила меня Кристина.
– Хотел бы я видеть в доме своем
Жену, наделенную трезвым умом.
И кошку, что жмется к стене осторожно.
И кучу друзей. Ведь жить без друзей невозможно! —
процитировал я ей на память из Аполлинера.
– Одно пожелание Гийома у тебя уже есть, – задумчиво произнесла Кристина, наверняка имея в виду моего рыжего сибирского кота Тихона, ибо дома у меня, разумеется, никакого не было, поскольку я жил вместе с родителями.
Задняя дверца машины распахнулась, впустив в салон запах свежей дождевой сырости сирени и Наталью, которая уселась рядом с Кристиной.
– Всем общий привет! – сказала она от своей природной робости как-то ленивато-снисходительно, тоном королевы, случайно встретившейся со своей свитой. – Ну, что – поехали?
– Ты зонт-то хоть, Наташка, закрой, – взмолилась Кристина, и они вдруг обе весело рассмеялись.
А я, плавно тронув машину, подумал о том, как мне с ними хорошо. И еще о том, что противоположности обычно сближаются, дополняя друг друга. И что мы с Натальей совершенно разные…
– Эко, в какую даль меня занесло, – подумал я и отхлебнул из кружки большой глоток хорошего пенистого пива. Затем сделал еще несколько глотков поменьше и заел это все двумя-тремя орешками, наслаждаясь летним, еще немного сонным, утром и вкусом пива и арахиса и собственной ленью.
Мне нравилось, что лотошниц в этот, не такой уж, впрочем, ранний час у реки было гораздо больше, чем посетителей и покупателей. И нравилось то, что еще не так жарко, но уже и не прохладно. И свежий ветерок был так хорош! В нем чувствовалась какая-то детская резвость и некий дух перемен. Причем обязательно к лучшему. Одним словом, и пиво, и орешки, контрастирующие с ним по вкусу, и мое невольное блаженное безделье – все было замечательно!
Пароходик за это время уже успел уйти довольно далеко вверх по течению. Но музыка с его палубы все еще долетала до берега. Только теперь это была совсем другая песня:
Кружатся листья, как записки,
С какой-то грустью неземной.
Кто не терял друзей и близких,
Пусть посмеется надо мной…
До осени было еще далеко. И в нее в это чистое летнее утро как-то не очень верилось.
Я улыбнулся поэтому словам песни и подумал, что, когда Кристина выйдет из больницы, надо будет обязательно прийти с ней сюда, так же утречком (тем более что ее мединститут отсюда совсем близко), выпить по кружечке доброго пива, нарушая тем самым все светские каноны – ни капли спиртного до двенадцати дня.
И то, что пиво здесь было в стеклянных кружках, а не в разовых пластиковых пол-литровых стаканах, тоже радовало меня.
И разве мог я знать тогда, в это милое утро, когда душа была так тиха и спокойна, что Кристины уже несколько часов как нет на свете. И что мы больше никогда-никогда не увидимся с ней в этом мире. И она не прочтет больше ни одного моего рассказа, которые печатались обычно в каких-то тоненьких малотиражных журнальчиках, и не скажет мне потом очень серьезно: «Ну, Ветров, ну творюга! Ты даже сам не знаешь, что ты сумел написать!»
Она, как я узнал потом, умерла рано утром. Может быть, как раз в то время, когда я за нее молился.
Но то ли моя молитва была не слишком искренна, а скорее формальна, то ли мой голос был слишком слаб. Так или иначе, она не дошла до нужного места и не была услышала кем надо. Ибо я не просил Бога избавить ее от страданий. А просто после традиционной молитвы «Отче наш…» прибавлял еще и от себя, несколько раз мысленно повторяя: «Господи, ты все можешь. Помоги ей выкарабкаться из этой ямы. Не забирай у меня, Господи, лучшего друга. Ведь их так мало – истинных друзей…» Хотя ведь «Бог не есть Бог мертвых, но Бог живых, ибо у него все живы…» И все-таки какое это слабое утешение для нас, живущих на земле.
