Текст книги "Симуляция"

Автор книги: Владимир Ефимов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 14 страниц)

За дверью захлопали выстрелы

Лева еще возился с ремнями, а авиетка уже легко, как муха, вспорхнула навстречу звездному небу. Сверху и снизу по ней тут же начали стрелять.

– Садись, – крикнул Марк с пилотского сидения другой машины.

Я задержался на секунду, вытащил одну из гранат и выдернув драгоценную чеку, бросил гранату в темноту комнаты, стараясь попасть поближе к двери. Угол стены должен будет прикрыть нас от осколков. Мы уже оторвались от стартовой катапульты, когда грохнул взрыв. Я, до последнего момента сомневался, что ювилирные гранаты, действительно, окажутся боевыми. Сердце у меня сжалось – моя лютня осталась лежать на столе в кабинете. Футляр не защитит ее от осколков.

По нам почти не стреляли. То ли мой фейерверк отвлек преследователей, то ли Марк оказался более умелым пилотом, чем Чирок, который научился летать на этой штуковине всего несколько дней назад. Мы сразу оказались в полной темноте и тишине, нарушаемой только свистом рассекающих воздух, крыльев. Мне было совершенно нечего делать, от избытка адреналина меня начало трясти и пробило холодным потом. Вокруг я видел только звезды.

Несколько минут мы планировали, потом заработал мотор, впрочем он был на удивление тихим. Его шум даже не перекрывал свиста пропеллера у меня за спиной. Видимо, на случай эвакуации люди Иноэ приготовили не простые спортивные авиетки, а что-то посерьезнее.

Ночной полет закончился внезапно, когда я успел несколько успокоиться и остыть. Темная земля надвинулась снизу, охватила нас с боков, и после нескольких резких ударов мы остановились на большой поляне в лесу.

– Помогите, – сказал Марк, как только я выбрался из своего узкого кресла.

Мы с ним подхватили авиетку с двух сторон и оттащили ее на край поляны, под ветви деревьев.

– Ваших коллег еще нет, сказал он затем, посмотрев на часы, – мы можем ждать до получаса.

– Курить можно?

– Курите, только прикрывайте огонек.

– Марк, а Герберт жив?

– Герберт не может быть мертв. Это недопустимо, – ответил Келнер странно резким голосом. И добавил уже спокойнее, – Его отход прикрывал Блиц. Это лучшее прикрытие, которое можно представить.

– Какой Блиц?

– А, вы ж не знаете. Это туз. Его фишка – это скорость нервных процессов. Его нервная система работает на два порядка быстрее, чем у обычного человека. Вы его видели. В инвалидном кресле.

– А, тот самый инвалид-наркоман?

– Ну да. Только он никакой не инвалид и не наркоман. Просто он не может двигаться с нормальной скоростью. Если бы он встал на ноги, тут же выдал бы себя. Вот Герберт и придумал легенду с мушкой Би-Зет. Любители их яда выглядят очень похоже. Как только босс вышел, я ввел ему транквилизатор и мы усадили его в кресло Блица. Охранники просто катили кресло, а Блиц расчищал перед ними дорогу до геликоптера. Он может двигаться так быстро, что в него даже попасть невозможно.

– Не слабо. Это тоже дьявольская партитура? – спросил я.

– Да, плюс у него в теле какие-то детали заменены. Герберт помогал разработать для него суставы. А где он заказал мышцы, мы так и не выяснили. Когда он разгонится, за ним даже следить непросто.

– Полезная возможность.

– Ну, вот кому-кому, а ему я бы не завидовал. Обычные люди для него как статуи. Он абсолютно одинок. Те три дня, что он провел на Дрейфе, для него равны нескольким месяцем. Он за это время пересмотрел несколько десятков фильмов прочитал кучу книг. У него в очки выведены мониторы.

– Погодите, Марк, ведь как только действие транквилизатора кончится, Герберт попытается покончить с собой.

– Да, поэтому придется ему пройти через ресет. Монтажники уже наготове.

Я заплевал окурок и бросил его в траву.

– Почему Чирка с Левой до сих пор нет? Они же вылетели раньше.

– Да нет, мы вылетели практически одновременно. Чирок неважный пилот, он ведет машину далеко не в лучшем режиме. Да и с курса мог сбиться. Потому мы им и даем фору в полчаса. Я надеюсь, все будет нормально. С этой штукой, – он указал на прибор в виде очков, который теперь висел у него на груди, – не заблудишься. К тому же уже начинает светать. Им будет легче приземлиться.

Действительно вскоре раздался еле слышный рокот двигателя и свист лопастей. Авиетка промелькнула в начинающем сереть небе, сделала разворот и быстро пошла на снижение. Посадка явно была не самой удачной – машина несколько раз подпрыгнула и неуклюже ткнулась в землю, чуть не завалившись на нос. Мы побежали навстречу.

Чирок чертыхаясь слезал с пилотского кресла. При посадке ему здорово досталось:

– Блин, вира-майна, что я вам, Уточкин какой! Лоб разбил. Как там Лева, что-то он больно тихо сидел. Эй, герр Шишкин, ты в порядке?

Чирок замолк. Я подбежал вплотную и из-за его плеча увидел нелепо откинувшуюся на узком кресле фигуру Левы. Взгляд широко открытых глаз остекленел, в уголке рта запеклась струйка крови. Лицо казалось совсем мальчишеским. Когда мы сняли его с кресла, то увидели и входное отверстие. Пуля вошла в спину.

– Блин, он же меня прикрыл, можно сказать, – пробормотал Чирок.

На поляну не зажигая фар въехала фура. Марк Келнер сохранял спокойствие, и я заключил, что это было частью плана.

Из машины вскочило несколько человек. Действуя ловко и слаженно, они быстро сняли с авиеток крылья и в таком виде забросили все в кузов. Леву тоже разместили в кузове, в штатном пластиковом мешке. "Интересно, – подумал я, – сколько у них заготовлено таких мешков? Наверное, на всех нас хватило бы. Впрочем, может еще понадобятся". В кармане я нащупал граненую рубашку гранаты.

Нам были приготовлены сидения в глубине кузова, за каким-то бутафорским грузом.

Несмотря на все переживания и неопределенность будущего, я ухитрился заснуть прямо в кресле. Мне приснился Блиц, хотя лица его я и не помнил. Блиц уговаривал меня ускорить свое тело, по его образцу. Он сидел в своем инвалидном кресле, направив на меня черные стекла очков, и говорил: "Не отказывайся, парень. Я могу двигаться так быстро, что любая баба получает удовольствие. Это круче всякого вибратора. А что ты сам при этом спишь все равно, что с куклой, так это ж в сексе не главное. Главное – доставить радость партнеру. Разве я не прав?"

В этом месте меня начали трясти за плечо. Это был Марк. Я себя чувствовал крайне мерзко. Мне безумно захотелось оказаться дома, принять ванну, выпить сто грамм и лечь спать на своей койке. Потом я вспомнил свой дурацкий сон, и мне стало смешно. И еще мне почему-то показалось, что я видел его не один раз, а бессчетное количество раз подряд, и каждый раз, когда мне приходило время отвечать, Марк начинал меня трясти, но разбудить не мог, а лишь прерывал сон запускал его по второму кругу, делая пытку пробуждения бесконечной.

Я выбрался на воздух и закурил. Было еще по-утреннему прохладно, хотя солнце уже поднялось. Я повернулся к его лучам спиной и попытался согреться.

Мы находились в передвижном лагере Иноэ, причем он, очевидно, находился на новом месте и еще не был окончательно развернут. Три огромных полуприцепа стояли в рядок, кузова их были соединены. Четвертый как раз подъезжал, чтобы продолжить эту шеренгу. Зашипели гидравлические цилиндры и боковые стенки кузова начали раздвигаться, придавая помещениям дополнительный объем. Одна из сторон подстыковывалась к кузову ближайшей машины.

Поляна была оцеплена охранниками, двое стояли на крышах машин.

Мрак сдал меня на руки одному из референтов со словами:

– Вы скоро понадобитесь.

Меня проводили в уже знакомую мне японскую комнату с единственным стулом и вручили лютню, про которую было сказано, что это инструмент самого Герберта. Лютня, действительно, была чудесной во всех отношениях. Она даже не нуждалась в настройщике. Достаточно было нажать специальную кнопку и провести по всем струнам, чтобы крошечные сервомоторчики подтянули струны до нужного натяжения. Но по мне лучше не было моей старой лютни, погибшей на Дрейфе. Особенно, когда ее настраивал Чирок. К этой мне еще нужно было привыкнуть.

Мне принесли горячий завтрак, дали умыться и я постепенно пришел в некое подобие нормы. Заглянул Марк Келнер и сказал, что ресет Герберта закончен, и скоро он придет в себя достаточно, чтобы я мог с ним работать. Только теперь я окончательно понял, что меня ждет.

Иноэ вкатили в инвалидном кресле, видимо, в том самом. Он явно еще не владел собой, но смог сказать одно слово:

– Начинайте.

Марк поставил передо мной пюпитр и выложил на него нотные листы из своей черной папочки.

* * *

Ресет – это полное уничтожение памяти. Воспоминания детства и последние события, трудовые навыки и вредные привычки, первая любовь и последняя ненависть – все вычищается большой высокочастотной метлой. Все стирается, а затем восстанавливается таким, каким оно должно быть, по резервным копиям. Разумеется, восстановленная личность не может быть точной копией оригинала, иначе это просто не имело бы смысла. Если бы это было так, молодой Берг после ресета снова начал бы крушить мебель, а Герберт Иноэ – озираться в поисках подходящей веревки, чтобы на ней удавиться. После ресета человек помнит все события своей жизни, но часть из них, последний период, он помнит так, как будто это все было не с ним, как будто все это ему рассказали. Большинство сходится на том, что человек после ресета, это не тот человек, который был до него.

Но, как я уже говорил, это обычная реальность нашей жизни. Когда некто просыпается утром, обнаруживает зеркало в ванной и глядя на незнакомца в нем, догадывается, под его неодобрительным взглядом, что было бы неплохо побриться, кто проучится, что это тот же самый человек, который заснул вчера? И сильное похмелье просто делает эту картину более ясной, но сути не меняет. Когда я, Ричард Дональд Петров в двадцать лет начинаю заботиться о своей старости, то значит ли это, что старик Ричард Дональд Петров, который проживает сбережения, это тот же самый человек? Разве тот малыш, который с таким упоением строил песчаные крепости, тот ученик, который готов был провалиться сквозь землю из-за двоек, тот солдат, что промаршировал положенное время на благо империи, тот любовник, который в судороге страсти прижимал к себе плечи возлюбленной – разве все это один и тот же человек?

Так что, если не хочешь свихнуться, надо ограничиваться юридическими категориями и просто считать сидящего передо мной человека Гербертом Иноэ, несмотря на то, что вся его память была только что переписана заново, что в его теле работали донорское сердце и выращенные в колбе печень и селезенка, а в нервную систему встроено около десятка микрокомпьютеров.

Я начал свою партию.

Первым был алгоритм интуиции, тот самый, который изменил жизнь Герберта, превратив его в туза. Затем последовал листок с алгоритмом, о котором я еще не слышал. Насколько я понял, эта партитура давала ему возможность с большой скоростью усваивать информацию, как при чтении, так и на слух. Полезное свойство для бизнес-консультанта. Еще один пожелтевший листок, и герр Иноэ может дословно цитировать все, когда-либо слышанное или читанное. И, наконец, последняя новинка, уже виденный мною "Танец Кобры". Прежде чем его вводить, я отложил лютню и потянулся за сигаретами.

Когда я с сигаретой в руке направился к выходу, Марк жестом руки остановил меня:

– Курите здесь.

Я равнодушно пожал плечами, порылся в карманах в поисках зажигалки и прикурил.

– Знаете Марк, когда я закончу, мне бы хотелось кое-что вам рассказать.

– Разумеется, – Марк смотрел твердо, но озабоченно. В этот момент я знал столько же дьявольских алгоритмов, сколько и они с Иноэ. А им еще требовались мои услуги.

– Я уверен, что это покажется вам интересным.

– Возможно.

Герберт лишь опасливо глянул на меня. Он еще не отошел после ресета.

Я бросил окурок прямо на ковер, развернул Иноэ в кресле лицом от себя и снова взялся за лютню. Мне вовсе не обязательно было смотреть на его лицо, а Танец Кобры был слишком серьезной штукой, чтобы оставлять ему полный контроль над ситуацией. Я, правда, внес в алгоритм несколько упрощений, благодаря которым Герберт сможет плясать этот танец лишь минут через двадцать, но все-таки.

Я продолжил работу, глядя в затылок Иноэ, при этом Марк стоял у меня за спиной, и судя по неприятным ощущениям, глядел в затылок мне.

Когда ввод был уже закончен, я продолжал извлекать звуки левой рукой, а правую опустил в карман. Я надеялся на то, что Марк ничего не понимает в нашей музыке. Для туза держать рядом с собой программатора было бы слишком опасно. Правой рукой в кармане я отстегнул изящный замочек чеки, плотно охватил гранату, прижимая рычаг, и осторожно потянул ее. Утром, приводя себя в порядок, я привязал чеку шнурком к поясу, через дырку, проделанную в кармане. Теперь гранату удерживали от взрыва только мои пальцы лежавшие на рычаге. Я медленно опустил лютню на пол и проговорил, не оборачиваясь:

– Я готов к разговору.

– Говорите, – ответил Марк у меня за спиной.

– На мне жучок, который записывал всю вашу музыку и передавал ее по сотовой связи в место, известное только мне.

– Бито. Наш лагерь накрыт "колпаком" из глушилок. Пока вы играли ни один сигнал не мог быть послан за его пределы.

– Хорошо. Но, отправляясь сюда, я оставил досье на Иноэ с сообщением для властей, на случай моего исчезновения.

– Бито. Мы нашли ваш пакет в камере хранения.

– Я их оставил пять.

– Вира-майна! Вы осторожный ломщик, Петров. Что ж, ваш пакет доставит нам определенные хлопоты. Но мы с этим справимся. Эти карты тоже биты. У вас все?

Я медленно обернулся. Марк, как я и думал, стоял, направив ствол револьвера мне в голову. В барабане поблескивали пули, не драгоценные, а самые обычные.

– Нет, у меня не все. Вы устанете долго держать так руку.

– Продолжайте, – ответил он не дрогнув.

– Марк, он же вас закодировал. Вы же робот! Вы не хотите освободиться?

– Это не имеет значения. Я пошел на это добровольно и ни о чем не жалею. У вас все?

– А вы не боитесь попасть в Герберта рикошетом?

В его лице промелькнуло беспокойство, но он был по-прежнему тверд:

– Не боюсь. У вас все?

– Нет. У меня еще один козырь. Герберт Иноэ ведь не может погибнуть? Это ведь недопустимо? – сказал я и медленно вытащил руку с гранатой из кармана.

В глазах Марка появился панический ужас. Больше того, он выглядел полубезумно, лоб его мгновенно покрылся испариной.

Я осторожно повернулся вполоборота и взялся за ручку инвалидного кресла:

– Позовите Чирка. Герр Иноэ проводит нас до геликоптера.

Герберт поднял голову. Он был еще слаб, но голос его был твердым:

– Хорошая работа, Марк. Но сейчас нам придется их отпустить.

Марк взял себя в руки, кивнул, спрятал пистолет и отправился за Чирком.

Чирок опять с пол-оборота врубился в ситуацию, вытащил из-за пазухи драгоценный маузер и, пока нам готовили геликоптер, отлучился в обществе Марка на край поляны, откуда вскоре раздалось несколько хлопков и повалил черный дым. Только когда мы взлетели, оставив внизу Иноэ, все еще сидящего в кресле и верного Марка в окружении охраны рядом, я спросил у Чирка:

– Что это ты там учудил?

– Генератор поджег, – улыбнулся он.

– Так у них, наверняка, резервный есть.

– А я и резервный поджег!

– Блин, все равно же вся аппаратура наверняка может работать от аккумуляторов!

– Может и не вся. И потом, знаешь... Очень хотелось что-нибудь на память о себе оставить.

– Они нас и так не забудут.

Чирок помог мне извлечь чеку из кармана, отвязать ее от шнурка и снова заблокировать гранату.

Мы долетели до ближайшего крупного населенного пункта, высадились прямо на вокзальной площади, и, велев пилоту улетать к чертовой матери, побежали к вокзалу, где вскочили на первую попавшуюся электричку. Проехав несколько остановок, пересели на какой-то автобус, и так колесили почти двое суток, пока добрались до Города. По дороге мы купили новую одежду. Лишь войдя в подземку я немного успокоился. Здесь найти человека было практически невозможно.

Следующую ночь мы с Чирком провели в коллекторе отопления и, надо сказать, неплохо выспались. Я имел некоторый опыт хич-хайкерства, Чирок же вообще, можно сказать, был профессором среди клошаров. Нам предстояло так прожить не один месяц, поскольку средств к существованию у нас не было. Лютня моя погибла, но даже если бы нам удалось найти другую, я не мог и подумать о том, чтобы предложить кому-то свои программаторские услуги. Все программаторы и раньше были у Иноэ под колпаком, а теперь его внимание утроится. Нам обоим предстояло исчезнуть, сделать вид, что нас не существует. И городское дно было для этого лучшим местом. Его население как раз и состояло из призраков бывших судеб.

* * *

Я позвонил Мери-Энн с автомата, назвался именем героя одного любимого нами обоими анекдота и, когда убедился, что она поняла ситуацию, назначил встречу так, чтобы никто из слухачей не понял, о чем идет речь. Я попросил ее принести с собой ту мелочь, которая принадлежала мне и хранилась у нее. И не разбить по дороге.

Я уже выглядел довольно колоритно – в длинном, не по погоде, несвежем пальто и с трехдневной щетиной, которую вскоре должна была заменить приличная борода. Я три раза обошел вокруг кафе, и убедился, что за нами не следят. Возможно, я и ошибался, но это был такой фартовый шанс, что упускать его не стоило. Я подсел за столик и поздоровался с давней подругой. Забрав деньги, я вручил ей пакет с подробными инструкциями, где и как можно эту инфу разместить в Сети, и как сделать, чтобы она оказалась доступной всем подряд, если я не остановлю процесса через два года. За два года я надеялся разобраться. А если нет, то и хрен с ним, с человечеством.

Мери-Энн приняла все очень близко к сердцу. Она говорила:

– Блин, Док, я вижу у тебя серьезные проблемы. Если бы ты принял Учение, у тебя таких проблем бы не было. Знаешь, я поговорю с братьями, они тебе помогут.

– Не надо. Если они не увидят своей выгоды, то не захотят помогать, а тебе навредить смогут. А если увидят выгоду, то тем более не надо. Они просто сотрут меня в пыль.

– Докар, какая выгода? Если ты ни в чем не виноват, то они помогут тебе, потому что в этом их долг.

– Извини, но я не верю, что твои новые друзья захотят чем-то мне помочь, если не увидят выгоды для себя.

– Док, на самом деле все очень просто...

– Мери-Энн, – прервал ее я, – Я очень тебя люблю, и, возможно, ты самый близкий для меня человек в этом мире. Но когда ты говоришь "На самом деле все очень просто", мне в этой фразе не нравится шесть слов...

????????? Приложение к части II

[Image002]

Наши изобретатели не обходят вниманием движитель, на основе которого построен Дрейф. Он известен среди любителей экзотических роботов. Энтузиасты считают, что именно так надо передвигаться по иным планетам.

Инструкцию по сборке модели такого устройства, составленную Tom Edwards можно найти по адресу:

http://carvenjim.tripod.com/robotics/Cronological001/generation.htm

КАМИКАДЗЕ ПРЕДМЕСТЬЯ

Я обещаю кроликам, что они станут

львами... Ты увидишь, какую смелость,

какую энергию разовьет мой кролик,

когда я нарисую ему на стене райские

кущи и эдемские сады... И кто знает...

да, кто знает... а вдруг он этой массой

действительно сломает стену?.. Надо

попробовать...

Леонид Андреев. "Дневник Сатаны".

Больше месяца мы прожили с бездомными, ночуя по чердакам, подвалам и отопительным коллекторам. Однажды, чудом избежав полицейской облавы, мы решили, что риск слишком велик. Мы сняли частным порядком комнатку у одной смирной старушки, и прожили там почти полгода, выходя на улицу только за продуктами. Сначала я просто отдыхал и отсыпался, потом мы оба начали маяться от безделья и первых симптомов клаустрофобии. К тому же деньги таяли слишком быстро. Мы перепробовали еще кое-какие варианты, но в конце концов обосновались в Блоке.

Блок – это огромное заброшенное здание, частично конторского, частично промышленного типа. Оно стоит на самом краю Пустоши, обширной территории, некогда занятой заводами и фабриками, но уже много лет покинутой своими хозяевами и постепенно превращающейся в руины. У Пустоши было единственное преимущество: туда боялась заходить даже полиция. И жили там те, кого это преимущество привлекало. Заходить вглубь Пустоши было смертельно опасно даже для самых отчаянных, но мы-то жили на ее окраине, и вылазки делали в другую сторону, в цивилизованные кварталы.

Там, в Блоке, совершенно без нашего участия, и началась история, развязка которой позволила шестерням моей судьбы провернуться еще на один щелчок.

1.

Любимчик Жека покинул Блок в пять тридцать утра. Опаловый колпак, заменяющий Городу небо, только начал менять оттенок с грязно-бордового на молочно-голубоватый. Это означало утро нового дня.

Спал Любимчик сегодня только полтора часа, зарывшись в тряпки на тюфяке старухи ведуньи, но походка его была легкой и упругой, и смотрел он по сторонам ясным взглядом человека, имеющего цель и уверенного в ее достижении. Трущобы, на которые падал его взгляд, не портили ему настроения. Он привык к этому пейзажу за свою недолгую жизнь. Любимчик Жека вырос в этих руинах. Лет пятнадцать назад он был одним из беспризорников, таким же, как те, что следили сейчас за ним из темных проемов. С освещенной бледным утренним светом улицы они оставались невидимы, но он знал, что за ним следят и получал этому подтверждения. Хрустнувший в глубине заброшенного цеха осколок стекла, шевельнувшаяся тень среди менее плотной тьмы, дрогнувшие веки у спящего на куче щебня пьяного оборванца – все это были для него ясные знаки, как следы зверя в джунглях для опытного охотника. Или для хищника. Жека видел, что Пустошь, как и во времена его детства, затаилась в ожидании. Любой забредший сюда чужак легко мог превратиться в добычу, если не смог бы за себя постоять. Желанным трофеем здесь были не только деньги и ценные вещи, но даже и любая одежда, достаточно приличная, чтобы в ней можно было бы выйти в более благопристойные кварталы. Любимчик был одет не только прилично, но даже и щеголевато. Но он не был легкой добычей и, к тому же, не был здесь чужаком. Его узнавали.

Оборванец, казавшийся то ли мертвым, то ли мертвецки пьяным, поднял голову и проводил пустым взглядом Любимчика до угла. Лишь затем он снова откинул голову, прикрыл глаза и замер неподвижной кучей тряпья.

Пройдя в редеющих сумерках еще пару кварталов, Любимчик увидел старого нищего, сидящего на ящике, привалившись к стене. Видно было, что старик ждал гостя – он сидел, глядя на тот угол, из-за которого Жека появился. Но в следующий же миг он опустил лицо и замер, неподвижный, как камень. Можно было подумать, что он смотрит на жестянку с медяками у своих ног. Остановившись перед ним, Любимчик выдержал паузу, как это требовалось при обращении к старшим, и лишь затем поздоровался:

– Чтоб ты жил, Валун.

– Живи тоже, Любимчик, – ответил старик, не поднимая головы, потом помолчал и добавил, – рано не спишь сегодня.

– Иду проведать девочек, Валун. Они еще работают. Сегодня длинная ночь.

– Да, длинная ночь, большие игры, немного монет крысам, как я. Но ты идешь не из дома. Твой дом в другой стороне.

– Ты прав, Валун, мой дом в другой стороне. У меня были дела в Блоке.

– Хорошо, не пытаешься обмануть.

Жека почтительно молчал.

– Как твой биз, Любимчик?

– Мой биз живет, батя.

– Ты давно не приводил мне новых девочек.

– Мне хватает тех, что есть, Валун.

– Марго исчезла, Устрица заразилась, а крошка Лили раскрасила кровью своих вен камни Пустоши.

– Крошка Лили все равно была еще слишком мала для игры.

– Твой биз болеет, парень, – нищий вскинул голову и посмотрел Любимчику прямо в глаза. Взгляд его был, как осколок льда.

Жека выдержал этот взгляд. Он не испытал не только страха, но даже легкого беспокойства. Его лицо, смазливое и еще молодое, но уже заметно поношенное, лицо сутенера, оставалось спокойно, как и его душа. Он с удивлением обнаружил, что не испытывает к Валуну ни обычного восхищения ученика, ни столь же обычного парализующего страха. "Наверное, я стал взрослым", – подумал он, успокаивая себя. И все же, в глубине души, эта внезапная перемена в себе пугала его даже больше, чем привычный панический ужас перед батей.

– А ты изменился, парень, – проговорил Валун, все так же глядя ему в глаза.

– Я в порядке, батя.

Старик еще некоторое время неотрывно смотрел в глаза Любимчика, потом вдруг уронил голову, как бы вспомнив о своих медяках, и бросил:

– Через неделю!

Жека спокойно воспринял назначенный срок.

– Чтоб ты жил, Валун.

– Живи тоже, парень.

Любимчик двинулся дальше, постепенно выбираясь из диких пространств Пустоши и приближаясь к местам, где располагались действующие еще фабрики и жмущиеся к ним рабочие предместья. Два мира плавно переходили один в другой. В одном мире рыхлой массой лежал нижний пласт социума: разнорабочие, гостарбайтеры, инвалиды, те, кто мог сводить концы с концами и платить убогие налоги, мог предъявить патрулю документы и ответить на его вопросы. В другом мире невидимой россыпью таились те, кому общество отказывало в праве на существование, те, кого в честь места их обитания иногда называли "пустынниками". Чистые горожане говорили о них языком романтических легенд, в которых грязь и мерзость выглядела возвышенно и загадочно, либо языком страшилок, в которых кошмары действительности были приуменьшены и обретали некий смысл. Жители предместий знали о Пустоши побольше. Они говорили о пустынниках с превосходством обывателя, но для многих из них Пустошь была последним приютом, если, спасите Боги, случится потерять работу или вдруг подведет какая-нибудь важная деталь в собственном теле. Она была и последним шансом, если тянуть унылую лямку станет невмоготу. Иные из работяг, особенно подвыпив, любили говорить о своей дружбе с героями Пустоши: Косым, Сколом, а то и самим Валуном. Но все эти разговоры были пустым трепом, хотя бы потому, что на Пустоши не знали слова "дружба".

Четкой границы между рабочими кварталами и Пустошью не было, но если бы кто-то взялся ее провести, бар "Коврига" с Жестяной улицы оказался бы точно на ней.

Над входом еще можно было разглядеть изображение античной колесницы, запряженной четверкой лошадей, из чего явствовало, что когда-то бар носил другое название. Но окрестных жителей больше устраивало нынешнее. В этом месте Пустошь общалась с предместьем, заключая сделки, предлагая недорого запретные развлечения, сбывая краденное и планируя набеги во внешний мир.

Выйдя на Жестяную улицу из закоулков между гаражами и сараями Любимчик обнаружил, что, несмотря на неурочный час, он здесь не один. Да они и не таились. Семь теней в утреннем сумраке развернулись, перегораживая проход. Один вышел вперед, держа у плеча самодельную биту, выструганную из ножки стола:

– Что ночью гуляешь, фраер?

Они даже не пытались его окружить. Это не была засада, это не были грабители. Обычная шпана, нанюхавшаяся "белой сажи" – вытяжки из суставной смазки. Юность предместья.

Жека поднял руку и в пальцах его оказалась зажатая в щепоть отточенная по краям монета. Еще три таких же он прижимал двумя пальцами к ладони.

– Уже утро, бэби! – неуловимое движение кисти, и монета, коротко свистнув, вонзилась в твердое дерево биты. В руке у Любимчика осталось еще три, и она из них уже была готова к новому броску.

– Вира-майна... – прошептал старший, трезвея на глазах, – Да это никак Любимчик... Чтоб ты жил, Любимчик Жека!

– Чтоб ты жил, Любимчик Жека! – эхом повторили остальные.

– Кто такие?

– Мы? – переспросил главарь, – Я Шпуля. Акира Шпуля. А это мои "Ткачи".

Любимчик был ему почти ровесником, но из глаз его ясно смотрела смерь. Жутко было называть себя перед этими смертельно спокойным парнем, страшно было брать на себя ответственность за всю команду, но только так можно было стать главарем. И только так можно было им остаться.

– Писку приводи, – проговорил Жека негромко.

– А? Да, сейчас! – Шпуля не без труда выковырял отточенную монету из дерева и протянул ее сутенеру, – Ты прости нас, Любимчик Жека, за глупость.

Любимчик оглядел притихшую компанию и вынес вердикт:

– За глупость с вас по десятке.

Шпана судорожно зашарила по карманам.

Когда Жека, милостиво приняв дань, удалился в направлении "Ковриги", Шпуля вздохнул с облегчением и полез за сигаретами.

– Блин, пить охота. У кого-нибудь вода есть?

Ему подали пластиковую бутыль с мутноватой водой. "Ткачи" знали, что после "белой сажи" всегда мучает жажда. Самый молодой спросил:

– А кто это?

– Ты что, Сопля, это же Любимчик Жека, шмаровоз. Он пустынник.

– Вира-майна, – повторил Сопля, впервые видевший обитателя Пустоши так близко, – Вот бы научиться так монеты кидать.

Он вытащил из кармана монету и попытался крутить ее между пальцами, но нетвердые после стимулятора руки его подвели. Монета выскользнула, и пытаясь ее поднять, Сопля уронил и арматурный прут, который держал зажатым под мышкой. "Ткачи" заржали.

– Зачем тебе? – спросил долговязый подросток, когда смех затих.

– А то не знаешь, Фитиль? Я бы Костолома "Плутона" замочил. Ка-а-ак зафигачил бы ему прямо в глаз. Или в брюхо. Он же моего брательника изувечил.

– К Костолому у каждого из нас счетик есть. Доберемся мы до него, зуб дам, доберемся. Потому что мы ткачи, – на последнем слове Шпуля возвысил голос, и все, вскинув кулаки, хором гаркнули:

– Вау!!!

– А "Плутоны" лохи. Они бы здесь все остались, потому что пустынников даже в лицо не знают. Потому и боятся на промысел ходить. Гуляют на деньги своих мамочек. Лохи.

– Как он так писку метнул... – не мог успокоиться Сопля, правда упражняться больше не пробовал.

– В эту школу, Сопля, без экзаменов берут. Только поздновато тебе туда идти. На Пустоши, знаешь как, берут десять малышей, совсем мелких и велят, к примеру, монеты в цель кидать. Кто хуже кидает – того на фарш. И так пока один не останется.

– Врешь ты все, бугор, – с одобрением сказал долговязый Фитиль.

– Вру – не вру, а правды никто не знает, – по-взрослому рассудительно завернул Шпуля, – у каждого пустынника, говорят, три таких фокуса есть. Первый – пацанов, вроде нас, пугать. Второй для серьезной драки. А третий на самый крайний случай. И у кого какие фокусы никто, кроме паханов не знает. А может и врут все.

Он опять приложился к бутыли и передал ее по кругу:

– Хорошо, денег хватило, а то бы на счетчик поставил. Ладно, по хатам пора.

* * *

Снаружи уже уверенно вступило в свои права утро, в "Ковриге" же царил вечный вечер. Посетителей почти не было. Из девочек тоже остались только самые стойкие. Роза, Лягушонок и Лань сидели за дальним столиком, поглядывая на пару угрюмых парней, занятых серьезной беседой. Был шанс, что покончив с делами ребята захотят развлечься.