Текст книги "Московские легенды. По заветной дороге российской истории"

Автор книги: Владимир Муравьев

В 1930 году был создан специализированный цветоводческий колхоз имени И. В. Сталина. Главной его задачей стало снабжение посадочным материалом скверов и парков Москвы.

Ростокинский цветоводческий колхоз стал одним из крупнейших в СССР хозяйств этого направления. С открытием в 1939 году Всесоюзной сельскохозяйственной выставки он не только выполнял заказы по ее озеленению, но занял почетное место среди ее участников в павильоне «Цветоводство».

Ростокино превращалось в город медленно, но неуклонно.

В 1929 году в Ростокине уже было 4 улицы и 5 переулков. Большинство из них носили названия села: Большая Ростокинская улица, Правая и Левая Ростокинские улицы, 1-й – 5-й Ростокинские переулки, Ростокинский проезд, и лишь одна улица выпадала из этого ряда – улица Текстильщиков (ныне Сельскохозяйственная улица). Большая Ростокинская улица теперь – часть проспекта Мира, другие Ростокинские улицы и переулки застроены новыми кварталами.

В 1935 году Ростокино было официально включено в черту города. Но и после этого еще долгие годы оно сохраняло свои поселковый вид. Лишь в послевоенное время его стали застраивать типовыми жилыми домами. Теперь Ростокино – типичный район массовой жилой застройки.

До сих пор среди москвичей помнится легендарная личность XVIII века – знаменитая разбойница Танька Ростокинская, обитавшая в Ростокине.

Вообще Троицкая дорога издавна и чуть ли не до последних десятилетий XIX века считалась опасной, во многих местах при крутых спусках, переправах, в лесистых захолустьях, в удалении от ямских станций возле разных выселков, слободок путников подстерегали лихие люди – разбойники: местные жители, которые днем пахали, а с темнотой, как говорится в пословице, собирали урожай, где не сеяли.

Троицких разбойников опасались даже цари: в 1613 году избранный на царство Михаил Федорович Романов на пути из Костромы в Москву, вместо того чтобы поспешить занять царский престол, вынужден был из-за «воровства» на дороге отсиживаться в Троицком монастыре и ожидать, пока пришлют из Москвы войско для его охраны.

В том же году большой отряд казаков, занимавшихся разбоем на Троицкой дороге, послал из Ростокина гонцов к новоизбранному царю Михаилу Федоровичу, сообщая, что они-де готовы покончить с разбоем и идти на службу к государю. Царь послал в Ростокино своих людей с наказом переписать казаков, но те решительно этому воспротивились, заявив, что «атаманы ведают сами, сколько у кого в их станицах казаков». После чего принялись самовольно ставить на Троицкой дороге – от Ростокина до Москвы – засады-«сторожи». Во втором послании к царю казаки перешли к прямым угрозам, требуя предоставить им «торг». Надо полагать, они не собирались чем-либо торговать, а лишь желали получать часть прибыли от торговли, то есть заняться, по современной терминологии, рэкетом на законном основании, с царского дозволения. В случае отказа, сообщали казаки, они «учнут воевать». Михаил сумел как-то «договориться» с казаками, но перевел их из дальнего Ростокина поближе, к Донскому монастырю.

Троицкая дорога оставалась опасной и в последующее время. В середине XIX века М. Е. Салтыков-Щедрин в «Пошехонской старине» писал: «Под Троицей, того гляди, чемоданы отрежут, а под Рахмановым и вовсе, пожалуй, ограбят. Там, сказывают, под мостом целая шайка поджидает проезжих. Долго ли до греха!»

Государственные чиновники и богатые люди ездили с охраной, у богомольцев же бедняков была охранительная молитва, неведомо кем составленная, но всеми знаемая: «Святая великомученица Варвара, избави меня от напрасныя смерти, от часа ночного обстоянного, всякого обуревания и навета, и обстояния, избавь и спаси на пути-дороге, и на постое, и на ходу».

В первой половине XVIII века в Москве славился своими грабежами и мошенничествами Иван Осипов, по прозвищу Ванька Каин. За свою короткую, но бурную жизнь он побывал и вором, и атаманом, и благонамеренным московским обывателем, и «доносителем» в полиции, а кончил жизнь на каторге в Сибири. По Москве ходило много рассказов о воровских делах Ваньки Каина, о его хитрости и удачливости. Он стал героем первого русского детектива – «История славного вора, разбойника и бывшего московского сыщика Ваньки Каина со всеми его обстоятельствами, разными любимыми песнями и портретом», написанного Матвеем Комаровым и впервые изданного в 1779 году. Эта книга многократно переиздавалась в XVIII и XIX веках. Предания о знаменитом воре и после выхода книги пополнялись новыми сюжетами. В XIX веке Ванька Каин становится уже легендарным персонажем, имеющим мало общего со своим действительным прообразом. Про его воровские подвиги пелись песни. Предание утверждает, что многие из них сочинены были им самим. Среди его песен называли знаменитую, использованную А. С. Пушкиным в «Дубровском»: «Не шуми, мати, зеленая дубровушка…» Любовь вполне приличных людей к этим «блатным», как назвали бы их теперь, песням в XVIII веке была такой же, как и сейчас. Профессор П. А. Бессонов, публикуя в 1872 году «Песни Ваньки Каина», в комментариях пишет: «Не можем забыть впечатлений нашей ранней молодости, как старик Д. Н. С-в, человек в высокой степени почтенный, лучших сфер нашего общества, семейный, литературный, богатый певал нам эту „Каинову“ песню одушевленным и растроганным голосом, с пылавшими взорами… Мы и после встречали то же самое чувство, и глубину взволнованной души, и безотрадную грусть, и некоторую восторженность напева от многих других: многие вовсе не знали при этом действительного Каина, как знаем его теперь по документам, все одинаково знали и сознавали творческого (то есть не настоящего, а сотворенного легендой. – В. М.)».

Легенды о благородных разбойниках так же живучи, как и о добрых справедливых правителях.

^{И. И. Нивинский. Река Яуза. Офорт 1918 г.}

Именно потребность общества в таких легендах помогла сохранить имя Таньки Ростокинской, грабившей со своей шайкой проезжих на Троицкой дороге. Она – современница Каина, предание даже называет ее его любовницей. Другое же предание утверждает, что она была так сильна, крупна и безобразна, что «никого не могла пленить» и осталась девицей. Танька родилась и выросла в Ростокине, еще в XIX веке показывали «Танькину рощу» и «Танькину березу», под которой собирались ее сотоварищи. Она держала в страхе и местных жителей, и проезжих.

Основное время, на которое приходится наиболее яркая часть воровской деятельности Таньки Ростокинской, как и Ваньки Каина, – это царствование Елизаветы Петровны, тогда же они были пойманы и наказаны. Конец XVIII – первая половина XIX века – расцвет преданий о них и их романтизации.

В частности, предания о «девице-разбойнице» и ее разбойниках, скрывавшихся в лесах Ростокина, отразились в повести Н. М. Карамзина «Наталья – боярская дочь»: «…через несколько минут выехали они на узкую равнину, где стоял маленький домик, обнесенный высоким забором. Навстречу к ним вышли пять или шесть с пуками зажженной лучины и вооруженные длинными ножами, которые висели у них на кушаках. Старушка няня, видя сие дикое, уединенное жилище посреди непроходимого леса, видя сих вооруженных людей и приметив на лицах их нечто суровое и свирепое, пришла в ужас, сплеснула руками и закричала: „Ахти! Мы погибли! Мы в руках у разбойников!“» Но потом оказалось, что старушка ошиблась. Этот мотив появился в повести Карамзина несомненно под влиянием преданий и рассказов о Таньке Ростокинской, которые писатель слышал от местных жителей, поскольку в этих местах он тогда жил на даче.

Две песни о Таньке Ростокинской пелись и во второй половине XIX века. Эти две баллады приведены в 9-м выпуске «Песен, собранных П. В. Киреевским». Одна из них повествует о том, как под кудрявою березою «сидела тут разбойников станица» и держала совет. Вторая – рассказ Таньки Ростокинской о своей жизни перед тем, как ее должны казнить.

 
Загуляла я, красна девица, загуляла
С удалыми, с добрыми молодцами,
С теми ли молодцами – со ворами.
Не много я, красна девица, гуляла:
Гуляла красна девица тридцать шесть лет.
Была-то я, красна девица, атаманом
И славным и преславным есаулом.
Стояла я, красна девица, при дороге,
Со вострым я со ножичком булатным:
Ни конному, ни пешему нет проезда.
Не много я, красна девица, душ губила:
Погубила я, красна девица, двадцать тысяч,
А старого и малого в счет не клала.
 

Далее в песне рассказывается о том, как закончилась ее разбойная жизнь: однажды гуляла она «в славном Петровском кружале» – в кабаке возле Петровских ворот, а пила она крепко, почему имела даже прозвище Татьяна-пьяна.

 
Не глядя я рублевички вынимала,
За стоичку без счету подавала,
Атамановы поступочки показала.
Уж тут меня, девицу, признали:
По имени красну девицу называли,
По отчеству меня величали;
Назад руки красной девице завязали,
Повели меня, красну девицу, во полицию.
«Судите, судьи, меня поскорее,
Раскладывайте огня на соломе,
Вы жгите мое белое тело,
После огня мне голову рубите…»
 

В 1840 году В.Г Белинский, перечисляя наиболее популярные лубочные издания, читаемые народом, на первое место ставит сочинение «Танька, разбойница ростокинская, или Царские терема. Историческая повесть в 3-х частях» автора, выступившего под псевдонимом Сергей …кий. В перечне критика она опережает даже знаменитую «Повесть о приключениях английского милорда Георга».

Автором «Таньки, разбойницы ростокинской», изданной в 1834 году, был С. М. Любецкий, тогда студент Московского университета, впоследствии известный историк, автор многих книг по истории Москвы (на которые и мы в настоящем повествовании часто ссылаемся). Однако Любецкий обычно не упоминал эту повесть среди своих сочинений, вероятно, из-за того, что она была причислена авторитетным критиком к лубочной литературе, то есть к тому виду литературы, который среди «образованной публики» считалось хорошим тоном презирать.

Однако повесть С. М. Любецкого «Танька, разбойница ростокинская» обладала и некоторыми достоинствами. Профессор Л. А. Бессонов в комментариях к народным песням о разбойниках писал три десятилетия спустя после выхода повести в свет, что ее автор «из ходячих преданий составил целый роман или историческую повесть» и что эта «книга, конечно, не по историчности, а по умению сгруппировать для рассказа несколько народных данных, с удовольствием читаемая доселе».

Со временем содержание преданий позабылось, но имя Таньки Ростокинской помнится как романтический эпизод истории ныне отнюдь не романтичного московского рабочего района.

Возвышенность за Ростокиным называлась Поклонной горой, отсюда при подъезде к Москве уже были видны золотые купола московских церквей.

Дачная Яуза

^{Усадьба Леоново. Гравюра 1806 г.}

Что такое дача

Ростокину не суждено было стать дачной местностью, но места выше по течению Яузы стали дачнымиочень давно – в конце XVIII – начале XIX века.

В начале лета 1803 года, в ту самую пору, когда от городской жары и пыли следовало бы уехать в сельскую свежесть и прохладу, туда, где плещет светлыми струями речка в зеленых берегах, где роща манит под сень своих дерев, Николай Михайлович Карамзин по ряду обстоятельств вынужден был оставаться в Москве.

Его огорчала вынужденная задержка, он любил летнюю жизнь в сельской местности и, уж коли нельзя туда уехать, решил помечтать, поразмышлять о ней – и принялся за сочинение статьи на эту тему.

Николай Михайлович представил себя 62-летним старцем – по тем временам возраст, считавшийся весьма преклонным, не то что ныне, и с высоты этого умудренного знанием и опытом возраста повел рассказ о нынешних и прошлых временах.

Свое повествование Карамзин назвал «Записки старого московского жителя».

«Эмилия уехала в деревню, – элегически начинает рассказ старый московский житель, – и бостон наш расстроился; на булеваренет ни души, ибо время неблагоприятно для гулянья: куда же мне деваться и что делать? От скуки всего лучше писать; в таком случае перо служит отводомее и передает всю скуку автора читателям. Какое мне до них дело! всякий о себе думай… К тому же мне стукнуло 62 года, и я жил не с завязанными глазами в свете: сколько важных наблюдений могу сообщить любопытным, не хуже того славного эфемера, который, родясь на восходе солнца, видит себя в глубокой старости при его захождении, и с красноречием доктора Франклина (автора сей остроумной басни) ( Франклин Бенджамин —американский писатель-просветитель XVIII века. – В. М.) рассказывает юнейшим эфемерам о великих переменах света, замеченных им в течение столь долгого времени, то есть в 15 или 16 часов! Боже мой! сколько сделалось перемен на моих глазах! Красавицы подурнели, веселые женщины стали унылыми; в руках, которые прежде так мило играли опахалом и в легком вальсе обнимали счастливых зефиров, вижу теперь четки или карты…»

Но вдруг Карамзин услышал под окном женский голос, вопрошавший: «Господин! господин! не надобно ли вам цветов?»

«Этот голос, – продолжает Карамзин, – прервав нить идей моих, мог бы чрезмерно рассердить меня, если бы он был не женский; но я, по старой привычке, все еще не умею сердиться на женщин… Смотрю и вижу сельскую невинность, которая, остановясь перед окном моего низенького домика, показывает мне букет свежих ландышей. Встаю с кресел, как молодой человек (ибо у меня еще нет подагры), даю деньги, беру цветы, нюхаю их и снова ищу в голове мыслей… Но чего лучше? этот букет может быть темою… Без сомнения!.. Задумываюсь на минуту и восклицаю: „Слава нынешнему просвещению и великим успехам его в Москве белокаменной!“»

И далее Карамзин начинает развивать свою любимую идею о благодетельном влиянии просвещенияна общество и на исторические судьбы человечества.

«Так на моей памяти образовалась в нашей столице сия новая отрасль торговли; на моей памяти стали продавать здесь ландыши. Если докажут мне, что в шестидесятых годах хотя один сельский букет был куплен на московской улице, то соглашусь бросить перо свое в первый огонь, который разведу осенью в моем камине… Из чего мы, философы, заключаем, что московские жители просветились, ибо любовь к сельским цветам есть любовь к натуре, а любовь к натуре предполагает вкус нежный: утонченный искусством. Как первые приемы философии склоняют людей к вольнодумству, а дальнейшее употребление сего драгоценного эликсира снова обращает их к вере предков, так первые шаги общежития удаляют человека от натуры, а дальнейшие снова приводят к ней».

Карамзин напоминает о том, что старинные русские бояре не испытывали желания наслаждаться природой, любоваться сельскими ландшафтами и вообще считали возможным жить лишь в городе, что еще в середине XVIII века «богатому русскому дворянину казалось стыдно выехать из столицы и жить в деревне». Далее он переходит к современной ему эпохе – концу XVIII – первым годам XIX века. «Какая разница с нынешним временем, когда Москва совершенно пустеет летом; когда всякий дворянин, насытившись в зиму городскими удовольствиями, при начале весны спешит в село слышать первый голос жаворонка или соловья! А кто должен остаться в Москве, тот желает, по крайней мере, переселиться за город; число сельских домиков в окрестностях ее год от году умножается, их занимают не только дворяне, но и купцы. Мне случилось в одной подмосковной деревне видеть крестьянский сарай, обращенный в комнату с диванами; тут в хорошее время года живет довольно богатый купец с своим семейством. В городе у него каменный дом и большой сад, но он говорит: „Что может сравниться летом с приятностью сельской жизни?“ Еще не так давно я бродил уединенно по живописным окрестностям Москвы и думал с сожалением: „Какие места! и никто не наслаждается ими!“ – а теперь везде нахожу общество!»

Статья Н. М. Карамзина «Записки старого московского жителя» – первый в русской печати опыт исторического, психологического и нравственного или, употребляя объединяющий в себе все эти понятия термин карамзинских времен, философскогоисследования появившегося тогда нового явления в московском быту, впоследствии получившее название летней дачной жизни.

Во времена Карамзина слова «дача» и «дачник» еще не употреблялись в том смысле, какой они получили позже и имеют сейчас. Дачейназывался участок земли, подаренный кому-либо кем-либо (обычно это бывало царское дарение казенных земель), а «дачниками»называли обоих действующих лиц этого акта: дарителяземельного участка и одновременно получившегоэтот дар. В таком двойном значении слово «дачник» зафиксировано в словаре В. И. Даля. Дачниками же в нынешнем значении этого слова, то есть живущих на даче, при Карамзине называли описательно – летними обитателями деревень.

Слово «дача» как название летнего загородного отдыха получило распространение в конце 1820-х годов. А. С. Пушкин употребляет его как новое, характерное словцо в набросках двух неосуществленных романов из современной светской жизни. Причем в обоих случаях в первой же фразе: «Гости съезжались на дачу» и «Мы проводили вечер на даче».

В пушкинские времена выезд летом на дачу считался и новинкой и принадлежностью преимущественно дворянской жизни.

Некоторая вольность общения, большая по сравнению с салонной, городской, допускавшаяся среди дачников, вызывала осуждение новых богачей-промышленников из купечества. Н. П. Вишняков – московский купец пишет в своей книге воспоминаний «Из купеческой жизни» про 1830-е годы: «На даче мы никогда не жили. Дачи в то время были новшеством, принятым только в кругу очень богатых и эмансипированных купцов…» По своим средствам Вишняковы считались в Москве в числе «богатых» и могли позволить себе не только нанять, но и приобрести дачу, так что главная причина заключалась в том, что семья еще не была в достаточной степени «эмансипированной». Молодое поколение Вишняковых в 1840-е годы уже имело дачи, но старики продолжали относиться к ним с предубеждением, правда, объясняя его неудобствами дачной жизни. «Моя мать, – пишет Н. П. Вишняков, – выросшая в городе, никогда не любила дачной жизни, и впоследствии, когда ей приходилось гостить у кого-нибудь из сыновей, делала это исключительно „из чести“, чтоб сделать им удовольствие, и ограничивала обыкновенно свое пребывание коротким промежутком времени. Как истую горожанку ее не пленяли ни перспективы полей и лесов, ни благоухание трав, ни прелесть летнего вечера: она тотчас находила, что „сыро“, и удалялась в комнаты. Ее крайне беспокоили комары, мошки и пауки; пыльной деревенской дороге она без всякого сравнения предпочитала чистенькие дорожки своего сада, твердо утрамбованные и посыпанные красным воробьевским песком».

Дальнейшее развитие дачной истории Подмосковья описывает К. А. Полевой в очерке «Москва в середине 1840-х годов»: «До французов иметь дачу казалось недосягаемым блаженством богатства, и того почли бы беспутным мотом, кто вздумал бы завести себе дачу; полагали, что только Шереметевы, Голицыны и подобные им бояре могут иметь загородные дома. Теперь, напротив, учители, чиновники, небогатые купцы – все имеют дачи или нанимают их на лето. Богачи помещаются наряду с ними: не у многих есть свои богатые дачи, да и то большей частью приобретенные случайно; живут все очень скромно, по крайней мере без всякой пышности и чванства. Этот новый, прекрасный и здоровый обычай наделил окрестности Москвы множеством прекрасных загородных домов и домиков, и из них-то образовались целые предместья в Сокольниках, на Бутырках, в Петровском. Кроме того, повсюду рассеяны дачи, и в летнее время многие семейства живут даже в крестьянских домах, по ближним деревням».

Во второй половине XIX века летнее пребывание на даче стало необходимой частью жизни всех москвичей, имеющих достаток для ее найма. Слова «дача», «дачная жизнь», «дачник», «дачница» вошли в обиходную речь в своем новом значении, совершенно вытеснив старое, которое напрочь забылось. Тогда же определились и все как положительные, так и отрицательные, как поэтические, трогательные, так и смешные стороны дачной жизни, появились почти терминологические выражения «дачный роман», «дачное знакомство», «дачный муж». В 1877 году С. И. Любецкий издал путеводитель по окрестностям Москвы, назначение которого обозначил на обложке: «для выбора дач и гуляний».Это было одно из первых, может быть, даже первое издание такого рода. Любецкий открывает книгу теоретической – «философской» – главой «Общий взгляд на дачи и дачную жизнь».

«Что нужно для дач? – вопрошает Любецкий и отвечает: – Чистый воздух, проточная, свежая вода, сухая почва земли, обилие леса… Что дачи полезны в гигиеническом отношении, всякому известно, и по теории и по практике; но требования от дачной жизни не у всех одинаковы: некоторые переезжают на дачи, как в лечебницу, для поправления здоровья, чтоб жить лицом к лицу с природой, им нужен воздух, лес, в котором бы можно было отдохнуть сладко-дремотно, под обмахиванием древесных ветвей; а другие едут на дачи для удовольствия, третьи для каких-нибудь видов… Иным нужен не отдых на дачах, но балы, концерты, фейерверки и изысканный туалет (вериги своего рода)…»

В яркой картине изображает Любецкий возникшую с модой на дачное времяпрепровождение и ставшую вечной проблему найма дачи.

«Лишь только месяц март (бокогрей) начнет принимать в свое распоряжение природу, все газеты наполняются объявлениями, зазывными приглашениями на дачную жизнь в разных близких и дальних загородных областях, окружающих столицу. Еще лед затягивает лужи тонким слоем, снежные мотыльки кружатся в воздушном океане, еще густые туманы, будто прозрачным газом, обволакивают природу, еще многие горожане прогуливаются по московским тротуарам, укутанные в пушистые меха и обутые в камчадальские сапоги, а мысли о найме дач уже теснятся в их воображении…»

В конце XIX – начале XX века возникает много специально дачных поселков, массовое строительство дач вызвало к жизни оригинальный архитектурный стиль – дачную архитектуру – самую невероятную и смелую эклектику. Тогда часто по отношению к таким дачам говорили: «дача-игрушка».

В художественной литературе конца XIX – начала XX века тема дачной жизни занимает довольно заметное место, ее затрагивают и крупные писатели, такие как А. П. Чехов, И. А. Бунин, М. А. Булгаков, и безвестные газетные юмористы.

Революция во многом изменила бытовую жизнь в России, из нее навсегда ушли многие обычаи и явления, но как только стихли революционные бури, вернулась «оставшаяся от старого мира» дачная жизнь. В чем-то она походила на прежнюю, в чем-то от нее отличалась…

В 1925 году в путеводителе «Вдоль Ярославской железной дороги» мемуарист и краевед Н. М. Щапов подводит как бы итог 150-летнего (принимая во внимание указание Н. М. Карамзина на его начало) развития явления, называемого русской дачной жизнью:

«Дачная жизнь в России представляет оригинальное явление, не повторяющееся в таком виде в других странах. За границей городской житель живет или в городе постоянно, или, имея свободное время, покидает его ежегодно, для отдыха или разнообразия на некоторое время совсем, отправляясь на житье в свое имение, в свою виллу, на курорт или в деревню – смотря по возможности и желанию. В больших городах России стал обычным другой порядок: городской житель переселяется с семьей за город, посещая отсюда город ежедневно по своим делам».

Конечно, двадцатыми – тридцатыми годами история подмосковной дачной жизни не кончается, дачи продолжали существовать и существуют до сих пор. Но это явление московского быта приобрело новый облик, и иным стал современный тип дачника, вернее, типы, ибо дачники бывают разные: дачником называет себя обитатель двухэтажного особняка, окруженного гектарами леса, и владелец хибары на шести сотках садово-огородного участка. Мы не будем здесь рассматривать современный период: дачная история мест, о которых идет речь в этой книге, завершилась еще в предвоенные годы, так как они перестали быть дачными местами, войдя в черту города.

Вернемся к непосредственной теме нашего повествования – к Троицкой дороге и к Ростокину, о котором говорилось в предыдущей главе.

Конечно, оживленная проезжая дорога – не лучшее место для летнего дачного отдыха. Поэтому в самом Ростокине настоящих дачников практически никогда не было. Но его окрестности занимают почетное место в истории подмосковной дачной жизни, потому что именно здесь, на берегах Яузы, появились первые в России представители и энтузиасты этой жизни.

Свои наблюдения над летними обитателями деревень Николай Михайлович Карамзин делал в деревнях по Яузе. Эти места идеально подходили для дачной жизни: близко от города, так что при необходимости легко было добраться до Москвы, окрестная природа сохранилась в своей первобытной прелести лучше, чем где бы то ни было в Подмосковье, так как и Сокольнические леса и Лосино-Погонный остров весь XVIII век оставались царскими заповедными угодьями, защищенными от промышленного строительства… И даже позже, когда промышленность вторглась в сельскую тишину, обезображивая и уничтожая природу на отдельных участках, район оставался традиционно дачным вплоть до двадцатых годов нашего века.