Текст книги "Московские легенды. По заветной дороге российской истории"

Автор книги: Владимир Муравьев

сообщить о нарушении

Текущая страница: 27 (всего у книги 65 страниц) [доступный отрывок для чтения: 27 страниц]

Сретенский монастырь

^{Сретенский монастырь. Руины храма Сретения ХV в. Фотография 1928 г.}

Левую сторону Большой Лубянки от Кисельного переулка до Рождественского бульвара занимает территория Сретенского монастыря. Вероятно, в давние времена именно в этих границах он и был заложен. Но с течением времени отдельные небольшие участки по краям владения по тем или иным обстоятельствам отходили к другим владельцам.

Так, в середине XVIII века угловой с Большим Кисельным переулком участок, ныне домовладение № 15, значится принадлежащим купцу Осипу Федорову.

Домовладение № 17 во вторую половину XVIII века последовательно принадлежало купеческим семьям Блохина, Крапивина, затем перешло к регистратору московской губернской канцелярии Матвею Дьяченкову. В середине XIX века участок выкупает монастырь. Находящийся на участке дом № 17 включил в себя палаты XVIII века. В XIX веке во дворе находились монастырские конюшни.

Также отошел в купеческие руки, видимо, в XVIII веке, угловой с Рождественским бульваром участок, сейчас это дом № 23.

Но несмотря на это, квартал можно назвать монастырским.

История московского Сретенского монастыря и его прихода насчитывает шесть веков, и во все времена общероссийские заботы и общероссийская судьба не обходили его.

Сретенский монастырь хотя и пользовался известностью и почитанием в народе, никогда не был ни обширен, ни особенно богат. Он не имел ни земель, ни деревень, ни угодий и промыслов и «кормился дорогой», то есть от обслуживания проезжающих и паломников, кроме того, средства поступали как пожертвования от прихожан и других жертвователей. Такие доходы поступали нерегулярно и, как правило, предназначались на строительство и украшение храмов. Конечно, получаемые доходы позволяли немногочисленной братии жить в относительном достатке, но по сравнению со средствами монастырей-феодалов, имевших земли и крестьян, его достатки могли считаться почти нищетой. «Наш монастырь весьма скуден», – писал в челобитной 1737 года иеромонах Сретенского монастыря Иаков.

Ансамбль монастыря создавался в течение шести веков.

Деревянный собор Сретения иконы Владимирской Богоматери (называвшийся также Владимирским и Сретенским) простоял до 1670-х годов, когда по указу царя Федора Алексеевича был построен на его месте большой пятиглавый каменный собор, стоящий поныне. Тогда же была сооружена и надвратная колокольня, строились каменные монастырские кельи с южной и западной сторон монастырских владений. В конце XVIII века иждивением богатых прихожан бояр князей Прозоровских возводится храм святого Николая Чудотворца, в него как придел была включена церковь Сретения Господня, построенная Иваном III в XV веке. В XVIII–XIX веках в храмах обновлялась роспись; так, в 1706 году Владимирский собор был расписан костромскими иконописцами на средства боярина стрелецкого полковника С. Ф. Грибоедова, предка автора комедии «Горе от ума». Ремонтировались старые постройки, возводились новые: дом для церковно-приходской школы, хозяйственные помещения, сараи.

^{Сретенский монастырь. Фотография 1881 г.}

Главными святынями Сретенского монастыря были мощи преподобной Марии Египетской, иконы «древнего письма» – Владимирской Божией Матери (копия; подлинник находился в Успенском соборе), Сретения Владимирской иконы, святой Марии Египетской, святителя Николая, Алексия человека Божия, образа Толгской иконы Богоматери и Богоматери «Всех Скорбящих Радости».

Достопримечательностью монастыря являлся также большой резной крест-распятие работы резчика XVIII века Г. С. Шумаева. Этот крест, по замыслу автора, призван языком скульптуры выразить основные понятия христианского учения и представляет собой сложную многофигурную композицию.

Большую роль в религиозной жизни Москвы играли ежегодные общемосковские крестные ходы из Успенского собора в Сретенский монастырь в честь Владимирской иконы Божией Матери и в память чудесного спасения Москвы от нашествия врагов. В этих крестных ходах принимали участие высшие духовные иерархи, в том числе патриархи и высшие государственные чины.

Среди прихожан и вкладчиков Сретенского монастыря значатся фамилии, известные в истории России: цари Алексей Михайлович и Федор Алексеевич, царица Мария Ильинична Милославская, князья Хованские, Мосальские, Вадбольские, Прозоровские, дворяне Голохвастовы, Грибоедовы, Воейковы, Бахметевы, Гончаровы, купцы Милютины, Милюковы, Лухмановы.

Отметим еще несколько весьма значительных исторических эпизодов, свидетелем которых стал Сретенский монастырь.

В ноябре 1552 года царь Иван IV, еще не называемый ни Грозным, ни Мучителем, возвращаясь с полками после победы над Казанским ханством, остановился у Сретенского монастыря. Казань была последним ханством, совершавшим еще набеги на Москву, последним остатком Орды и живым напоминанием о татарском иге. Завоевание Казани ставило последнюю точку в истории многовековой зависимости. Поэтому москвичи встречали Ивана IV восторженными кликами: «Многая лета царю благочестивому, избавителю христианскому!» Навстречу царю вынесли чудотворные иконы. Митрополит Макарий, окруженный епископами, благословил царя и произнес приветственное слово, в котором сравнил его с Владимиром Святым, Дмитрием Донским и Александром Невским. Царь приложился к иконам, благодарил Бога за дарованную победу, священников – за неустанные молитвы о воинстве. Затем царь снял воинские доспехи, надел царские одежды – на голову Мономахову шапку, на плечи бармы, на грудь крест – и со всем крестным ходом пошел в Кремль, в Успенский собор, пешком.

Следующий эпизод связан не с защитой Москвы и России от внешнего врага, но с важным этапом в социальной борьбе трудящихся России за свои права – осознанием того, что социальная справедливость может быть достигнута лишь политическим путем и политическими гарантиями. Этот эпизод относится к середине XVII века.

1 июня 1648 года царь Алексей Михайлович возвращался из очередного богомольного похода в Троице-Сергиеву лавру. Москвичи, по обычаю, встречали царский поезд за городом, у Сретенского монастыря. Но на этот раз встреча оказалась совсем не такой, как всегда: кроме хлеба-соли встречавшие намеревались вручить государю челобитную от всего московского люда.

Разоряемые постоянно повышающимися налогами, последним из которых стало повышение цены на соль, доведенные до последней черты, за которой уже теряла цену даже сама жизнь, люди связывали с этой челобитной свое спасение.

Виновниками своих несчастий народ считал ближайшее окружение царя: боярина Б. И. Морозова – начальника приказа Большой казны, именно он ведал введением налогов и сбором недоимок, окольничего П. Т. Траханиотова – начальника Пушкарского приказа, уменьшившего жалованье войску, судью Земского приказа, управляющего Москвой Л. С. Плещеева и еще нескольких чиновников. Все они, кроме принадлежности к высшей администрации, были связаны между собой родством и свойством.

Развитие событий при встрече у Сретенского монастыря описал шведский дипломат в донесении своему правительству:

«Простой народ, по местному обычаю, вышел навстречу из города на некоторое расстояние с хлебом и солью, с пожеланием всякого благополучия, просил принять это и бил челом о Плещееве. Однако его не только не выслушали, но даже стрельцы отогнали его плетьми. По приказанию Морозова, который начальствовал над стрельцами государевым именем, 16 человек из числа челобитчиков были посажены в тюрьму. Тогда остальные хотели бить челом относительно Плещеева супруге его царского величества, которая следовала за ним приблизительно через полчаса, причем за ней пешком шел Морозов. Но челобитье не было принято, и просившие были разогнаны стрельцами, как и раньше. Крайне возмущенный этим, народ схватился за камни и палки и стал бросать их в стрельцов, так что отчасти пострадали и получили раны лица, сопровождавшие супругу его царского величества… При этом неожиданном смятении супруга его царского величества спросила Морозова, отчего происходит такое смятение и возмущение, почему народ отваживается на подобные поступки и что в данном случае нужно сделать, чтобы возмутившиеся успокоились. Морозов отвечал, что это – вопиющее преступление и дерзость, что молодцов целыми толпами следует повесить».

На следующий день, 2 июня, был назначен крестный ход с иконой Владимирской Божией Матери из Успенского собора в Сретенский монастырь с участием высшего духовенства и царя. Этот ежегодный крестный ход в память о чудесном избавлении Москвы от нашествия Магмет-Гирея должен был происходить 21 мая, но его отложили до возвращения царя с богомолья, и таким образом на этот раз его проводили в нарушение традиции в другой день.

Утром крестный ход проследовал в Сретенский монастырь. Пока в монастыре шла служба, в городе начались волнения.

«В это время бесчисленное множество простого народа, – рассказывает в своем „Описании путешествия в Московию“ голштинский дипломат Адам Олеарий, – собралось на большой рыночной площади (имеется в виду Красная площадь. – В. М.) и на всех углах, по которым шла процессия. Когда после богослужения его царское величество поехал обратно, простой народ насильно прорвался к нему, схватил лошадь его царского величества за уздцы, просил о выслушании, жаловался и громко кричал о Плещееве и его несправедливостях, не переставая упрашивал сместить его и назначить на его место честного, добросовестного человека, так как в противном случае народу придется погибать. Его царское величество, испуганный этим неожиданным обращением к нему и такими жалобными просьбами всего народа, любезно заговорил с ним, предлагая успокоиться и обещая рассмотреть дело и дать народу удовлетворение. Народ, успокоенный этим милостивым согласием, благодарил его царское величество и желал ему доброго здравия и долгой жизни; после этого его царское величество поехал дальше».

Шведский дипломат поясняет, какое удовлетворение было дано народу: были освобождены из тюрьмы брошенные туда накануне челобитчики, и царь предложил им изложить свои требования письменно, на что ему было отвечено, что «это уже сделано».

Этот же дипломат рассказывает, что произошло после отъезда царя: «Бояре, окружавшие особу его царского величества, заполучив в свои руки челобитные, не только разорвали их в клочки, но и швырнули эти клочки в лицо подателям и ругали народ язвительными словами; да и некоторых велели своим холопам или крепостным слугам немилосердно побить, а иных заточить в темницу, что сделало народ весьма нетерпеливым и до чрезвычайности ожесточило против бояр».

Народ двинулся вслед за крестным ходом в Кремль. Боярин Морозов приказал стрельцам гнать народ из Кремля, но стрельцы отказались ему подчиниться, сказав, что они присягали служить его царскому величеству, а не ворам и изменникам, и присоединились к восставшим.

Народ, заполнивший Кремль, обступил царский дворец, люди требовали решения своих жалоб, требовали, чтобы к ним вышел царь. Алексей Михайлович обещал разобраться во всем, приказал арестовать и казнить Плещеева. Но толпа потребовала, чтобы ей сейчас же выдали ненавистного начальника Москвы, опасаясь, что он убежит, как убежали и скрылись Морозов, Траханиотов и другие. Ударили в набат. Плещеева убили тут же на площади, ринулись искать остальных. Разгромили в Кремле двор боярина Морозова. Так начался знаменитый Соляной бунт, охвативший всю Москву и перекинувшийся в другие города, поскольку причины, вызвавшие его, касались не только Москвы, но и всей России.

Челобитная, врученная москвичами царю у стен Сретенского монастыря, заключала в себе не только конкретные жалобы. Она представляет собой своеобразный экономо-политический трактат с анализом и обобщениями. Наряду с тем, что челобитная дает полное представление о том, что волновало москвичей, вышедших встречать царя, какие страсти кипели и какие призывы звучали, она говорит о целях и средствах их достижения, которые преследовало народное движение, получившее в истории название Соляного бунта.

Царь и его правительство не могли игнорировать аргументации неизвестных, но безусловно умных и образованных авторов челобитной – выразителей воли многочисленной части русского общества. Подлинник челобитной не сохранился, но известен ее шведский перевод (что, между прочим, говорит о значении, которое придавали документу европейские дипломаты), с которого сделан обратный перевод на русский.

Царь, виднейшие вельможи, патриарх целый месяц «милостиво» выслушивали претензии, замещали проворовавшихся администраторов новыми, обещали впредь следить за порядком, священники, по поручению патриарха, «смягчали возмущенный нрав народа». Морозова царь на народную расправу не выдал, но спешно сослал в ссылку в дальний Кириллов монастырь на Бело-озеро.

Когда же страсти улеглись, царь решил, что наступило удобное время для примирения с народом, и после одного из богослужений обратился к народу с речью с Лобного места на Красной площади. Этот эпизод описал Адам Олеарий.

– Очень я жалел, – сказал царь Алексей Михайлович, – когда узнал о бесчинствах Плещеева и Траханиотова, творимых моим именем, но против моей воли. На их места теперь определены люди честные и приятные народу, которые будут чинить расправу без посулов (то есть взяток. – В. М.) и всем одинаково, за чем я сам буду строго смотреть.

Затем царь пообещал отменить налог на соль и дать другие послабления, народ отвечал на это возгласами благодарности и ликования. После этого царь продолжал:

– Я обещал вам выдать Морозова, но не могу этого сделать, ибо он меня воспитал и вырастил (все знали, что Морозов был его «дядькой»), поэтому он мне как второй отец, к тому же он муж сестры царицыной, и выдать его на смерть будет мне очень тяжко. – Тут из глаз царя покатились слезы.

Народ был растроган, послышались выкрики, слившиеся в единую здравицу:

– Да здравствует государь на многие лета! Да будет воля Божия и государева!

Соляным бунтом народ добился отмены некоторых поборов, отстранения от должности ряда воров-администраторов, в результате его был созван Земский собор и составлен новый свод законов – «Уложение 1649 года».

Но мало-помалу обещания и уступки отменялись. Месяц спустя в Москву вернулся Морозов, а год спустя начался розыск по событиям восстания в июне 1648 года, а где розыск, там пытки, наветы, месть, казни…

Но главное, чем остались памятны в истории разыгравшиеся у стен Сретенского монастыря события 1 и 2 июня 1648 года, это тем, что тогда была впервые сформулирована в документе и публично провозглашена основополагающая идея русской народной общественно-политической государственной системы:всеобщая выборность власти, в том числе и царя. В новой истории России были попытки создания народовластия, но каждый раз исполнительная власть разными способами – прямым запрещением, подменой, провокацией, клеветой и дискредитацией – сводила эти попытки на нет. До сих пор эта идея остается неосуществленной, но живой и актуальной.

В 1812 году на несколько месяцев собор Сретенского монастыря становится фактически главным – кафедральным – храмом Москвы и тем самым России.

Перед вступлением армии Наполеона в Москву игумен монастыря Феофилакт часть монастырских ценностей и казну вывез в Суздаль, другая часть, в том числе серебряный ковчег с мощами Марии Египетской, была спрятана в обители, в которой оставались семь человек братии, в основном престарелых иеромонахов.

Заняв монастырь, французы ограбили церкви, содрали серебряные оклады с икон, забрали чаши, ризы, монахов били, допытываясь, где спрятаны сокровища, но те не выдали тайников. Французы заняли монастырь под жилье, в храмах устроили госпиталь. Единственно не привлекла их внимания скромная церковь Николая Чудотворца, в ней продолжались службы.

Современник рассказывает, что старик священник Сретенского монастыря во всех молитвах упоминал имя царя Александра I. Об этом донесли Наполеону, и он приказал исключить из молитв имя царя, а включить его, то есть Наполеона. Священник сказал посланцу: «Донесите своему государю, что я и под рукою палача буду молиться за императора Александра». Это геройство, замечает современник, неприятели уважили и оставили священника в покое.

В пожар 1812 года, как было сказано ранее, Большая Лубянка не горела. «Весь Сретенский монастырь по власти Божией от пожара уцелел, – доносил игумен Феофилакт начальству, – и вреда ему по строению, кроме стекол, не произошло» В то же время большинство московских приходских храмов, все кремлевские, включая Успенский собор, серьезно пострадали.

Две недели спустя после ухода Наполеона вернулся в Москву архиепископ Августин с главными московскими святынями – Владимирской и Иверской иконами Божией Матери. Он остановился в Сретенском монастыре. 12 декабря от Сретенского монастыря по кольцу Белого города прошел крестный ход с иконой Владимирской Божией Матери: так происходило освящение столицы после пребывания в ней врага. По возвращении у монастыря состоялось торжество: главнокомандующий Москвы граф Ростопчин прочел полученные им донесения о новых победах русской армии, прогремел салют из установленных у стен монастыря трофейных французских орудий.

Владимирская икона Божией Матери находилась в Сретенском монастыре до апреля 1813 года, затем ее перенесли в восстановленный и отремонтированный Успенский собор. С этого события в послепожарной Москве церковная жизнь возобновилась во всей полноте.

Следующее столетие – с конца 1810-х годов и до революции 1917 года – в истории Сретенского монастыря было спокойное. День за днем текла обычная монашеская жизнь, службы в его храмах посещались и москвичами, и иногородними паломниками.

По указу Екатерины II о «Духовных штатах» Сретенский монастырь был определен как необщежительныйи заштатный.Это значило, что он не получал государственного содержания, монахи пользовались от монастырского дохода только общей трапезой, остальное же – одежду, бытовые хозяйственные предметы – должны были приобретать на собственные средства от служения треб и «трудоделания».

В начале XX века монастырская братия состояла из архимандрита, шести иеромонахов, четырех иеродиаконов, четырнадцати послушников – всего двадцать пять человек.

Однако монастырь постоянно занимался строительством: ремонтировались старые постройки, возводились новые. На улице, у Святых ворот, встала часовенка, были построены помещения для церковно-приходской школы и гостиницы, хозяйственные службы – сараи, конюшня, каретник. Незадолго до революции началось строительство на монастырской территории доходного дома, в котором предполагалось сдавать помещения торговым конторам, но строительство его (ныне дом № 21 по Большой Лубянке) было завершено после закрытия монастыря, уже в советское время.

23 января 1918 года Совет Народных Комиссаров издал декрет «Об отделении церкви от государства и школы от церкви». Этот акт законодательно закрепил политику новой революционной власти в отношении всех церковных учреждений и религии вообще, которые в конечном итоге должны были быть полностью упразднены и уничтожены. По этому декрету церковь лишалась в какой бы то ни было форме государственной поддержки, ей запрещалось любое участие в политической жизни, закрывались церковные учреждения: учебные заведения, монастыри, а все церковное имущество – земля, постройки, предметы культа – изымалось из владения церкви и объявлялись «народным достоянием». Верующим гражданам было оставлено право образовывать и регистрировать общины, которые должны существовать исключительно на их личные средства; естественно, общины облагались налогами. На практике все это выливалось в бесконечные придирки, проволочки и отказы в регистрации по той или иной причине. В 1918 году были запрещены крестные ходы по улицам города как нарушающие общественное спокойствие.

Ряд московских монастырей был приспособлен под концентрационные лагеря. Сретенский эта судьба миновала, но поскольку как монастырь он был ликвидирован, то оставшаяся братия в числе пяти человек (в предреволюционный год братии насчитывалось тридцать четыре человека) образовала совет общины, и монастырские церкви должны были действовать как приходские. Совет образовали архимандрит Сергий, иеромонахи Владимир и Димитрий, монах Алексей, священник Преображенский. Кроме них в совет вошли епископ Можайский Борис и митрополит Верейский Илларион. Илларион не был прежде насельником обители, в Сретенский монастырь его привели обстоятельства и случай, но ему выпало сыграть в жизни и истории монастыря важную роль.

Митрополит Илларион (в миру Владимир Алексеевич Троицкий) родился в 1886 году в селе Липицы нынешнего Каширского района Московской области в семье священника. С детства он испытывал высокую радость от духовных и церковных впечатлений в их неразрывности с народной жизнью.

«Широка, просторна страна родная! – писал он, вспоминая свои детские переживания. – Бедна она внешними эффектами, но богата красотами духа!.. И есть одно украшение смиренных селений… Божьи храмы с колокольнями смотрятся в зеркало русских рек. С детства привык я, мой милый друг, видеть такую именно картину на своей родине, на берегах родной Оки. Войдешь у нас в Липицах на горку позади села, посмотришь на долину Оки, верст на сорок видно вдаль. Только в ближайших деревнях своего и соседнего прихода разбираешь отдельные дома, а дальше заметны лишь здания Божьих храмов: красная тешиловская церковь, белая церковь в Лужках, в Пущине, в Тульчине, а на горизонте в тумане высятся каширские колокольни…

Приедешь, бывало, домой на Пасху. Выйдешь к реке. На несколько верст разлилась, затопила всю равнину. И слышишь по воде со всех сторон радостный пасхальный трезвон во славу Христа воскресшего… Ярко и ласково светит весеннее солнышко, шумно бегут по канавам мутные потоки, важно расхаживают по земле грачи, вся земля проснулась и начала дышать, зеленеет уже травка. Оживает природа, и смиренный народ справляет праздник Воскресения. Слышишь, бывало, как несется над рекой пасхальный звон, будто волны новой жизни вливаются в душу, слезы навертываются на глазах. Долго и молча стоишь зачарованный…»

Подобное описанному Илларионом ощущение единства родного пейзажа, храма и светлой радости жизни – и после многих лет советской атеистической пропаганды – все-таки жило в сознании и памяти народа. Всем памятно, с каким восторгом и замиранием сердца читались ходившие в шестидесятые годы в самиздатских копиях «Крохотки» А. И. Солженицына, и особенно миниатюра о церквах «Путешествуя вдоль Оки», в которой речь шла о тех же местах, о которых рассказывает митрополит Илларион. И хотя Солженицын пишет о разрушении, о гибели, об уничтожении, о торжестве зла и смерти духа, читателем вычитывалось иное – о теплящейся еще жизни и о надежде на воскрешение.

Илларион в своем образовании прошел традиционный путь сына священника: духовное училище, семинария, Московская духовная академия. Академию он окончил со степенью кандидата и был оставлен при ней для продолжения научной деятельности в области богословия и для преподавания. Темой его научных исследований стало изучение православного учения о роли Церкви в православии. «Вне церковной жизни, – утверждал молодой богослов, – нет истинной веры».

^{Митрополит Илларион – заключенный Соловецкого лагеря. Фотография 1920-х гг.}

В 1913 году он принял постриг и был наречен Илларионом. В том же году он был утвержден в звании профессора Московской духовной академии, четыре года спустя избран ее инспектором. Иллариона любили и преподаватели, и студенты. На Поместном соборе Русской православной церкви в 1917 году, собравшемся для восстановления в Русской церкви патриаршества, убедительная и яркая, образная речь Иллариона оказала большое влияние на мнение Собора.

«Зовут Москву сердцем России, – говорил Илларион. – Но где же в Москве бьется русское сердце? На бирже? В торговых рядах? На Кузнецком мосту? Оно бьется, конечно, в Кремле. Но где в Кремле? В окружном суде? Или в солдатских казармах? Нет, в Успенском соборе. Там, у переднего правого столпа должно биться русское православное сердце». (Илларион имеет в виду историческое патриаршее место в соборе, опустевшее после отмены патриаршества Петром I.)

Патриаршество было восстановлено на заседании Собора в 1918 году, уже после революции. На патриарший престол был избран митрополит Московский и Коломенский Тихон (Белавин). Илларион становится его ближайшим помощником, им был написан ряд патриарших посланий и обращений.

В 1919 году Иллариона арестовали в первый раз, около двух месяцев он просидел в Бутырской тюрьме. Через год – новый арест и год пребывания в концлагере в Архангельске. В 1920 году патриарх Тихон назначает Иллариона епископом Верейским. По отбытии срока Илларион поселяется у своего друга – отца Владимира (Страхова) – монаха Сретенского монастыря. Живя в Сретенском монастыре, Илларион продолжает работать в патриархии, совершает службы в Донском монастыре, где живет патриарх, и в Сретенском.

С первых месяцев прихода к власти большевики взяли откровенный курс на уничтожение религии как конкурента государственной идеологии. Наряду с атеистической пропагандой началось массовое физическое уничтожение духовенства, для чего использовался любой предлог. В этом отношении характерно распоряжение В. И. Ленина от 1922 года, которым он рекомендовал органам ГПУ действовать «с беспощадной решительностью, безусловно ни перед чем не останавливаясь, и в самый кратчайший срок. Чем больше число представителей реакционного духовенства и реакционной буржуазии удастся нам по этому поводу расстрелять, тем лучше». Священников и монахов подвергали изощренным надругательствам и пыткам: распинали на крестах, закапывали в землю живыми, монахиням отрезали груди – в те годы об этом было широко известно: чекисты – ради устрашения – не очень-то все это и скрывали.

Митрополит Илларион в одной из лекций о месте и роли патриарха в послереволюционной России сказал: «Теперь наступает такое время, что венец патриарший будет венцом не „царским“, а скорее венцом мученика». Но такая же судьба ожидала почти каждого священника, остающегося верным своему долгу. Те, кто не отрекался от Бога и сана, были обречены. И тем не менее, зная это, значительная часть православного священства продолжала исполнять долг пастыря, не оставляя своих прихожан.

На следующий день после того, как цитированное выше письмо В. И. Ленина было направлено в Политбюро и принято к исполнению, Политбюро выработало проект практических мер борьбы с церковью, в котором был пункт о разрушении церкви изнутри: «Одновременно с этим внести раскол в духовенство, проявляя в этом отношении решительную инициативу». Это означало государственную поддержку так называемой обновленческой церкви, то есть части церковников, выступающих за «реформирование» церкви. Практически реформы обновленцев являлись приспособленчеством. Обновленцы шли «навстречу пожеланиям трудящихся и властей», как они понимали эти пожелания: проводилось некоторое упрощение богослужения, что, как они утверждали, делало его более доступным для масс, переходили на новый стиль, а также, не забывая себя, решали сексуальные проблемы «обновленного» духовенства: епископы могли вступать в брак, священникам-вдовцам разрешалось снова жениться, снималось запрещение духовенству брать в жены разведенных и вдов и тому подобное.

В мае 1923 года обновленцы провели свой собор, на котором «лишили сана и монашества бывшего патриарха Тихона». Повсюду началось внедрение в храмы священников-обновленцев. Это было разрушение церкви изнутри, подмена ее, как писал патриарх Тихон, сектантством. Илларион ведет борьбу против обновленчества за сохранение канонической православной церкви.

В 1920-е годы широко проводились публичные антирелигиозные лекции и диспуты. Среди наиболее ярких московских ораторов того времени по церковным проблемам обычно называют наркома просвещения А. В. Луначарского и митрополита-обновленца А. И. Введенского. О них пишут многие мемуаристы. Но в советских мемуарах нельзя было прочесть об их оппонентах – деятелях канонической церкви, словно бы этих оппонентов и не было. Объясняется это тем, что большинство деятелей патриаршей церкви были репрессированы, расстреляны, и даже на простое упоминание их имен в печати был наложен строгий запрет. А они – противники и наркома, и митрополита-реформатора – были, выступали и часто одерживали в диспутах победу над тем и другим. Понемногу, по крупицам восстанавливается истинная картина тогдашних лет. Кое-что мы теперь можем узнать из мемуаров русской эмиграции, работ историков, устных преданий современников. Время стирает многие детали, но в самых кратких воспоминаниях об Илларионе те, кому посчастливилось слышать его выступления, говорят, что по ораторскому дару, яркости и убедительности речи он превосходил и Луначарского, и Введенского. К сожалению, обычно слышишь только общую оценку, и тем ценнее каждая конкретная деталь. Уже когда писалась эта глава, в разговоре с Ниной Михайловной Пашаевой, доктором исторических наук, замечательным знатоком московской истории, и в том числе церковной, я упомянул, что пишу об Илларионе, и пожаловался, что мало материалов, она сказала:

– Моя покойная мама слышала Иллариона и не раз рассказывала об этом.

– Нина Михайловна, очень прошу вас, напишите, что помните.

– Хорошо. Только это будет немного.

Несколько дней спустя я получил от нее листок. Написано действительно немного. Но какая живая картина, какой впечатляющий образ! Привожу написанное Н. М. Пашаевой целиком; уверен, что оно станет часто используемой цитатой:

«Моя мама, София Сергеевна Кононович (1900–1996), посмертный сборник стихов которой недавно вышел, в 20-е годы работала в библиотеке Политехнического музея. И как сотрудник присутствовала на мероприятиях в Большой аудитории. Она оказалась свидетелем диспута А. И. Введенского с митрополитом Илларионом Троицким. Она рассказывала, какое сильное впечатление произвел этот замечательный иерарх Церкви на всех присутствующих. Когда он вошел, высокий, красивый, строгий, зал встал. Выступление владыки Иллариона было ярким и убедительным. Одно высказывание маме запомнилось: „Все мы – Божьи овцы, но мы, – добавил он с расстановкой, – не… ба-ра-ны!“»

На рукописи Нина Михайловна сделала примечание, свидетельствующее о, как говорят теперь, эксклюзивности материала: «Записала впервые для В. Б. Муравьева. 2/VII–1999 г.».

Верующие в массе своей не поддержали обновленцев (в народе их называли «обнагленцами»), вскоре начали отходить от них и увлекшиеся было поначалу их идеями священники.