Текст книги "Опьяненные свободой (СИ)"

Автор книги: Владимир Журавлев

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 11 страниц) [доступный отрывок для чтения: 5 страниц]

Что ж, если что-то и произошло в душе Лилии Сагитовой, то танцевальной общественности это не было предъявлено. Руководительница просто не явилась на очередное занятие. Может, заболела. Девочки разочаровались и собрались куда-то, но я решительно пресек. Раз уж пришли танцевать…

Ну, они еле выдержали эти два часа, растянувшиеся на полноценных три. Может, я и не умею учить танцам, но уж физические нагрузки обеспечить способен. В виде конфетки я пообещал, что всем приведу в норму вес. Они не поверили, но я был очень убедителен – поспорил со всеми сразу на месячную зарплату. Как они обрадовались! Не сообразили, на что согласились… пока я их не остановил на выходе из танцкласса. А они что думали? Что побегут сейчас в кафе возбуждать аппетит пирожными-морожеными? А кто им позволит, они подумали? Ведь мы же поспорили! Так что сели они, подвывая от разочарования, в кружок на гимнастические маты и занялись релаксацией. А я, чтоб не скучно было, рассказывал им сказки. Взрослые тоже могут слушать, если правильно подойти к делу. Берется любая достаточно смешная история из моего бурного прошлого и пересказывается с нужными привираниями – только вместо главных героев и злодеев подставляются благодарные слушательницы… Тут главное – угадать характеры. Про себя любой станет слушать с удовольствием и интересом. Такие рассказы я освоил еще в юности, в своем недолгом педагогическом прошлом. Потом… как-то оказалось, что уже никто никуда не спешит. Муки голода перетерпелись и ушли, что и требовалось. А любопытство проснулось. Так что мы долго еще сидели и разговаривали, об их жизни и о моей. И об Асторе. Естественно, в Астору никто не поверил. Девочки были достаточно биты жизнью, чтоб переполниться недоверием.

– Это, конечно, очень красиво и все такое! – высказалась дылда-Елена. – Только нам это ничем не поможет. Где она, ваша Астора?

– Астора – в сердце моем, – пробормотал я.

Накатила тоска, да такая, что пришлось поднять лицо к потолку. Астора, боль моя, моя печаль! Мерцанье струй, журчание ручья… и песня льется в даль, знакомая, ничья… Дыханье знойное степей, молчанье строгое озер… ты – блики дальние огней, ты – тени исполинских гор…

Девочкам явно было не по себе. Что-то они почувствовали, присутствие чего-то огромного, что ли? А я даже не поверил своим чувствам, когда присутствие великой Силы хлынуло теплым дружеским потоком. Хранилище? Из каких далей ты услышало мой призыв?

А потом по темному танцклассу, взвихрив невесомые шелка, закружилась-полетела-запела-засверкала худенькая девочка-асторянка, черные глазищи в пол-лица. Анико-сан, здравствуй!..

Я не планировал являть чудо – но оно оказалось так кстати! Спасибо тебе, моя далекая подружка!

Девочки были потрясены. Я всмотрелся в их лица и понял, что у меня таки появились первые апостолы. Извини, добрый командир Дмитрий Евгеньевич, ты прозевал момент. Но место второго апостола я тебе забронирую!

14

Гафаров, как всегда, занял свой столик у окна. Вообще-то столов хватало, и были они абсолютно равны, как и все в автомат-кафе, но почему-то за каждой пятеркой закрепился свой. Ростки индивидуализма упрямо пробились сквозь сталебетон светлого послезавтра – и это было почему-то приятно.

Чученов устало опустился рядом.

– Мясо ешь, вегетарианец! – посоветовал Женя. – От мяса силы прибавляются. Помрешь ведь на своих салатиках!

– Мне не сила, мне ясная голова нужна, – серьезно отозвался Чученов. – Без диеты не обойтись. А то бы я от шашлыков не отказался бы… А сам-то что грустишь? Меня твоя индейская невозмутимость не обманет!

– Мелочь, – смутился Гафаров. – Шел на работу. Никто не поздоровался. Мелочь… но неприятно.

Они помолчали, управляясь с завтраком. С тем, как жить дальше, пока ясности не наступило. И Кузьмины молчали. И Гробов в столице.

– Слушай, а кто составлял белый список? – вспомнил Гафаров. – Столько дел, некогда выяснить – а любопытно. Я ведь им пользуюсь.

– И я пользуюсь. По инструкции. За время жизни Города по белому списку никто не проходил.

– У меня был один, – возразил Гафаров. – Я потому и спрашиваю.

Чученов мгновенно подобрался, усталости как не бывало. Глядя на него, и Гафаров забеспокоился. Похоже, аналитик пятерки имел какие-то соображения насчет белого списка. И очень серьезные соображения.

– Овсянников Иван Алексеевич, – доложил Гафаров. – Явился недавно на проходную. Всех документов – одна подозрительная бумажка. Я его пропустил, как положено, с полным допуском, вплоть до защищенных помещений Информатория. Гробов в курсе. Никак не прокомментировал.

Володя поразмышлял, обрабатывая информацию по неведомым параметрам. Затем поискал кого-то взглядом.

– Маша! – позвал он. – Подойдешь на минутку?

Гафаров бесстрастно изучил подошедшую женщину. Не командир – сразу огромный и неисправимый минус. А так… при очень немалом росте еще и избыток веса. Тяжелая дама! Хотя и не пожилая еще, скорее наоборот, за наслоениями жира точно не определить. Вполне может оказаться, что за складками и наплывами, под грудами лишнего веса прячется синеглазая белокурая красавица. Куда-то же уходят хризантемы юности?

– Маша, инженер Рудника, – трепетно представил Володя. – Моя лучшая подруга. И терпеть не может командиров.

– А за что вас любить? – резковато откликнулась она.

– Не за что, – согласился Гафаров. – И нас это очень беспокоит.

– А меня – нет.

– Машенька, подеремся в следующий раз, – улыбнулся Володя. – Сейчас мы нуждаемся в квалифицированном совете. Ты же в Городе с самого начала?

– Я вообще с самого начала! – гордо сказала Маша. – Тогда еще и чертежей не было. И командиров тем более.

– Вот! Что такое белый список? Он есть, сколько существует Город, а фамилии все незнакомые.

Мария резко помрачнела.

– Белый список составляла я, – сказала она хмуро. – Там – создатели Города. Ребята из студенческого КБ, еще кое-кто. Кто-то не дожил, кто-то уехал… и тому подобное. Могли бы и сами догадаться. Ну не Гробов же придумал такое великолепие!

Гафаров сразу же зауважал женщину. Славой Гробов не делился ни с кем. И никогда. Командиры поддерживали его позицию из удобства и политических соображений. Чтоб обнародовать список истинных создателей Города, надо было совершить больше, чем подвиг.

Чученов вопросительно глянул на друга. Получил молчаливое согласие и сообщил:

– Маша, недавно в Город прошел некто по белому списку. Овсянников Иван Алексеевич. Он – тоже из создателей Города? Истинный создатель нам бы сейчас не помешал, помочь решить пару проблем…

Женщина неверяще смотрела на командиров. Потом по ее лицу потекли слезы, но она их даже не заметила, погруженная в воспоминания. Гафаров деликатно отвернулся к окну. Может, женщине срочно надо выплакаться? А захочет что-то сказать – Володя ее друг, пусть обращается к нему.

– Иван не из создателей, – вдруг сказала женщина. – Он – учитель создателей. Наше студенческое КБ на нем и держалось – и на его идеях. В общем, можно сказать, что вот это все он и придумал. А мы рассчитали. А он нас подбадривал, вдохновлял, заряжал азартом и делал все, чтоб мы не разбежались. Вон, Гробова вообще кормил-поил, потому что тот же крепенько тогда запивал… Не знаю, чем командиры это заслужили, но вам, ребята, неслыханно повезло, что Иван приехал! А мы-то его давно уже похоронили и оплакали…

Она вдруг порывисто встала и вышла из кафе. Гафаров проследил, как она двигается. Она точно когда-то была красавицей! Несчастный Чученов проводил ее взглядом, и Женя посочувствовал другу. Мария его внимания даже не заметила.

– Ну и где сейчас наша легендарная личность? – спросил Чученов.

Гафаров пожал плечами:

– В танцклассе у Сагитовой. Кнопки там нажимает, пыль протирает… еще вот в зеленой зоне валяется. И ты его тоже видел, помнишь, такой в черном, весь потертый какой-то?

Они переглянулись – и пришли к одному и тому же выводу.

– Ну вот имеем мы создателя, – мрачно озвучил мысль Володя. – Но что-то не тянет обращаться к нему за помощью – скорее, ему самому помощь требуется. Например, квалифицированная психиатрическая.

Так что они встали и пошли заниматься бесконечными командирскими делами. Так, как они это умели. Только перед расставанием Володя вдруг признался, что чувствует в Городе какие-то непонятные изменения. Хотя вроде ничего и не изменилось. Гафаров согласился с ним сразу. Он тоже это почувствовал. Что-то витало неуловимое в кольцах жилой зоны, скользило по пандусам, накапливалось во внутреннем заповеднике аурой перемен. А внешне – ничего нового! Разве что девицы зачастили в танцкласс к пяти утра – ну надо же, совсем как командиры! Да во внутреннем заповеднике камеры наблюдения перестали бить. Но это ведь и не изменения даже, а так… меньше, чем пустяки.

15

– В танцклассе не ходят в верхней одежде! – не выдержала к третьему занятию Сагитова.

Всю жизнь проведшая на сцене, она безошибочно чувствовала, что власть уплывает из ее рук, и оттого нервничала. А придраться было не к чему. Девочки занимались рьяно, у них даже что-то начало получаться, чему они сами очень удивлялись, а руководительница хмурилась в недоумении. Я исправно давил кнопки, направлял свет и протирал пыль. Ей бы радоваться. Да только после очередной маленькой победы девочки бежали с радостными визгами не к ней, а ко мне – а победы стали случаться все чаще. Потрясение от встречи с Анико-сан и огромное волевое напряжение сделали свое черное дело. Поэт сказал бы, что девочки духовно преобразились. Но я-то знал, что их психика просто безжалостно сломана, и сейчас из руин пробиваются первые росточки того, что позволяет воинам духа совершать невозможное при заурядных способностях. До духовного преображения было еще очень далеко. И если их сейчас не поддержать, могут запросто получиться очередные сектанты, фанатики – или элементарные психически больные. Ну, создание коллектива – это и была моя настоящая работа в позабытой уже юности, я даже диссертацию задумывал писать по наивности… докторскую… В общем, именно я и мог провести девочек через духовное преображение – да только за плечом стояла Сагитова и мешала! Хотя ей-то казалось, что она восстанавливает в группе нормальные рабочие отношения.

Девочки наблюдали исподтишка за нашей стычкой. Их росткам духовности жизненно важно было узнать, что победит – человечность или … ну, обычно это называется бюрократией, если нельзя материться.

– Это не верхняя одежда, – сказал я с видом профессора, объясняющего элементарное безнадежным студентам. – Это, скорее, нижнее белье. Костюм-симбионт. По назначению – боевой скафандр. Правда, сейчас он поврежден и без энергии мало на что способен. Так, прикрыть от внешней среды… Но он мой друг, а друзей в беде не бросают.

– Что?

– Симбионт – мой друг, – повторил я. – А друга нехорошо бросать, особенно на чужой для него планете.

– Или ты скинешь свою вонючую куртку в гардеробе, или больше сюда не войдешь! – заорала, потемнев, женщина.

Ну, это мне знакомо, – пробормотал я и положил ладони на принудительное управление. – Трудно поверить в пришельцев, если не сталкиваешься с ними ежедневно в коридорах. Это потому, что не нужны мы никаким пришельцам – и очень хорошо, что не нужны…

Системы скафандра медленно оживали. Пусть у него не было энергии – для друга не жалко поделиться и своей. Тут главное – не отдать лишнего, а то сам могу… Я еще успел увидеть всю гамму чувств на лице ошеломленной женщины. Все-таки боевое преображение зёгэна – жутковатое зрелище. Потом – маленький перерыв в работе органов чувств. Судя по участникам очередной сцены, меня успела подхватить Ленка-дылда и аккуратненько увести в кабинет Сагитовой. Вот уж здоровая девка, ее никакой зёгэн не испугает! Здоровая, но деликатная. Помогла сесть в кресло и испарилась за дверь – подслушивать.

– Высокородной принцессе не зазорно извиниться, – прохрипел я.

Она упрямо сжала губы. Нужные слова давались ей нелегко.

– Может, я немного резковато, – наконец осилила она нечто, при огромном желании возможное расцениваться как извинение. – Но твоя куртка кого угодно доведет! Что, так уж трудно снять? Подумаешь, симбионт!

Непрошибаемо. Одно радует: темперамент танцовщицы остался при ней, весь без остатка. Я покривился и расстегнул костюм.

– Тебя из кусков, что ли, клеили? – только и пробормотала она.

– Я не могу оставить свою оболочку, – еще раз, как маленькой, объяснил я. – Костюм же меня и лечит. Он меня – а я его…

– Где это тебя так? – сменила она тему разговора.

Ладно, можно считать, что извинения принесены и приняты.

– Голубая Вега, – сообщил я правду. – Гвардия материнской планеты удружила.

– Свои, значит, – странным образом поняла она. – Нетрудно догадаться, где эта Голубая Вега…

Занятно. Я до сих пор и не задумывался о географическом… то есть пространственном, конечно, расположении знакомых миров. Не так уж и важно, по большому-то счету.

– Значит, ты воин, – сказала она. – А у меня что делаешь? Шел бы работать по специальности.

– Воевать любой дурак сумеет, – непочтительно отозвался я. – А я учитель.

Она, к сожалению, поняла по-своему. Искалечил ее наш уродливый мир.

– На моих девчонок не прицеливайся! Этих я и сама научу, без всяких учителей!

Тогда, в память о чудесной танцовщице своей юности, я выдал ей все, что думал о ее умении учить. Она поначалу не отставала, но я орал громче. Сцена вышла впечатляющая – Ленка-дылда исчезла из-под двери от греха подальше.

– Учи, – сказал я ей на прощание. – И хорошенько учи! Учи так, чтоб твоих девочек носили на руках толпы восторженных почитателей искусства! А я им помогу, чтоб у них хватило сил на подвиг.

В пять утра мы жизнерадостной толпой отправились в танцкласс. Лена гордо шла со мной под руку, что при ее росте было непросто. Группа несколько увеличилась в составе, и среди новичков я сразу выделил миниатюрную изящную женщину. Вот она-то была прирожденной танцовщицей!

Танцкласс был освещен. Гремела музыка, и в зеркальных стенах отражалось и множилось чудо из чудес: Лилия Сагитова танцевала свою знаменитую «Каравеллу». Над паркетом вновь летала страстная девочка Лиля, море обаяния и веселья…

– Ого! – прокомментировала Ленка-дылда.

– Вот теперь я точно уверен, что поклонники будут носить вас на руках, – пробормотал я. – И очень скоро!

16

Он меня все-таки поймал. Для этого профессор Нецветаев должен был подслушать разговоры командиров по закрытой связи. Как минимум.

Бородка долговязого профессора истерически подрагивала. Это он так настраивался на конструктивный диалог, надо полагать.

– Что творят ваши командиры! – обвиняющее возопил профессор. – Овощи не отгружены! Зеленные стоят в накопителях! Вы понимаете, что это такое?! Не понимаете? Так я вам скажу прямо – это сознательное разрушение биоструктур Города!

Я задумчиво изучал профессора и молчал. В своей прошлой и изрядно подзабытой жизни я бы попытался оправдываться и спорить. К счастью, зверское обучение у капитана Раскина выбило напрочь мою наивную болтливость.

Профессор осекся. Вид у меня, что ли, неласковый? А с чего бы ему быть другим?

– Командирский корпус раньше не опускался до подобной халатности, – тихо закончил профессор.

– Командиры как раз сейчас заняты этим вопросом, – решил я проинформировать профессора. – Думаю, в ближайшее время все наладится.

– А чего налаживать-то? – оживившись, завопил профессор. – Чего там налаживать-то? Загрузить в вагоны и немедленно отправить на Сортировочную! Миллионный город проглотит нашу зелень, не заметив, это же и кретину должно быть понятно!..

Я встал из-за монитора наблюдения, переместил профессора за дверь, выслушал злобное «руки уберите!» и защелкнул мембрану своего кабинета.

– Идите и отправьте! – посоветовал я. – В вагоны и на Сортировочную. Вы же у нас не кретин.

– И отправлю!

– Дерзайте. Только по старой дружбе поделюсь сведениями: не берет больше Сортировочная ваши огурцы. Надоели они там всем хуже горькой редьки. Редьку, кстати, тоже не берут – по той же причине.

То ли устал я за последнее дежурство, то ли наглое нахлебничество профессора вконец надоело, но выдал я ему напоследок все, о чем надумалось за командирскую службу по поводу депрессивных горожан, которым разве что слюни не подтираем. Ни в эпитетах, ни в громкости я себя не ограничивал. Профессор сник.

– Да, я обязан сам отрабатывать зеленый конвейер, – пробормотал он. – Я же не спорю. Я понимаю, командиры помогают мне из преданности делу Города. А как тогда ставить опыты? Как вести научную работу? Я же не смогу все сразу, ну не железный же я…

– Ведите свою работу! – отрезал я. – Только правильно ведите! Чтоб продукцию ваших зимних садов можно было реализовать везде и без проблем! Чтоб на нее спрос был! Вернется Смирнов из Сортировочной, скажу, чтоб отдал вам вашу редьку. Где хотите, там и продавайте. Все шестьдесят тонн!

– Молодой человек! – прошептал Нецветаев и страшно побледнел. – Сады растут десятки лет! Вы…

– А про промышленное садоводство вы как будто не слышали? – язвительно напомнил я. – Про однолетние плодовые культуры ничего не знаете, да?

Губы у Нецветаева задрожали.

– Я же как лучше! – сказал он, и глаза за мощными линзами очков подозрительно заблестели. – Чтоб Город в цветущих аллеях! Яблоки-апельсины, урожайность – да разве это главное?! А красота? А вечная жизнь и сила земли? Я надеялся, хоть вы меня понимаете и поддерживаете…

Профессор ушел, держась за стены. Ну вот, победил я его. Больше не станет валить на командиров свою работу. И что теперь с этой победой делать? Противное оно какое-то на вкус, это светлое будущее! Хоть бы Смирнов нашел, кому переадресовать овощной конвейер! Рудник нанес лишь первый удар, а у нас уже проблемы. Не берет Сортировочная нашу продукцию, хотя раньше все шло нарасхват. Затоварились, говорят. Ну, и мы затовариваемся соответственно. Зелень – продукт нежный. А у нас его хранить негде. Хранение в Городе не предусмотрено. И это правильно: зелень тогда полезна, когда с грядок прямо на стол. Да только если пятерка Смирнова вернется без договоров, урожай придется выкинуть на свалку. А свалки у нас тоже нет – безотходное производство в действии!

В тяжких раздумьях я и не заметил, как вышел в зеленую зону. И тут меня окликнули. Да не как обычно, а по имени-отчеству. А я их уже забывать стал, потому что среди командиров я Дед, а среди прочих не бываю.

Она стояла на гранитном валуне и внимательно глядела на меня, пряча за серьезностью смешинки в глазах. Александра Кузьмина. Саша. В чем-то розово-белом, полупрозрачном. Изящные туфельки. Причудливые огромные серьги. Браслеты. При своем немалом росте и соответственном весе сейчас она выглядела невесомой и … беззащитной?

– Здравствуй, Саша, – пробормотал я. – Удивительно выглядишь. Я что-то пропустил? Сегодня праздник?

– Вы, как всегда, весь в работе, – с непонятным чувством отметила она. – Не праздник. Вот… захотелось вас увидеть.

Легкие туфельки коснулись травы. Саша оказалась рядом, глядя все с тем же непонятным чувством. Я вопросительно уставился на нее. Для этого пришлось ощутимо откинуть голову и приподняться на цыпочки. Она молчала. И как-то так получилось, что ее ладошка оказалась в моей. И пошли мы непонятно куда, впервые с того дня, когда я одел командирскую форму. Ах да, форма же!

– Саша, а что с твоей формой?!

– Отдыхает! – улыбнулась она. – Дома в боксе. У меня сегодня выходной. А у вас?

Я не знал, что ответить. Выходной? Теоретически у командиров выходные были, практически же… М-да. Выходной. Да еще не в форме. А… а Саша Кузьмин знает? Стоп. Не мое дело.

Вот так молча мы и шли неведомо куда. Оказывается, это даже неплохо. Искоса я поглядывал на свою спутницу и отводил глаза. Полупрозрачная одежда – к этому надо привыкнуть. Так же, как Саше – к своим новым туфелькам. Ступала она крайне осторожно. Каблук-то высоченный. Меня почему-то обрадовало, что она не комплексует по поводу нашей разницы в росте и не пытается подстроиться под меня. Мне она нравилась именно такой, высокой.

– Сложно ходить, оказывается? – кивнул я на туфли.

Саша хихикнула:

– Каратэ было проще изучать!

Нам сразу стало как-то легко. Мы посмотрели друг на друга уже без стеснения, и она почти решилась что-то мне сказать. Что? Ничего – пришел вызов по командирской связи.

– Дед! – заорал знакомый хамло-дежурный. – Ты же у нас специалист по Нецветаеву? Подхватывай свою старую задницу и дуй в грузовой порт! Там без тебя профессора никто понять не может! И хорош обниматься, старый!.. Я же все вижу!

Я поднял голову. На огромной высоте монтажный кран-паук взгромоздился на парапет крыши, поблескивая на солнце оптикой.

– Спусти крюк, – сказал я. – И разблокируй люк. Я к тебе на минутку загляну.

И он, юный самоуверенный дурак, так и сделал. Пока поднимался, я немного остыл, поэтому избил его расчетливо, без особой злобы, а не покалечил, как собирался поначалу. Потом спустился в грузовой порт, выслушал измотанного Смирнова, издерганного Нецветаева, отправил командира отсыпаться, профессора – ставить опыты, переадресовал зеленый конвейер по новым адресам, и все это на полном автомате, со звенящей тишиной в голове. Потом отыскал Кузьмина.

– Прими отставку, лидер-один корпуса. Я тут… по пункту о разборках внутри корпуса… безусловное отчисление.

Вот так. Вот и кончилась моя командирская жизнь. А куда мне без нее? Никуда.

Кузьмин связался с Гафаровым:

– Женя, я таки выиграл, тебе щелбан! Дмитрий Евгеньевич поставил диспетчера на место – вернее, положил. А я знаю, как? Так что бесконечного терпения не бывает. Ни у кого. Даже у Дмитрия Евгеньевича!

Огромный Кузьмин обратил на меня свои невыразительные свиные глазки.

– Вот чего я не пойму, – сообщил он. – Как вы его положили? Он же… слон!

Да? А я и не обратил внимания. Действительно, он вроде покрупней Кузьмина… а, неважно!

– Продолжайте службу, Дмитрий Евгеньевич, – мягко сказал Кузьмин. – А диспетчеру повезло. Мы вообще-то собирались исключать его из корпуса – за недопустимые отношения внутри коллектива. Потом решили, что если вы объясните ему… пагубность хамства, то он, возможно, сделает правильные выводы. И уйдет сам. И… забудем о нем. Теперь о деле: с этого момента вы – лидер-один боевой пятерки. Подбирайте команду. Единственное условие – чтоб смогли выдержать специальную боевую подготовку.

Я окаменел. Вот же дурная привычка из прошлой жизни – при избытке информации впадать в ступор, пока не прояснится в мозгах.

– Александра, – наконец пролепетал я, сам не понимая, о чем это я.

Кузьмин даже глазом не моргнул.

– Александра – лидер-два, – утвердил он. – Но остальных подберете, не ломая старых пятерок.

И Кузьмин убыл, весь в командирских заботах. На плечи мне опустились невесомые руки.

– Поздравляю, лидер-один! – улыбнулась Саша. – Ну, кто будет в нашей команде? Раздавайте посты!

В глубине ее темных глаз по-прежнему светились смешинки.

– Рита Гафарова – снайпер, – не задумываясь, сообщил я. – Корсак – врач. Аналитик – Овсянников. Если ты не знаешь, кто это…

Саша чуть заметно дрогнула.

– Иван Алексеевич не подходит, – вздохнула она. – У него свой неподъемный груз. Он пытается вывести корпус из тупика – и хоть бы у него получилось! Так мало времени…

Мы с Сашей надолго замолчали. Время! Черные для Города дни неумолимо приближались.

– Знаешь, – сказал я, – а я ведь сейчас ничего не боюсь – потому что ты рядом со мной.

– Что бы ни случилось, – серьезно сказала Саша, – мы будем вместе. Всю нашу жизнь. Обещаю.

17

Гафаров бесшумно скинул боекомплект. Поглядел, соображая – а как он вообще оказался на плечах? Не вспомнил. Видимо, подсознание отметило какую-то неявную угрозу, и сработал рефлекс. Последние смены рефлекс срабатывал регулярно. Так ведь и Чученыч в полной загрузке! И Кузьмин… ну, Кузьмин и сам по себе опасней пулемета. Что-то копилось, копошилось в сумерках незнания за сияющими стенами Города. Что? Комиссия какая-то наглая лезла через пропускной, Дед вовремя случился поблизости и тормознул ее. Режимный объект. Допуск есть? Допуска нет. Чао. Санэпиднадзор какой-то, ну надо же! Претензии к зеленому конвейеру Профессора Нецветаева. Только у нас своя СЭС, не чета вашим. Была… Потянулись специалисты в столицу. Отзывают. Столичные интриганы учуяли неприятности, вот и кончается Орлиное Гнездо как великий космический эксперимент. Скоро и допуск у СЭС будет. Как только затопчут Гробова в столице, так у них сразу все появится. А затопчут? Затопчут, к сожалению. Никого в столице не интересует гуманистическое общество светлого послезавтра. Там единственный кумир – деньги. М-да… А неплохо шли наши кони. Город страшно терять. Как мы без него, как он без нас? Командиры-то не пропадут. Это братство только смерть сможет разлучить, настолько люди спаяны друг с другом. Найдутся дела командирскому корпусу и без Города, хотя, конечно, масштаб будет не тот… Вот Риту жалко, у нее же все только начинается…

Риту он встретил совершенно случайно в далекой прошлой, изрядно подзабытой уже жизни. Просто поднял голову – и увидел в кабине башенного крана веселое, волшебно жизнерадостное существо. Миниатюрная женщина, совсем подросток по виду, она поразила его своей неисчерпаемой энергией. Мать двоих детей, мать-одиночка, она успевала и работать, и воспитывать своих оболтусов, и держать порядок в комнате в общежитии, где они ютились лет десять без всякой надежды на лучшее… И она при этом не разучилась ни улыбаться, ни шутить. Ни петь. Гафаров предложил ей неизвестность. Она согласилась сразу – отчаянно храбрая женщина… Тогда он записал ее на свою фамилию и увез в Город – членов семьи разрешено было брать с собой. И он ни разу об этом не пожалел. Неуемная жизнелюбивая Рита идеально включилась в командирские ритмы Города и уже заканчивала службу в роте курсантов. Впереди выпуск – и неявная угроза у стен…

Черноволосая маленькая женщина заснула прямо в кресле, так и не выпустив из рук какие-то бумажки. Он осторожно отнял их, посмотрел. На плотных листах теснились схематические фигурки танцовщицы: хрупкая, ломкая фигурка, султан летящих в кружении волос. Явственно угадывалась сама Рита.

Она открыла глаза.

– Ты отдыхай, – сказал он. – Только переберись в спальню. Устала?

– Не то слово! – заулыбалась она. – Тренировки, стрельбы, теория права, снова тренировки и стрельбы! А еще танцкласс, дежурства в Информатории… да, и работа же еще! Я так счастлива, Женя!

– Счастлива! – проворчал он. – Мало тебе, что ли, забот, что в танцкласс пошла? Зачем тебе еще и это?

– А это, между прочим, Женечка, самое главное сейчас, и не только для меня, но и для командирского корпуса. Создание традиций и ценностей.

– В смысле?

– Мы, такие все красивые и волшебные – это ценность, – пояснила она рассеянно, думая уже о чем-то другом. – А традиция – это, естественно, защита нас, таких из себя красивых и волшебных…

Она явно повторяла чьи-то слова. И этот кто-то для нее был очень авторитетен! Даже сквозь ее знакомую иронию явственно было заметно обожание этого… неизвестно кого.

– Я думал, самое главное для женщины – это дети? – только и смог сказать он.

И сразу неприятно заныло в груди. Как перед бедой.

– А дети выросли, Женя, – заметила она. – Старший работает техником в автомат-кафе. Когда успел выучиться? Летит время… А младший… младший где-то на скалах во внутреннем заповеднике. Тоже наконец взялся за ум – он там сейчас главный скалолаз в спасательной команде! Дети вырастают и разлетаются. И… пора бы и тебе своими обзаводиться?

– Да я вроде не против, – буркнул он.

Разговор свернул куда-то в непонятную сторону, и это его тревожило все больше. И Рита уже не казалась сонной. Собранной она казалась и внимательной, как перед зачетом по скоростной стрельбе.

– Я так благодарна тебе за эту жизнь! – сказала вдруг Рита. – Мои дети выросли здесь, а я – я живу так, как и мечтать не смела! И это только потому, что ты когда-то увидел меня – и взял с собой. Знаешь, Женя, я за тебя жизнь готова отдать. Серьезно! Ты мой лучший друг. Ты мой господин. Но вот – я живу, как в мечте, а у тебя даже семьи нет. Так нельзя, Женя.

– У меня есть семья, – осторожно возразил Гафаров. – Разве то, что мы оба командиры, может мешать? Вот Кузьмины тоже командиры.

– Не понимаешь, – вздохнула Рита. – Но ты обязательно меня поймешь. И простишь. Мне так уютно было за твоей надежной спиной… но так действительно нельзя! Я… я пойду сейчас в спальню. И ты – иди? Ладно? Где-то же есть и твоя жизнь. Ты ее обязательно найдешь! Иди, Женя, ладно?

Он молча смотрел, как она скрылась в спальне. потом развернулся и ушел. Не споря, не доказывая, не выясняя. Он никогда не опускался до мелочности.

Тихо щелкали ночные лампы в коридорах-аллеях, провожая светом одинокого путника. Тихо и пусто. К середине ночи даже Город засыпал.

У пандуса Гафаров остановился. Обнаружил в руках сбрую с боекомплектом. Надо же, когда-то подцепил. Механически накинул ее, проверил индикатор шок-дубинки – норма.

Куда идти-то? Не в постели проблема – в его блоке хватало резервных квартир, хоть сейчас заселяйся. Проблема в ином. Он и не подозревал, что эта незнакомая, в общем-то, женщина занимала так много места в его жизни. Пронзительно ясно вспомнилось, как Рита с визгом прыгала ему на руки, встречая с работы. Это было в первый год их жизни…

По аллее кто-то шел навстречу. Даже издали фигурка казалась знакомой.

Лена Елисеева остановилась прямо перед ним.

– Я к тебе, – ответила она просто на его вопросительный взгляд.

И только она знала, какой смелости требовала такая простота. Можно ведь нарваться на такую реакцию! И она, естественно, нарвалась.

– Зачем? – спросил он сумрачно.

И тогда она сказала четко и ясно, как делала все в своей жизни: била ли по мишеням, разрабатывала ил новые системы вооружений:

– Чтобы быть с тобой.

И добавила непонятно:

– Если уж Саша Кузьмина решилась, то я тем более!

Гафаров поразмышлял в неловкой тишине. Думалось трудно.

– А что с Сашей? – наконец спросил он. – И вообще что с вами со всеми? Одеваться стали так… этак?

Лена вдруг беспричинно развеселилась.

– Про Сашу, так и быть, объясню! – пообещала она. – Дальше сам догадывайся. А… ты куда сейчас?

– В Информаторий, – наконец решил Гафаров. – Если не спится, значит, еще не наработался, как говорил капитан Раскин…

– Тогда и я в Информаторий, – сообщила она просто.

– Командиры, к плечу плечо, – слабо улыбнулся Гафаров и взял ее за руку.

Щелкали ночные лампы, улавливая присутствие людей. Строчки ярких огоньков проводили их в светлое завтра, так же, как провожают самолеты на взлетной полосе.

18

Ночная электричка плавно катилась между черных сопок из Сортировочной на Рудник. Мягкое сиденье убаюкивало. Рудник расщедрился и купил для себя не просто вагоны, а шедевр новейших технологий. Поездка в этом сияющем чуде была для работников Рудника бесплатной, в отличие от остальных. А с остальных, естественно, драли за билет столько, чтоб покрывало расходы – и отбивало желание лишний раз прокатиться в направлении Рудника. А без билета в вагон не попасть – техника начеку! Все это до тоски напоминало бесчеловечную Границу.