355 500 произведений, 25 200 авторов.

Электронная библиотека книг » Владимир Туболев » Чужое небо » Текст книги (страница 1)
Чужое небо
  • Текст добавлен: 22 сентября 2016, 04:22

Текст книги "Чужое небо"


Автор книги: Владимир Туболев



сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 6 страниц)

Туболев Владимир Борисович
Чужое небо

Туболев Владимир Борисович

Чужое небо

От издательства: Повесть о советских летчиках, проявивших необыкновенное мужество и воинскую доблесть в тяжелейших боях Великой Отечественной войны...

Глава первая

1

Капитан Грабарь не был кадровым военным. На фронт он попал из гражданской авиации, и хотя настойчиво добивался перевода, это вовсе не означало, что ему нравилось воевать. Война для него была необходимым, но тяжелым и неприятным делом.

До войны он летал на транспортном самолете, работа его устраивала, он считался неплохим летчиком. В начале войны Грабарь летал на бомбардировщике. Потом прошел переподготовку и попал в истребительный полк, Человек добросовестный и пунктуальный, он стал хорошим истребителем и вскоре начал командовать эскадрильей.

К осени 1943 года на его счету было девять сбитых самолетов противника. Сам он ни разу сбит не был. И не потому, что ему везло, а потому, что капитан никогда не терял головы, был расчетлив, осмотрителен и осторожен. В сомнительных случаях он предпочитал уклониться от боя, считая, что лучше атаковать еще раз, чем драться без надежды на успех. Этого правила он не придерживался только тогда, когда опасность грозила другому.

Капитан терпеть не мог летчиков, которые, едва придя в полк, считали себя асами и пренебрегали опасностью. Он постоянно повторял, что отступивший пилот еще имеет возможность сбить противника, но мертвый – никогда. Смерть он считал слишком серьезным событием, чтобы относиться к ней легкомысленно.

Надевая парашют, капитан внимательно поглядел ни своего ведомого – недавно прибывшего в эскадрилью из летного училища сержанта, почти ребенка, с круглым лицом и пухлыми губами. Черт его знает, чему их там учат, но большинство из них в первых же полетах делают все возможное, чтобы погибнуть. Этот вот, вылетев недавно на прикрытие, оторвался от эскадрильи и сломя голову бросился на десяток "мессершмиттов". Если бы на выручку не подоспело звено Мелентьева, от сержанта, и его машины остались бы только пепел и обломки. А мальчишка до сих пор считает, что проявил геройство. Восторженная улыбка, вспыхнувшая на лице сержанта после приказа готовиться к полету, раздражала капитана. Он понимал, что злиться не стоило, что сержант ничем не лучше и не хуже десятков других летчиков, которых Грабарь научил воевать. Но все собралось одно к одному. Сержант Тесленко сделал глупость; вчера техники выпустили самолет Акимова в воздух, не проверив боекомплект, который оказался половинными четырежды глупость, и она могла стоить жизни хорошему летчику; а сегодня какой-то болван пролил на стоянке масло, и капитан получил головомойку от командира полка.

По-прежнему не было никаких известий от семьи – жены и сынишки Алешки...

Когда началась война, они жили в Витебске, и Грабарь не знал, успели ли они эвакуироваться. Он писал по разным инстанциям, пытаясь разыскать их, но безуспешно.

Они расстались, когда Алешке было два годика. Он уже хорошо бегал, бойко разговаривал. Просыпался всегда в одно и то же время, в семь утра, и кричал из спальной:

– Мама, папа! Я уже наспался! Если они с Зосей не отзывались, Алешка предупреждал:

– Папа! Проспишь рыбалку!

Летом, в воскресные дни, они втроем ехали за город, на Западную Двину. Грабарь был страстным рыбаком. Зося тоже оказалась неплохой удильщицей. Пока они ловили ершей и окуней, Алешка неутомимо, как мячик, носился по лугу.

Если Алешка жив, ему сейчас пятый годик...

Война сломала семейную идиллию Грабаря, и он боялся, что навсегда. Это могло выясниться в ближайшее время – фронт подходил к Витебску. Уж лучше бы оставаться в неведении и надеяться, чем узнать, что они погибли.

Из-за всего этого капитан стал угрюмым и раздражительным, малейший пустяк выводил его из себя.

– Что это вы вчера разглагольствовали о неумении немцев воевать? – хмуро спросил он Тесленко.

Сержант покраснел и заторопился с лямками парашюта.

– Да... так... – пробормотал он.

– Впредь поменьше болтайте о том, чего не знаете. – Капитан помолчал, поправляя парашют. – Сержант

Тесленко! В полете не отрываться, не предпринимать самостоятельных действий, следить за воздухом! Тесленко широко улыбнулся и кивнул.

– Смир-рна!

Тесленко вытянулся. Лямка отскочила, качнулась и повисла вдоль тела.

Глядя прямо в голубые, наивные глаза сержанта, Грабарь раздельно произнес:

– Никаких глупых выходок я не потерплю. Одного раза с меня вполне достаточно. Вы должны держаться за мой хвост, как... как за соску, и следить за задней полусферой.

Он взглянул на сержанта, у которого от обиды дрожали губы, и поморщился. "Надо бы с мальчишкой помягче, – подумал он. – Надо бы просто объяснить, что незачем ему в свои восемнадцать лет лезть на рожон, пока не побывает в нескольких боях и не станет опытнее".

Он хотел сказать что-нибудь ободряющее, но ничего не придумал, махнул рукой и коротко бросил:

– В машину!

На аэродроме было пустынно. Самолеты стояли на опушке возле начавших желтеть берез. Между ними неторопливо ползали бензозаправщики да сновало несколько механиков в синих комбинезонах.

В воздухе послышался гул моторов, и над аэродромом прошла "рама" немецкий двухфюзеляжный разведывательный самолет. Он уже второй день подряд утюжил небо, и его надо было сбить. Задание легкое, поэтому-то капитан и брал с собой Тесленко.

Он сел в машину, застегнул шлемофон и закрыл фонарь.

– "Шестой", я – "Береза", как слышите?

– Отлично! – отозвался сержант. В его голосе снова звучала радость парнишка не умел долго обижаться.

– Взлет!

Истребители взмыли в воздух.

Далеко впереди в белесом осеннем небе черненьким паучком плясала "рама".

– Следите за мной, – приказал капитан. – Заходим под солнце.

– На "раму"?!

– На "раму" и на любую другую машину, – раздраженно подтвердил капитан, уловив в голосе сержанта насмешку.

"Вот из-за этого они и гибнут, – подумал он – Молокососы". Он не желал пренебрегать ни малейшим шансом. Он выбрал бы самое безопасное направление атаки, даже если бы перед ним был безоружный транспорт. Сержанту хотелось атаковать противника эффектно, красиво. Но война – дело слишком некрасивое, чтобы заботиться об эффектах. Здесь должен быть единственный эффект – победа.

Машины развернулись и с каждым мгновением вес ближе подходили к "раме".

– Цельтесь по моторам, – приказал капитан. И через секунду: – Огонь!

От истребителя Тесленко протянулись две пушистые трассы и мягко коснулись самолета противника.

"Рама" клюнула, из нее вырвалось облачко дыма. Затем самолет начал падать, оставляя в небе клубящийся бурый шлейф.

Все произошло спокойно и удручающе буднично. Не потребовалось делать ни ошеломляющих заходов, ни атак на вертикали, ни мертвых петель.

– Ну, это не противник, – разочарованно сказал Тесленко, провожая взглядом беспорядочно падающий самолет.

– Ошибаетесь, – холодно возразил голос капитана. – При других обстоятельствах вы могли получить хороший заряд свинца.

Тесленко хотел было что-то возразить, но внезапно взгляд его зацепился за несколько серебристых точек, показавшихся далеко на горизонте.

– Товарищ капитан... слева по курсу – самолеты! – крикнул он.

– Вижу. Это "мессершмитты". Приготовиться к атаке!

2

Сержант Тесленко представлял войну по книгам да по рассказам людей, в силу различных причин находившихся далеко от фронта, а это в любом случае недостаточные источники информации. Недельное пребывание в полку ему тоже дало немного. В серьезных боях он пока не участвовал. Настоящей войны, с ее кровью, беспощадностью и жестокостью, он не видел. Если летчик не возвращался с задания, то он просто но возвращался. Если вспыхивал самолет в воздухе, то горела машина, а не человек. Сгоревшие и убитые не возвращались, раненые редко. Поэтому и бой представлялся Тесленко скорее своего рода состязанием, где надо было показать свою ловкость и смелость. И, конечно, прославиться.

О том, что и он может погибнуть, у него даже мысли не возникало. Как и всякому восемнадцатилетнему, смерть ему казалась чем-то таким, что к нему самому не имеет никакого отношения.

Он скорее всего и погиб бы в первых же вылетах, если бы Грабарь позволил ему делать что хотелось.

Командир эскадрильи капитан Грабарь сержанту Тесленко не понравился с первой же встречи. Не понравилось его лицо, жесткое и асимметричное, не понравились бесцветные, или, как их называют, стальные глаза и мешки под ними, резкий, скрипучий голос с сильным белорусским акцентом, его обращение ко всем на "вы", грузная фигура. Даже то, что капитану было под сорок, не нравилось.

Капитан не рвался в бой, как подобало, по мнению сержанта, настоящему летчику, и даже, кажется, не любил вылетать на задания. В последние же десять минут Тесленко обнаружил, что он еще и трус. Разве смелый стал бы делать заход на "раму" с такой осторожностью.

Во всех отношениях неприятный человек. Но думать обо всем этом было некогда. Сержант не мог оторвать взгляда от приближающихся самолетов.

В кабине становилось все холоднее. Тесленко покосился на альтиметр – почти семь тысяч метров. А Грабарь лез все выше и выше, одновременно делая какой-то малопонятный маневр. Вместо того чтобы идти на сближение с противником, он уходил в сторону.

– "Шестой", я – "Береза", – снова прозвучало в наушниках. – Глядите внимательно. "Мессершмитты" сейчас развернутся в нашу сторону. Надо забраться в облака до их подхода.

– А они развернутся? – спросил Тесленко, и ему очень захотелось, чтобы "мессеры" развернулись.

– Они развернутся, – сказал капитан. – В той стороне наш аэродром. Их вызвала "рама".

"Мессершмитты" изменили курс и пошли вдоль линии фронта. Они были метров на тысячу ниже и скорее всего не видели двух затерявшихся в небе советских истребителей. Машины капитана и сержанта нырнули в белесую пелену, сквозь которую слабо проступали четыре хищные тени "мессершмиттов".

Тесленко не первый раз видел эти самолеты. Большого впечатления они на него не производили.

–Внимание! – прозвучал в наушниках скрипучий голос Грабаря – Атакуем!

Тесленко бросил свою машину вниз. Неотрывно смотрел он на все увеличивающиеся вражеские самолеты, заражаясь охотничьим азартом. Вот сейчас он поймает один из них в прицел... сейчас...

Тело стало невесомым, от быстрой потери высоты заломило в ушах.

– Огонь!

Тесленко отчетливо видел сверкающий в солнечных лучах фонарь вражеской кабины, различил обтянутую черным шлемофоном голову летчика, его руку в кожаной перчатке на ручке управления.

Он видел, как немец обернулся и посмотрел вверх. Тесленко нажал гашетку. Краешком глаза он видел, как брызнули в стороны осколки плексигласа, как вырвался клубок дыма. Но странным было, что загорелся не тот самолет, в который он целился, а тот, что шел левее и чуть впереди. Его же противник выскользнул из прицела и растворился в небе.

"Промазал!" – ахнул Тесленко, пытаясь обнаружить вражеский самолет.

– Не отрывайтесь! – донесся до него голос Грабаря. – Атакуем снизу!

Впереди Тесленко увидел машину капитана. Нос командирской "девятки" задрался. Тесленко тоже взял ручку на себя. Его сразу же, будто прессом, вдавило в сиденье. В глазах поплыли разноцветные круги, и мгновение он ничего, кроме них, не видел. Потом снова различил самолет командира, от которого вверх поднимались пулеметные трассы.

Тесленко еще больше взял ручку на себя. В коллиматоре мелькнуло голубое тело немецкой машины, но сразу же выскользнуло, прежде чем Тесленко успел нажать гашетку. Он довернул машину, и снова неудачно.

– Не отрывайтесь! – прохрипел голос капитана. Но сержанту во что бы то ни стало хотелось поймать немца в прицел. Вот на секунду снова промелькнул фюзеляж "мессершмитта" и исчез. Тесленко обозлился, дал мотору максимальные обороты.

– Врешь, не уйдешь!

И в это мгновение в наушники ворвался голос капитана.

– Оглянись!

Тесленко резко повернул голову. Сзади и сверху на него падала черная тень. Истребитель Тесленко коротко продрожал, будто по нему сыпанули каменьями. "Попали!"

Он бросил машину в сторону, но немец не отставал. "мессершмитт" подбирался все ближе и ближе. Тесленко почувствовал, как все тело покрывается липким потом. Только сейчас он разглядел "мессершмитты" по-настоящему, только сейчас понял, что это за противник. Это были быстроходные истребители, вооруженные пушками и пулеметами, способные в одно мгновение превратить любую цель в пылающий костер.

Тесленко затравленно оглянулся и, втянув голову в плечи, рванул машину вверх. Сзади была смерть, она настигала, она приближалась неумолимо. Он метался, не думая ни о защите, ни об атаке. Уйти!

Он уже не соображал, что делает. Машина начала угрожающе раскачиваться, готовая сорваться в штопор. И в это время в наушниках снова прогремел голос капитана:

– Вниз!

Тесленко сильным рывком оттолкнул ручку управления.

– Переворот! – лязгнул металлический голос. Земля рванулась вверх,

– Вправе! Ко мне!

Тесленко швыряло из стороны в сторону, будто он попал в бешеный водоворот. Он ничего не видел – ни приборов, ни земли, ни неба.

– Доверни чуть влево! Так!

В какое-то мгновение Тесленко увидел, как выше него навстречу пронеслась черная тень, посверкивая вспышками выстрелов, – это Грабарь, выведя прицепившийся к истребителю сержанта немецкий самолет под свой удар, пошел в атаку. И сразу же всем телом Тесленко почувствовал, что опасность миновала, что немец оторвался от хвоста.

Он безвольно откинулся на спинку сиденья. Тело мелко, противно дрожало, он почти терял сознание.

– "Шестой", черт вас возьми! – рявкнуло в наушниках. – Ко мне!

Тесленко словно подбросило. Он оглянулся. Вокруг не было ни немцев, ни капитана. Сержант лихорадочно обшаривал глазами небо. Наконец он увидел далеко на западе две удаляющиеся точки, решил, что это капитан преследует немца, и повернул за ними.

Откуда-то сверху – он не заметил откуда – скользнула машина Грабаря и пошла впереди, покачивая крыльями.

–Я – "Береза", – донесся голос капитана, – уходим домой, уходим домой... Как поняли?

– Вас понял, – отозвался Тесленко, медленно приходя в себя после этой бешеной карусели.

– Так какого же вы дьявола!.. – выругался Грабарь. – Вы что, места своего не знаете? Или гореть захотелось? Я думал, у вас рация отказала, а вы... Курс семьдесят семь! – резко скомандовал он.

Тесленко развернул машину на восток. Он с удивлением оглядывался, еще не веря, что все кончилось.

Перед боем он ждал встречи с противником и был уверен в себе. Но когда встреча состоялась, он вдруг почувствовал себя человеком, неожиданно провалившимся под лед. Он делал все в каком-то полубессознательном состоянии, делал потому, что так требовал металлический голос в наушниках.

Его охватила радость. Он всей грудью вдыхал такой густой н сладкий воздух, не мог оторвать взгляда от ослепительного голубого неба, и даже прикосновение жестких ларингофонов, которые он обычно переносил с трудом, казалось ему приятным.

– За то, что не расходовали попусту боекомплект – хвалю, – донесся голос капитана, тоже показавшийся не таким уж скверным, как раньше. – Но впредь будьте внимательней, не увлекайтесь...

"Что он говорит? А, опять чтоб ходил на поводке. У старикашки, видно, и на затылке глаза..."

Сам он видел самолет капитана всего два или три коротких мгновения – перед атакой и потом, на выходе из пике. Но это ничего. Он жив, он победил! Пускай пока всего лишь "раму" – для первого раза и это хорошо. И "мессерам" не дался... Он расскажет об этом бое официантке Ниночке, такой маленькой и симпатичной хохотушке.

Кажется, она в него немножко влюблена. Учила танцевать и вообще...

Но тут он вспомнил о том, как промахнулся по "мессеру", как потом удирал от немца, как растерялся и не знал, что делать... Неужели старик видел все это? Щеки под шлемофоном обдало жаром. "Трус!"

– Как машина, слушается? – проскрипел голос капитана. Тесленко вздрогнул.

– Слушается, а что?

– Хвостовое оперение вам разнесли... смотреть стыдно!

"Из-за тебя! – чуть не крикнул Тесленко. – Ты требовал держаться за хвост, вот и додержался! Если бы я не за хвостом твоим смотрел, а за немцем..."

На глаза навернулись слезы, но он прогнал их, со злобой поглядел на командирскую машину, сдержался. Ладно, он еще покажет... Машина качнулась.

– Не отвлекайтесь, следите за воздухом, – сразу же прозвучал голос капитана. – И повторяю еще раз: не смейте отрываться, иначе плохо кончите.

"А, черт тебя!" Сержант выровнял машину, подошел ближе к "девятке".

– "Шестой", я – "Береза",– снова ударил в уши неприятный голос, – вы спите, что ли? Справа – три "мессершмитта", справа – три "мессершмитта"! Приготовиться к отражению атаки! Сердце у Тесленко сдвоило.

– Я – "Шестой", вас понял...

Ой увидел идущие наперерез истребители. Они были совсем близко. Они росли на глазах – черные и хищные.

3

Дело принимало скверный оборот. Капитан Грабарь не имел ни малейшего желания ввязываться в бой с невесть откуда взявшимся противником.

Начав бой с предыдущей группой немцев, они оттянулись далеко на запад от линии фронта. Капитана соблазнила возможность, пользуясь внезапностью и преимуществом в высоте, дать сержанту попробовать свои силы. Но тот растерялся, атака оказалась не слишком удачной. Правда, капитан сбил самолет, зато горючего почти не осталось. К тому же самолет Тесленко сильно поврежден, хвостовое оперение держится на честном слове.

Можно бы попытаться уйти со снижением за линию фронта, если бы они имели хоть чуть больше горючего. Но его только – только хватит до аэродрома.

Грабарь не желал быть расстрелянным, когда горючее кончится. Надо попытаться отделаться от "мессершмиттов" здесь. На всякий случай он связался с КП и попросил поддержки, хотя и знал, что она не успеет подойти.

Самое неприятное во всей этой истории – недостаток высоты. Они не успели забраться повыше. Он оглянулся на ведомого. Мальчишка для первого раза не так уж плохо держался, но одно дело, когда атакуешь ты, и совсем другое – когда тебя атакуют.

А немцы уже неудержимо скользили с громадной воздушной горы. Приходилось принимать бой в невыгодных условиях. Грабарь перезарядил пулеметы.

– "Шестой", я – "Береза". Держитесь ко мне как можно ближе, поняли? процедил он сквозь зубы.

– Есть, понял, – эхом донеслось из наушников сквозь треск электрических разрядов.

Грабарь плотнее прижался к бронеспинке. Его мозг работал четко, ясно, быстро. Он мгновенно разложил обстановку на составляющие, взвесил, оценил, собрал воедино разрозненные части, принял решение.

Он с точностью до одного метра знал, где пересекутся курсы и – где придется принять удар противника. Звено немецких истребителей шло плотным строем. Пробить и них брешь было немыслимо. Лобовая атака не годилась, потому что рядом висел неопытный ведомый. Да Грабарь и не пошел бы на нее, при лобовой атаке у него шансы были бы хуже, чем у противника. А ему нужно преимущество.

А что, если... Это не лучший выход, но другого нет. Неожиданность почти всегда срабатывает безотказно. Да и соблазн будет слишком велик, вряд ли немцы устоят.

– Держись! – промычал Грабарь. Он рванул ручку на себя и дал левой ноги. Машина вздыбилась за секунду до того, как немецкий ведущий ударил по ней из пушек и пулеметов. Грабарь проскочил рядом с трассой.

Доворот!

Ему показалось, что у него потемнело в глазах от перегрузки. Но он, не раздумывая, всадил длинную очередь из всего бортового оружия в серое пятно, мелькнувшее перед носом истребителя.

Только значительно позже он понял, что произошло. Делая свой далеко не безопасный маневр, капитан рассчитывал в лучшем случае разорвать вражеский строй, Кто-то из немцев должен был соблазниться легкой добычей и оторваться. Это дало бы Грабарю маленькое преимущество. К тому же первая атака была бы сорвана. Видимо, немецкий ведущий решил, что Грабарь бросился на таран, и тоже метнулся вверх, но не рассчитал и подставил себя под пулеметы.

Немецкий самолет был поврежден. Он отвалил в сторону и, дымя, начал уходить на запад. Грабарю этого было вполне достаточно. Если бы остальные немцы отвязались, он не был бы на них в претензии. Но истребители развернулись для следующей атаки. Впрочем, силы теперь равны.

И снова он быстро, ясно и трезво оценил все "за" и "против", учел малейшие возможности и, прежде чем окончательное решение сформулировалось в голове, уже приступил к его выполнению. Грабарь не верил удаче. Он верил математике и логике.

И вдруг он увидел такое, от чего по спине прошел холод. Вместо того чтобы держаться с ним крыло в крыло, Тесленко ринулся за подбитым "мессершмиттом".

– Назад! – рявкнул Грабарь и осекся. Один из немецких истребителей скользнул вниз и оказался над сержантом. Тугая очередь полоснула по плоскостям "шестерки" Тесленко.

Все должны были решить доли секунды. Атакующий сержанта немец находился чуть ниже и сзади Грабаря.

Капитан резко выпустил закрылки и дал ручку от себя. Его швырнуло на привязные ремни, со страшной силой начало отдирать от сиденья. Самолет стонал и выл, словно живое существо под непосильной тяжестью.

И все-таки капитан не успел. Самолет Тесленко вспыхнул и начал падать. В то же мгновение машина Грабаря дернулась, будто столкнулась с невидимой стеной. Из мотора вырвался клубок пламени, ударил по остеклению кабины: второй немец, воспользовавшись беспомощностью пикирующей машины, спокойно, как в тире, расстреливал ее из пушек и пулеметов.

Грабарь вышел из-под удара, попробовал сбить огонь скольжением, но это ему не удалось. Он сорвал фонарь, бросил ручку управления и вывалился в пустоту...

Глава вторая

1

Человек застонал и медленно открыл глаза. Ворон, сидевший на сосне и наблюдавший за ним, тревожно приподнял крылья, но сразу же успокоился: человек закрыл глаза и стих.

Полянка была маленькой и заброшенной, сюда редко кто забредал. Обычно на ней пахло хвоей, мхом и багульником. Сейчас к этим запахам примешались запахи бензина и человека. Они беспокоили ворона и одновременно притягивали. Они обещали поживу.

По полянке пробежал слабый ветерок и ненадолго смыл запахи, но потом они опять вернулись.

Свежее дуновение, коснувшееся лица, заставило человека очнуться. Он пошевелился, сморщился и посмотрел в небо. "Что же с ногой?"

Ворон вздрогнул, крикнул хрипло и тяжело взмахнул крыльями.

Глухо звякнули карабины подвесной системы. Теперь боль рванула не только ногу, она ударила по спине так, что на глаза навернулись слезы. – Плохо дело, – сказал себе Грабарь. Он прислушался. Все вокруг было тихо и спокойно. Ни голосов птиц, ни звона комаров. Только слабо шумели деревья.

Он вздохнул и начал поворачиваться на левый бок. Ему удалось это сделать. Он медленно отстегнул защелку подвесной системы и снял ее с себя. Над ним, запутавшись в ветках сосны, висел белый поток парашюта.

Крови нет, но болит сильно. И шлемофон мешает. Он отстегнул шлемофон, сорвал ого с головы и отбросил. Что же с ногой? Сломал или вывихнул?

Он уперся руками в землю и начал отрываться от нее. Ему показалось, что он услышал, как скрежетнули, задев друг друга, сломанные ребра в правом боку. Значит, и это... Он прикусил губу и наконец сел. Несколько секунд он прислушивался к нарастающей боли в боку и правом бедре. Потом отер с лица пот и огляделся.

Темная зелень сосны резко выделялась на фоне пожелтевших берез. Кое-где по желтизне каплями крови разбрызганы гроздья рябины.

Видимо, он упал на сосну и потерял сознание, а потом свалился на землю.

С березы сорвался листок. Он падал медленно, то потухая, то вспыхивая ярко в солнечных лучах. Где-то далеко стучал дятел.

– Тесленко-о!..

–... о-о-о,– вернулось издали слабое, но отчетливое и круглое.

– Иван!

–... ай!

Ничего. Видимо, погиб. Или упал далеко. Вдруг капитан вздрогнул, насторожился и сунул руку в карман кожаной куртки. Сухо щелкнул курок пистолета. Но шум шел сверху, он превратился в грохот мотора, и в следующее мгновение на шелке парашюта разом проступило с десяток черных пятнышек, будто кто-то брызнул грязью. Грабарь сунул пистолет за пазуху и, стиснув зубы, рванул парашют за стропы. Парашют скользнул вниз. Капитан смял простреленное полотнище, откатился под ореховый куст и прикрыл белый комок телом.

Еще раз прогрохотал мотор, и рядом скользнула косая тень.

Когда самолет скрылся, капитан торопливо наскреб вокруг листьев и засыпал ими парашют. Оккупированная земля... На мгновение ему стало жутко.

Он помнил, что упал в небольшой лесок километрах в восемнадцати северо-восточнее Витебска. С того времени, как его сбили, прошло не более десятка минут, иначе "мессершмитты" уже улетели бы.

"Необходимо как можно быстрее выбраться отсюда и попасть в большой лесной массив, расположенный севернее, – подумал Грабарь. – Оттуда можно попытаться перейти линию фронта".

Капитан подполз к сосне и, цепляясь за сучья, встал. Когда он наконец выпрямился, руки и ноги его дрожали, а все тело было мокрым. Он сделал шаг и сразу же плашмя рухнул на землю. Некоторое время лежал неподвижно, задохнувшись от боли. "Плохо дело",– подумал он снова. Медленно, осторожно повернулся на бок и сел. Потом так же медленно и осторожно начал прощупывать ногу. Кости как будто целы. Особенно сильной боль была в тазу. "Скорее всего, просто вывих, – подумал он, – но как вправишь?"

Мысли путались. Хотелось быстрее вскочить на ноги и бежать с этого страшного места, куда уже наверняка спешат немцы. Ведь недаром над ним, как ворон, кружил "мессершмитт".

Он мотнул головой, стараясь сосредоточиться. Он не имел права терять ни секунды на не относящиеся к делу размышления. Он должен найти выход! Найти сейчас же. Взгляд его остановился на сосне.

– Постой-ка...– пробормотал он. Сняв ремень, он захлестнул им правую ногу выше колена. Потом придвинулся к сосне и привязал к ней второй конец ремня. Он с сомнением посмотрел на свое приспособление, опустился на спину и левой ногой уперся в дерево. Затем резко выпрямил ее и, оглушенный болью, провалился в ватную пустоту.

Кто-то где-то кричал. Крик сначала был слабый, он едва доходил до сознания капитана, потом превратился в захлебывающийся стон, и Грабарь понял, что это кричит он сам. Он стиснул зубы. Боль в бедре и особенно в боку стала нестерпимой, от нее заломило в затылке. Значит, ногу он так и не вправил. "Нет, так нельзя", – сказал он себе. Он отодвинулся от сосны как можно дальше, чтоб посильнее натянуть ремень, и снова уперся в ствол левой ногой. Медленно, не торопясь, начал он выпрямлять ее. Боль в растягиваемой ноге нарастала, как лесной пожар. Когда она стала нестерпимой. Грабарь рывком выпрямил левую ногу. – Послышался хруст, и он снова потерял сознание.

На этот раз он очнулся быстрее. По всей правой стороне тела разлилось тепло, и Грабарь застыл в изнеможении. Он не мог даже поднять руку, чтобы вытереть пот. Боль в бедре уменьшилась, зато в боку стала чудовищной. Капитан потрогал рукой ребра. Теперь уже у него не осталось никакого сомнения в том, что два ребра сломаны.

"Плохо дело", – подумал он в третий раз и начал отвязываться от сосны.

Он пошевелил ногой. Ничего, хоть и болит, но действует. Морщась, Грабарь осторожно поднялся, шагнул. Еще раз. Еще. Действует!

Придерживаясь рукой за бок и постанывая. Грабарь медленно заковылял на север.

Миновав узкую полоску кустарника, капитан вышел на дорогу, за которой начиналось картофельное поле. Вдали синел лес, видимо, тот, куда и надо было попасть.

Стоя за кустом. Грабарь внимательно огляделся. Вокруг не было видно ни души. Он перешел дорогу и, опустившись в борозду, пополз.

Он задыхался от боли, бормотал сквозь зубы ругательства и упрямо продвигался вперед метр за метром. Конечно, он быстрее миновал бы поле, если бы шел. И боль была бы не такой нестерпимой. Но тогда он оказался бы на виду, и его могли обнаружить.

Прошло минут пятнадцать. За это время Грабарь одолел сотню метров и решил отдохнуть.

Было не по-осеннему тепло, солнечно и тихо. В небе над ним летела на юг паутина.

И все-таки война незримо присутствовала здесь. Не было слышно ни рокота тракторов, ни ржания лошадей, ни лая собак. Картофель не был даже окучен. Все глухо и пусто.

Грабарь хотел уже ползти дальше, как. вдруг сзади раздался треск мотоцикла и ударила автоматная очередь. Он вздрогнул и оглянулся. Ботва смыкалась за ним сплошной стеной. Но это ничего не значило. Его могли заметить раньше, когда он переходил дорогу, могли обнаружить след. Может, выдала шевелящаяся ботва. "Ну что ж",– сказал он себе.

Капитан вытащил пистолет и, стараясь не задеть ботву, повернулся лицом к дороге. Страха он не испытывал, но его охватила горечь, что все так нелепо кончилось.

Левее него по полю бежали три немецких солдата. Один из них был в очках. Немцы не видели капитана. Хлоп! – прозвучал пистолетный выстрел. Бежавший впереди немец на мгновение остановился, словно споткнулся обо что-то, и опрокинулся на землю. Двое оставшихся полоснули из автоматов по невидимому стрелку и залегли. Капитан опустил пистолет.

"Забавно",– машинально подумал он, хотя ничего забавного в этом не было. Кто-то убил очкастого немца, в которого целился н он, но кто?

Надо было помочь невидимому стрелку. И надежда появилась – может, и не конец еще?

Солдаты сделали перебежку. Хлопнул еще один выстрел, но стрелок промахнулся. Немцы снова залегли, и теперь капитан оказался у них в тылу. Он устроился удобнее и, взяв на прицел место, где лежал ближний к ному солдат, замер.

Как он и ожидал, немец начал следующую перебежку с того места, где перед этим залег, заранее приговорив себя к смерти. Еще будучи на финской войне. Грабарь крепко усвоил правило никогда не начинать перебежку, не сменив перед этим позиции. Не видя упавшего солдата, финны обычно брали на прицел кочку или кустик, за которым он находился. И как только боец начинал подниматься для следующей перебежки, раздавался выстрел. Надо было отползти в сторону хотя бы на метр и тогда подниматься. Пока противник успевал увидеть атакующего, пока переносил винтовку, пока прицеливался, проходило шесть-семь секунд. А за это время даже самый нерасторопный может пробежать двадцать-тридцать метров.

Как только немец начал подниматься. Грабарь нажал спуск. Солдат ткнулся головой в землю. Второй поднялся на секунду позже, сделал два шага и тоже оказался под дулом пистолета. Снова хлопнул выстрел, немец подпрыгнул, раскинул руки и упал на спину.

Капитан приподнялся и, не обращая внимания на боль в боку, торопливо пополз к убитому неизвестным стрелком немцу. Тот лежал лицом вниз и не шевелился. Капитан схватил валявшийся рядом автомат, передернул затвор и настороженно оглянулся, готовый дать очередь.


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю