Текст книги "Второе пришествие инженера Гарина"

Автор книги: Владимир Алько

сообщить о нарушении

Текущая страница: 14 (всего у книги 34 страниц) [доступный отрывок для чтения: 14 страниц]

*** 54 ***

Раух рассказывал Гарину:

Разговор происходил на клепанной железной площадке, вокруг неглубокого котлована. Внизу курилась бронированная тушка реактора: черно-агатовым стаканом, установленным на круглом лафете, под углом 45 градусов к центру Земли. К реактору вели крутые металлические ступени. Воздух под куполом грота был душен и вязок. Надсадно, гулко вибрировала станина повышающего трансформатора. Лампы в глубине штрека, как всегда, горели вполнакала. Вдоль стен тянулись жилы кабелей, воздухопровод. Вяло шелестел вентилятор. Испытания временно были прекращены. Результаты – самые обнадеживающие. Магнитодинамическая встряска «яйца» (по терминологии Рауха) была сведена на нет. Как и предвидел Гарин, формирующий импульс самоистощался на момент достижения необходимой плотности материи. Теперь в считанные миллисекунды абсолютно жесткое тело зависало подобно маятнику в точке схода, и этого времени было достаточно для манипуляций с ним.

Сейчас они стояли, облокотившись на железные перила ограждения. Гарин вел допрос:

* * *

В тот день, под вечер, в дом Рауха совершенно бесцеремонно заявился человек.

– Средних лет, обыкновенной наружности, – отвечал Раух на вопросы Гарина. – Как был одет? Ничего примечательного, как и все. Вот что касается выговора – чистейшее берлинское произношение. Мне ли не знать! Давно ли я подыхал с голода на его тротуарах. Мы с Гелей только что поужинали, как он позвонил в дверь.

– Может быть, соседи? А насколько вас знают в городе? – резко выспрашивал Гарин. – Если не они, дело может принять дурной оборот. Но кто-то ведь должен был указать этому… визитеру именно на вас? Сообщить вашу специальность.

– Я практически не выхожу из дома. Хозяйство ведет сестра. Прислуги мы не держим. Соседи – простые люди, принимают меня за учителя… то ли физики, то ли математики. Возможно, по наводящим вопросам… – сбивчиво пытался объяснить ситуацию Раух, пощипывая красивые, сросшиеся у переносицы брови. Действительно, странно, кому он мог так понадобиться?

– Что вы еще можете мне сообщить, Раух? Я должен знать все. Припоминайте, – почти приказывал Гарин. После покушения на Зою (от которой ему было уже многое известно), всеми нервами игрока он понял, что игра принимает открытый острый характер. Один неверный его ход мог стоить жизни им обоим. Зоя раскрыта, – могла ли быть большая опасность?

– Я ведь уже говорил, что он представился горнодобытчиком… предложил мне рассчитать одну схему электрических цепей; вернее, даже просто проконсультировать его… всего-то электрозапорная арматура, да вакуумная помпа…

– И вы, конечно, с блеском продемонстрировали ему свою профпригодность, – зловеще выговаривал Гарин. – Вы – выученник Сорбонны, или какой-то там политехнической школы… Черт бы вас побрал с вашим жизнерадостным языком! Физик-прочнист, электромонтер мне нашелся… – не мог до конца просчитать ситуацию Гарин.

Раух конфузливо признался, что выказал некоторую осведомленность (по какому-то «дурацкому инстинкту профессионала»), но наотрез отказался «понять», что и как досконально… и выдав знания в объеме приличного учителя физики и не более того.

– Вы должны, Раух, – жестко выговаривал Гарин, – быть предельно осторожным. За этим стоите вы, я, наше дело. Открытие мирового значения. Известно ли вам, что наша работа, мягко говоря, не соответствует той декларации, какую мы внесли в департамент геологии и картографии, если к нам нагрянет какая инспекция, то… одним словом, техников и рабочих я уже предупредил: доставляю и отвожу их лично, да и делать им практически больше нечего, справимся одни. Нам осталось продержаться 3-4 недели, затем полная рекогносцировка. Свою часть работы вы проделали блестяще. Последние результаты – подтверждению этому. Осталось внести некоторые конструктивные новации. Помните, Раух, в наших руках жар-птица. Мы опередили современную науку на сто… что там, на триста лет. Нельзя допустить, чтобы из-за какого-то головотяпства все ушло бы в чужие руки. Мы, фактически, во враждебной стране, особенно это касается вас… в окружении тупого зверья, сообразительного лишь на то, чтобы словчить и урвать себе кусок. Возможно, мы имеем дело с некоторого рода промышленного шпионажа (импровизировал Гарин); если все сладится, а я думаю, это будет так, то в самое ближайшее время вы и ваша сестра сможете перебраться в собственный домик на сорока акрах, где-нибудь в Калифорнии, и преспокойно разводить цитрусовые. О вашем приоритете соответственно… Гм. Но сейчас требуется максимум осторожности и работоспособности…

Гарин косил по сторонам, как бы навек прощаясь со всем здесь. Никакой демонтаж и вывоз оборудования в подобных обстоятельствах был бы невозможен. Оставался единственный выход – подорвать все. Принципиальные схемы и формулы руками техников и рабочих воплотились бы в металл в месячный срок.

Раух посапывал. Обвис на перилах ограждения:

– Я не знаю, так ли это все, как вы обрисовали, Гирш. Вы выжали меня, как лимон. Я отдал вам всего себя: все силы и способности. Теперь вы обставляете дело так, будто речь идет уже о наших жизнях. С чего бы это? Вы всегда что-то не договариваете. О, да, вы хорошо платите, и я теперь понимаю, что это неспроста. Но я не рудокоп или финансист, чтобы довольствоваться одними деньгами. И у меня есть честолюбие. Я получил фантастический результат, и помимо моей «ловушки». Это выходит за круг моей специальности, но, тем не менее… Я производил опыты с контрольными стержнями, наподобие тех, что используются в Палате точных мер и весов. Я делал замеры стержней на момент существования этого абсолютно жесткого тела, – я установил, что пространство – одно лишь пространство – проявляет свойство вещества и дает прирост стержню на 10-4 см. Но и это еще не все (Раух понизил голос), я утверждаю, что существование такого реликта, как наше «яйцо» при уже заданном мироустройстве, противоречит ему. Мы выходим на некоторый род аномалии вселенского масштаба и слишком пренебрежительно относимся к этому. Это похоже на то, как если бы зародышевую клетку подвергнуть воздействию химических реагентов; следствием этого стало бы появление урода. В нашем случае – событий и явлений не предусмотренных для этого уголка вселенной. Берегитесь, Гирш, – забормотал вдруг Раух голосом пустынника, худые его пальцы как-то по-птичьи сложились в направлении реактора, голова сотряслась, – не искушайте Господа нашего. Я знаю и ваши конструктивные новшества, – для чего они и как. Я вычислил: вы собираетесь расстрелять этот наш бедный вселенский зародыш. Эту росинку… хромосомку изначального мироздания. Но знайте: вам много было позволено; слишком, слишком близко подойти к этому, – но не вмешиваться… Это уже святотатство. Ах, если бы я знал прежде, или ученый мир!

Плечи Рауха заходили ходуном. Он плакал навзрыд.

* * *

«Проклятый малахольный, и все с ним», Гарину с трудом удалось привести Рауха в норму. Сильнейшим аргументом стало напоминание тому о его долге перед сестрой, которой он заменил мать и отца. Подействовала и уловка, что недели через две Рауху будет выправлен заграничный паспорт.

Оставшись один, уже в дороге, Гарин призадумался: «вычисления» Рауха о предположительном воздействие на «яйцо», сильно озадачивало. Он не мог допустить и мысли о хотя бы частичном проникновении в свои замыслы, и отнес это за счет сверхинтуиции Рауха, развившейся в условиях жизни троллей. Больше тревожило его посещение дома Рауха неким «горнодобытчиком», в случайность чего Гарин мало верил. За этим виделся тихий ход – тот самый, но с подсказкой со стороны. Вот только, кто бы это мог быть?

И снова в дорогу.

*** 55 ***

То утро августа было сыроватым, ветреным, прохладным. Длинные мазки облаков тянулись наискось над Альбисхорном. Серебристо-свинцовые заливки воды на мелководье Цюрихского озера ложились панцирем. Отдаленно слался туман. Отсюда, из окна-бойницы уединенного дома, почти маленькой крепости, из комнаты, сдаваемой внаем, были видны только эти пустынные воды, да горы противоположного берега. Уединение фактически по типу «железной маски»*, с той лишь разницей, что на этот раз затворницей была беглянка, красавица-бесовка.

Сейчас в полусумраке комнаты, на постели, она шевельнулась, закинула руки за голову. Окна были забраны, жалюзи. Лучики света пробивались, как из-под зубьев гребешка, льняными прядями. Крепкий запах сигар, черного кофе, духов, дополнял атмосферу общей замкнутости, избыточности чувств и энергии. Точно сами эти стены замыкали собой грозовой конденсатор, подобный той «лейденской банке», коей возвещен был век электричества. Здесь общим правилом были – нервный ток, разряд, упадок, пустота, чтобы затем вновь – рост напряжения сил, ярости, мщения, длинного расчета.

Женщина не утерпела. Потянулась за папиросой. С движением спички вспышка озарила бело-меловое ее лицо. В вопрошении, в изумлении, на свет воззрились глаза… оттаяли, увлажнились. Женщина прикрыла веки. Выпустила дымок скорбным изломом губ. Не далее как вчера, этим же красным, чувственным ртом, она пересказывала сцены неудавшегося покушения на нее. Сейчас – реакция: разряд, упадок.

Тот, кто все это время был в кресле-качалке, немного поодаль – спустя несколько часов уедет. Опять она останется одна. Ужас. Ужас. Гибель. Гибель. Когда всему этому придет конец?

– Гарин. Я так больше не могу. Будет ли этому конец? Мне остается только убить себя. Или заявить о себе открыто. Сдаться властям. Ах, каким-никаким: под защиту Лиги наций, феминистского движения, каннибализма, лаоизма, национал-социализма…

Гарин коротко хохотнул. Резко качнулся в кресле. Потрепал себя по колену.

– Пусть приговор, пусть эшафот, – продолжила Зоя. – Но я хочу стать сама собой… пусть даже на несколько часов, месяцев. Лучше кончить свои дни леди Макбет, нежели, чем дебелой, раскисшей бабой в золотой клетке. Это становится уже невыносимым.

Гарин качнулся, на этот раз, будто сделал к ней шажок. Проговорил, с таким же, в сардонической улыбке, изломом губ:

– Не отчаивайся, кроха. Будь терпелива и умна. Я же знаю, – на что ты по-настоящему способна. Ждать осталось немного. Предварительная стадия работы завершена блестяще. И вот, смотри, чем не доказательство. – Гарин потянул из бокового кармана пиджака двойную пластиковую карточку, в окладе – с золотым обрезом чек. – У нас с тобой на текущие расходы 12 миллионов долларов. По старым временам деньги плевые, но прими это как залог, что игра в нашу пользу. Роллинг пойдет на все, чтобы заполучить документ.

– Так же, как и в том, чтобы укокошить нас, – вставила Зоя с болезненной усмешкой. – Теперь-то он изберет другую тактику. Он знает наши уязвимые места. Мы же… только гадаем.

– Самообольщение никому еще не шло на пользу. Он более чем предупрежден. Одна-единственная угроза с его стороны, и расписка с его автографом появится во всех крупнейших газетах мира. Роллинг сядет на электрический стул, – да и не забудь: за ним стоит целый концерн; они не допустят даже намека на скандал.

Зоя что-то обдумывала свое, много курила, вся волнуясь, – как причудливо стлали ее образ утренние лучики сквозь жалюзи.

– Иной человек в иные моменты идет до самого края, – если за этим стоит смерть его кровника. Условно так говоря. Наше противостояние вовсе не означает род рыцарской дуэли. Я не верю ему.

– Успокойся, – терпеливо выговаривал Гарин. – Его неуклюжие действия, опрометчивость, бездарно организованное похищение, говорят сами за себя. Роллинг в состоянии старческого маразма, если только все это делалось с его согласия, и по его указке. Я бы тогда, на твоем месте, поднажал на тех молодцев… Сдается мне, – где-то они словчили. Но душу вон из Роллинга…

Голос Гарина, казалось, слабел. Женщина слушала и не слышала. Она точно зашлась грезой: стукнула дверца «роллс-ройса». Из машины вышел черный человек во фраке и котелке, с лицом-броней. В руках его – трость с бриллиантовым набалдашником; брызжут лучи, так, что даже жарко нутру. Вот накаляется и собственное лицо ее… выбеляется память, жизнь вымахивает пламенем свечечки, сопротивляются только стальные зрачки… но есть, есть и для нее спасительная тень, и это – под плотным пластом дерна, в какой-то степи, под русским крестом… Женщина отодвигается в глубь алькова, к высокой спинке постели. Хрипло спрашивает:

– Интересно, как это может быть обставлено? При какой такой личной встрече? Ты ему – договор; он – ключи от Форта-Нокс. Здесь возможна ловушка, Гарин.

Тот потянулся. Забросил ногу на ногу. Качнулся раз, другой:

– Это чисто техническая сторона дела. В условие встречи может быть внесен пункт, что в случае какого подвоха… документ немедленно подлежит публикации из третьих рук.

– Не понимаю. Крючкотворство какое-то, – недовольно произнесла Зоя. Бросила окурок в чашку с недопитым шоколадом. Тыльной стороной ладони обтерла губы. Сощурилась. – Ты как-то чересчур спокоен; как будто заключил пустячное пари на бегах. Или – я во всей этой истории ни при чем? А началось все с каких-то аукционных тряпок. Фу.

Гарин рассмеялся от души. (Слушать Зою было одно удовольствие). Вымахнул из кресла-качалки. Пересел к ней на постель. Она оставалась неподвижной; только зрачки ее ходили, словно в неживом механизме маятниковых часов, с прорезями для имитации глаз. Одна рука выпросталась вдоль тела, другая осталась за головой.

– Скажи, Гарин, – спросила вдруг Зоя с интонацией, придерживающейся утверждения. – У нас все уже было. Скажи. Разве можно дважды войти в одну реку. На что нам еще надеяться? Мы отравленные люди. Нам и есть, и пить с золотого блюда – все одно яд. Знаешь, что все более тяготит меня со времен Золотого острова и моего пиратства. Знаешь? (Гарин отвел глаза, чтобы не видеть ее иступленно-мрачного взгляда отравительницы). То, что я так мало погубила людей. Вот и в этот раз, в Лозанне, я так никого и не убила. Ты меня понимаешь? – досказала Зоя, всматриваясь в свое, Никуда.

Гарин взял в свои ладони ее узкую холодную руку. Помолчал:

– Что же, вполне понятное желание, – проговорил он стиснуто, не от себя, изъясняя речь ее, продолжая за нее, вступая в согласие и в тайну. – Как-то, в самое счастливое наше время, я говорил тебе, что у всякого мыслящего существа, иной раз, возникает потребность в пролитии крови ближнего своего… Вся человеческая цивилизация – подтверждение этому. Вот и сейчас вся Европа в предвкушении этого. Пока это как шелковичное брожение, но скоро выплеснется вполне. Будет массовое убийство, какого еще не бывало. Режимы Германии, Италии слепо, по-кротовьи, но упорно подготавливают это. Если только в историю не войду я…

– Ах, помолчи. Ты всегда только о себе, – Зоя стиснула руки у горла, подперла ими подбородок. – Гарин, Гарин, один ты… Я не знаю, как это будет. Порой я вижу один и тот же сон. – Она уже сидела в постели, с прямой спиной, и, похоже, что на ночь не ослабила даже прически высоким зачесом, с поднятыми висками. Может быть, ей представлялось, что она и вовсе не ложилась спать. – Я вижу кружение волчка… стальная ось его накаляется, продолжается белой сияющей иглой… Но это уже и точно Земля – от полюса до полюса – проткнутая и проклятая… Кипят моря: целые кривляющиеся миры пара… Вздымаются гибельные волны, набрасываются на побережье. Перехлест рук, лиц… Рушатся дома, сметаются храмы… Оползнем скрываются в волнах целые государства. Но всему предшествует Ничто, необъятное, необъяснимое… Мертвая стеклянная пустыня… Кружение, кружение, – Зоя вдруг слабо вскрикнула. – Я знаю, что это! Тайфун! Я узнала его, Гарин! Это снова «Аризона». Отсюда и эта ось – игла гиперболоида… Гарин, Гарин, мы погибли!

Женщина выгнулась всем телом, сломалась в невозможности бежать или защищаться.

Гарин полуобнял ее, привлек к себе:

– Ну, ну, кроха. Мы здесь сейчас одни. Это все уже позади. Ты слишком долго была одна, – говорил он, или прикасался к самому тонкому в ней, неизъяснимому; впрочем, он и сам дрожал. – Есть в этом и моя вина. Но этому конец. Ты и сама это предвидишь… Как я понимаю тебя, – вернуть себя; да, да, это то, что надо! Но все исполнится, моя леди Макбет. Верь. А про земную ось… совсем, совсем неплохо, – говорил Гарин, поникнув головой, потирая виски. – Ну что же, будем считать, наша интермедия исчерпана, – продолжил он с несколько фальшивым пафосом. – Мы начинаем новый акт и выступаем на авансцену. Что вы скажете, мадам, если я предложу вам радикально переменить обстановку?

– Надоело, – процедила Зоя, не дослушав его до конца. – Все семь лет одно и то же. – Она откинулась на подушки, натянула на себя одеяло.

Гарин вымученно, невесело рассмеялся. Никогда он не чувствовал себя столь несостоятельным, как наедине с этой женщиной, и так решительно обязанный идти на все.

– На этот раз все значительно серьезнее, чем ты могла бы вообразить, – вкрадчиво начал Гарин. – Итак, мадам, не соблаговолите ли вы решиться на некоторую инспекционную поездку, с полномочиями наиширочайшими… стать наместницей Цезаря, Тутанхамона. М-м, в некотором древнейшем уголке земли, средоточия царств… врата, – и все такое прочее, – бегло проговорил Гарин.

– Что это? – подозрительно спросила Зоя. – Опять Перу? Южная Америка? Ты с ума сошел, Гарин! Никогда! За все блага… – Зоя выпростала голые ноги из-под одеяла. Села на постель. Окуталась широкими воланами пеньюара розово-голубых тонов. Исподлобья взглянула на Гарина глазами, полными отчуждения, как опустила голову и поправила прическу. – Сумасбродство дикое. Никогда! (Брови ее сошлись).

Гарин, весело-развязно, продолжил:

– Выслушайте же меня, наконец, мадам Ламоль, – назвал он боевое имя своей подруги. – Какая там, к черту, Америка… Это тоже не близко, не менее опасно, более утомительно, но это только Вы, кто сможет установить там нашу стальную ось… и дело завертится. По некоторым конкретным обстоятельствам, я не могу сейчас принять в этом личного участия, – в этом нет и надобности, раз у меня есть ты.

– Дело? Разве можно говорить уже о каком-то деле? Ничего не понимаю. – Зоя высоко закинула локти, поправляя прическу, перезакалывая шпильки (так, на всякий случай). Потянулась за новой папиросой. – И где же это?

– Это Ливия, – ответил Гарин, рассматривая ее как-то чересчур пристально.

– Вот как, – усмехнулась Зоя. – Кем же я там пребуду? Царицей Савской, новой Семирамидой? Кто меня там ждет?

– А хоть бы и так, сударыня, – дерзко ответил Гарин. – Со временем у вас будут любые средства к этому. Прежняя «божественная Зоя» – времен Золотого острова – будущей властительнице подойдет разве что в гувернантки, не в обиду будет сказано, мадам, – поправился на всякий случай Гарин. – Но это еще не так скоро… есть дела более неотложные. Надо будет еще обломать рога Роллингу, взять с него должок. Выстроить боевую колесницу, то бишь мою боевую модель. Устроить несколько горячих деньков в одном пришлом месте. При наличии первых двух пунктов программы остальное приложится. Ах, друг мой, мы начали с золота, это была слабость. Боги наперед всего посылают молнии и мстят людям… Ливия – вот плацдарм для будущей рекогносцировки театра военных действий. И мое присутствие там обеспечишь ты, Зоя. Посылая тебя, я знаю, – все будет устроено с моей волей и моим умом. Без тебя мое дело мертвое.

– Повторяешься. Ну, да ладно, – Зоя встала с постели. Вздохнула. (Слова Гарина, несмотря на невразумительность их, понравились ей). – Я сейчас.

Она прошла за легкую раздвижную ширму с китайскими дракончиками. Розовый с голубым пеньюар взлетел по краю бамбуковых жердочек, словно фламинго. Появилась она вновь в лиловом шлафроке, свободно ниспадающем и стелющемся по полу. Глухой узкий ворот подходил под самое горло. Зоя была решительна и строга. Большие сине-серые ее глаза взволнованны.

– Так, когда же предстоит мне сия миссия? Уточним сроки, – спросила она вполоборота к Гарину, вздымая гребнем височки и косясь на этого невозможного человека и «горе-изобретателя».

– Я полагаю, через 2-3 месяца. Прежде потребуется некоторые строительные и артезианские работы. С этим справится один мой человек. Чисто техник. На большее он не подойдет. На втором этапе прибудешь ты. А пока, – Гарин потянулся, как бы с ленцой, с девятичасового сна, фактически не смыкающий глаз вот уже двое суток. – Не мешает нам с тобой выбраться для некоторой увеселительной прогулки, как я тебе и обещал. Разве мы этого не заслужили? Предлагаю Берлин. Там сейчас выкручивает магнетические пасы некий Оскар Лаутензак. На мой взгляд, шарлатан и сукин кот. Но женщин он забирает. Я думаю, твое целомудрие (хе-хе) не пострадает от лицезрения сия субъекта.

– Ну, это уже слишком, Гарин. Ты забываешься. В конце концов, ты на моей половине, – почти черная фигура в полусумраке комнаты сложила на груди руки. Из-под края ворота протекла платиновая цепочка – амулет с хранимым ядом кобры.

– Чу. Чу. Но вместо оперетты, так любимой тобой, сейчас все Вагнер. Театр – метафизичен. Мюзикл – сутенерски пошл. Эротика – и вовсе тяжелое занятие для немок. (Зоя наморщила нос). Все другое – кабак. Ну, там видно будет, – скомкал Гарин и вдруг загрустил. Никогда, во все годы, у них не было и привычки прощаться. Но сейчас, случись что, это означало бы навек. Через полчаса он ушел.

Зоя привычно осталась одна. Подошла к окну. Приподняла жалюзи. Холодное неяркое утро прихлынуло от самых вод. Притянуло к себе женщину. Отпустило. Как никогда захотелось свергнуться. Перспектива гор была неясна. На этот раз ни слова божьего, ни гласа человечьего не носилось над этими пустынными водами. Установилась тишина безвременья. И будь на ее месте некий Хенке, бургомистр К., он бы устрашился.