Текст книги "Елки-моталки"
Автор книги: Владимир Чивилихин
сообщить о нарушении
Текущая страница: 8 (всего у книги 9 страниц)
– Сюда змеи не приползут?
– Ты в палатке ляжешь.
– А вы с Александром где?
– Если потеснятся – тоже. Буди Саньку.
Потеснились. В палатке продолжался какой-то разговор. Пина долго разворачивала мешок и влезала в него, прислушиваясь к спору.
– Ишь ты, "любить своих врагов"! Люби. А меня не заставляй, у меня своя голова. Любить врагов! Хреновина все это...
– Постой, а если у него вера такая? А?
– Вера! Это дура-вера.
– Не-ет, всякую веру надо уважать.
– Уважать? Нет, шалишь! Не всякую! Слышь, Баптист, вот ты говоришь, что у тебя в России и дочка, и сын, и жена, и дом. Так? И вот я тебе становлю вопрос. Будто к тебе в избу лезет зверь. Так? Ты тоже оружию не возьмешь?
– Топором ссяку, – послышался в темноте несильный голос Баптиста.
– Ага! А если бандюга?
– Ссяку.
– Ага! Тут я тебя и съел! А если на Россию, положим, бандюга вроде Гитлера?
– Это другая статья! На том свете, перед богом-то, все...
– Другая статья! На том свете! Дом-то твой не на том свете, а в России стоит! Гриша, слышь?
– Чего? – отозвался Колотилин.
– Ты служил?
– А как же!
– Родион! А ты?
– Действительную отсаперничал, – отозвался Гуляев. – А под конец в десанты попал...
– И я служил. А дядя Федя насквозь войну прошел. И Гуцких тоже. И вот, – слышь, Баптист? – ты думаешь, мне лить свою кровь охота? Дураков нету. Однако гляди, Родион, в случае чего, значит, мы с тобой должны детей этого Баптиста оборонять?
– Выходит, так, – подтвердил Родион.
– А почему?
– Кто их разберет, елки-моталки! – подзадорил Родион.
– Кто? А мы? Разбере-е-ем, неправда! Я знаю, где тут корень. Просто он стерво, кусок несчастный – думает на чужом хребту в рай въехать.
(Оборонять? Это, конечно, придется в случае чего, но вот и войны нет, а дезертиры есть. Если не работает кто или вполсилы норовит, – значит, он на чужом горбу едет. Все люди зависят друг от друга: труд этих хороших мужиков идет какими-то тайными путями, распределяется и хоть немного, да подкармливает дармоедов. Нет, если б каждый нес свои два пудика, много всем бы народом можно унести!..)
– А я так полагаю, – послышался чей-то насмешливый голос, – что на том свете, если он есть, тоже разберутся и за такую подлость заставят век пожары тушить...
– Пожары! – Голос был неразборчивым – дядя Федя, видно, совсем засыпал. – Вот нас подо Ржевом мололо...
– Слышь, Баптист! Значит, ты так и не возьмешь оружию?
– У нас запрет под присягу становиться, – смиренно сказал Баптист.
– "Запрет", – передразнили его. – Врешь ты все! Кусок свинячий, с-с-сука!
– Тихо! – предостерег Родион. – Девчонка тут.
Пине было слышно, как пожарники покашливают, посапывают и шмыгают носами, как ворочаются, тревожа соседей. Должно быть, они чувствовали, что работы с этим пожаром мало, и не берегли силы, хотя знали – Родион все равно подымет их завтра чуть свет.
– Пожары! Пожары еще ничего, – послышался смутный, полусонный голос Неелова. – На пожарах-то... это... еще туда-сюда...
– Да что же еще хуже? – вдруг раздался въедливый голос Евксентьевского.
– А тебе тут тоже плохо? – Крепкий голос, что "ел" Баптиста, нашел другую мишень. – Правда, мы ваньки и ничего не понимаем, а ты говори о своем, будто мы тебе ровня. А? Говори!
– Ну скажите, сколько вам платят за такую лошадиную работу? презрительно спросил Евксентьевский.
– Сколько ни платят – все наши. А ты, парень, что ни скажешь – все поперек пуза...
– Товарищ Гуляев, вот сколько ты в месяц получаешь? – гнул свое Евксентьевский.
– Сто двадцать, – сказал Родион.
– И это деньги?!
– Да за прыжок десятку, но разве только в этом дело?.. Вот что давайте-ка спать. Ша!
Евксентьевский хотел добавить что-то еще, но его оборвали, да и сам он, видно, вспомнил, что слово Родиона тут закон, замолк. Скоро храп послышался в палатке, а Родион в темноте все сцеплял и сцеплял застежки мешка. Пина невзначай притронулась к его руке, сжала ее и так оставила, а Родион невыразимо сладким жестом трогал ее ладонь, прикасался к пальцам, ощупывая дешевенькое колечко.
10
Старший следователь. Гуляев, у вас семья есть?
– Мать.
Старший следователь. Она не с вами живет?
– В Казачинском районе.
Старший следователь. Вы сообщили ей?
– Нет.
Старший следователь. С самой весны она ничего не знает?
– Ничего.
Старший следователь. Хорош сынок! Как же это вы мать бросили?
– Почему бросил? У нее там избушка, я ей посылаю. Зимой был. А что поделаешь? Летим другой раз над районом, и я, кажется, без парашюта бы спрыгнул. А сообщить не могу, она и так из-за моей работы переживает...
Утром Родион, разглядывая небо и далекие гольцы, хмурился, а Пина торопилась с завтраком. Бирюзов переглядывался с Родионом. Пожарники почему-то не стали ждать чаю, хотя из-за высоты этих мест вода на костре в момент подымалась ключом.
Все ушли в гору быстро, скоро послышались удары мотыг, и камень посыпался почти к самой воде. Пина не понимала, зачем так спешить – до пожара еще очень далеко, а добить полосу по ручью совсем было пустяковым делом. Она не обратила внимания на то, что долину сверху затягивало синей дымкой, а невидимые канюки кричат надрывно и тоскливо, как перед бедой.
К завтраку полоса была готова. Тут бы радоваться, но пожарники ели торопливо, разговаривали у костра неохотно, с обычными своими паузами и как-то невразумительно.
– Отдохнули...
– Отдохнешь!
– А Бирюзов-то думал позверовать.
– Не до баловства.
– Да-а-а. Тут потащит – только держись.
– Труба настоящая.
– А я еще вчера сказал – закат нехороший, розовый.
Тут Евксентьевский ни к селу ни к городу начал болтать что-то насчет атомного века, говорил для всех, но было видно, что мужики его не слушают.
– А что же ты молчишь, товарищ Гуляев? – Родион вздрогнул. – Поговори, ты же тут начальник!
Родион даже не посмотрел в его сторону; взгляд тянуло туда, к вершине Учуги, где дымы будто бы начали густеть. Сказал:
– Если б от моих слов пожары тухли, я бы не ел и не спал – говорил бы да говорил...
(Атомный век? Хм! Пожарный век – другое дело, правда что. Десять лет уже скоро, как я поворачиваюсь от одного дыма к другому. А что? Интересно вообще-то, если разобраться. Живешь!.. А у этого мозги совсем набекрень. Не соображает, когда и что сказать, думает перед мужиками поставить себя, умничает, а они этот комариный звон не замечают, будто дают понять, что человек не в слове, а в деле. Нет, хорошо я ему ответил, елки-моталки!.. От слов, правда что, пожары не тухнут.)
Снова засобирались на склон, порасхватали топоры, и Пина решила с ними, пусть даже и не думают. Родион не пускал ее, стращал камнями и змеями, она, однако, стояла на своем. Готовая полоса выглядела совсем по-другому, чем на прежнем пожаре. Часть леса, что должна была сгореть, начиналась от ручья большими завалами из сухих колодин, вывороченных и разбитых пней, берестяной трухи, мха, прошлогодней травы, красных веток пихтарника. Родион и Санька подгоняли людей и сами наволакивали вороха бересты, сушняка, подсекали молодые деревца и прислоняли их к необъятным кронам кедров.
У Пины не было топора, и она в этой работе не могла найти себя. Пыталась драть бересту руками, да только ногти обломала; пробовала собирать сухой мох с камней и колодин, однако, боясь змей, больше приглядывалась, чем работала. Она спрыгнула в русло ручья, чтоб найти Родиона – неподалеку слышался его голос, но рядом очутился Евксентьевский и тронул зачем-то ее плечо.
– Но-но! – предостерегла Пина.
– Что так?
– А вот так? – отрезала она. – И перетакивать не будем!
– Вы это насчет чего?
– А насчет того самого! И больше не подходите ко мне, а то получите по...
Тут сверху протяжно зашумели: "Береги-и-ись!" Крик передали ниже, и Евксентьевский заметался по полосе. Откуда-то сверху спрыгнул Родион и тоже закричал:
– Берегись!
Он грубо толкнул Евксентьевского, и тот пулей вылетел из каменной канавы, а Пину больно дернул за руки, втащил под защиту толстого ствола. Тут же по руслу ручья, подпрыгивая и мотаясь, прогрохотал большой камень. Он с минуту громыхал внизу и потерялся в рокоте Учуги.
– Иди на стан, – строго приказал Родион.
– А что делать?
– Санька спустится – объяснит.
– Дело, а не так?
– Дело. Иди, иди! Только стороной иди, по тропе.
Она спустилась почти до мыса, когда ее догнал Бирюзов. Он часто дышал, и губы у него запеклись.
– Александр, что с вами со всеми?
– Дым чуешь?
Она втянула носом воздух.
– Вроде есть.
– А я не пойму, совсем осопател. Значит, есть?
– Есть.
Они вышли к палатке. Вдали стеной стоял серый дым. Над рекой тянул едва слышный ветерок. Санька лег на береговые камни и долго черпал воду ладонью. Пина кинула ему пустую консервную банку и уже с тревогой стала смотреть, как клубит в чреве пожара, как сминает клубы и растаскивает их по верховью реки.
– Тут такое дело! – крикнул Санька от реки. – Попадем в переплет!
– А что? – Пина подбежала к нему.
– Ветер, верный друг наш, – невесело пошутил Санька. – Кто про него угадает? Он, конечно, может дождя надуть, а может наоборот раскочегарить, только держись. Ишь, будто по трубе потащило!
– Ну и что? Быстрей прогорит до полосы.
– Да не в этом. Мы бы дожгли сами. А сейчас уже нельзя.
– Почему?
– Ветер. В такой густоте может на верховой. А это знаешь...
– Что?
– Узнаешь. Попробуем встречным, да кабы не накрыло...
Санька рылся в мешках, набивал карманы спичечными коробками, потом вытащил, переломил ружье, заложил в него новые патроны.
– Ружье видишь? – Санька повесил тулку на кривой кол у палатки.
– Конечно, вижу.
– Теперь гляди туда. – Он протянул руку к далекому пожару. – Все время гляди.
– Ладно.
– Стреляла когда-нибудь?
– Отец не давал.
– А умеешь?
– Сумею. Из мелкашки пробовала.
– Слушай. Завидишь черный дым, сплошную черноту – стреляй. Ясно? Пали из одного ствола.
Санька убежал в гору, скрылся, и Пина осталась одна. Десантники будто растворились в тайге, не видно было их и не слышно, хотя Пина точно знала – они сейчас шуруют вовсю. Собирают бересту, мертвый лапник, сучья сухие обламывают под кронами – все, что может гореть. И не видят они ничего из своего глубокого зеленого коридора, только вершины самых высоких деревьев там забеспокоились, зашевелились, заходили, да солнце стало мутнеть. Неужели дымы уплотнило и подняло так? Пина всмотрелась в круглые купы, стоящие против солнца, и поняла, что это облака, проступающие сквозь дымы.
Поверху шел ветер, лес на кручах зашумел, задвигался. Рвануло и низом, палатка захлопала и запарусила. Ветер вымел и растворил в себе пепел с кострища, погнал песок и мелкую гальку, налетел на приречную лозу, опрокинул ее наземь и начал топтать, а она не подалась, гибко воспрянула, но вот снова вся обернулась белой изнанкой. А пожар будто нисколько не продвигался, только заметно темнело там и дым вываливал все выше и выше в небо.
Вот ветер забил всю долину. Перестал рвать, потянул плотно, упруго. Не кидался уже на тальник у реки, не выворачивал его, а просто положил и совсем прижал к земле. Стало слышно, как звенят веревки, из последних сил удерживая вспученную палатку.
Тут Пина увидела черный дым.
Она схватила тяжелое ружье, подняла над головой, зажмурилась, нажала на спусковой крючок. Приклад рвануло из рук, но Пина удержала его, аккуратно повесила ружье на кол, оглядела склон. Никого.
А черный дым выбивало уже от реки до гольцов сплошняком, и он быстро затемнил полнеба, заметно для глаза подвинулся вдоль Учуги, к стану, хотя до фронта, где пластало и откуда разливалась эта чернота, было еще, пожалуй, километров пять. В долине дым тоже густел, его несло мимо и поверх стана, и река затуманилась вся. Шумела она сердито, немирно, как далекая гроза.
С нарастающей тревогой Пина смотрела, как пожар набирает. Вот острые красные языки показались из черноты, лизнули поверх зеленого и спрятались. Может, пожарники выстрела не услышали? Да не должно быть, прокатилось хорошо меж гор.
Родион! Чуть не упал, разогнавшись с горы, бежит к стану, норовит поближе к реке, заворачивает голову на дым, на пожар. Но вот отрезвел будто, идет. Пина зачерпнула воды, и Родион схватил котелок обеими руками. Она оглядывала его неспокойными глазами и на пожар посматривала, удивляясь тому, что Родион ни капельки не переживает.
– Бесполезно! – будто про себя проговорил Родион, бросил котелок и закурил, глубоко затягиваясь. – Бесполезно!
– Что? – испугалась Пина.
– До той хребтинки пока не дойдет, бесполезно поджигать – перехлестнет через полосу.
– А вы?
– Накроет.
– Огнем?
– А то чем же? Верховик! Редкий пожар. Я его один раз только и встречал. Тут надо секунду угадать, когда он начнет воздух отсюда брать. Да ты не бойся! Я же не боюсь. А мужики даже не увидят, как он подходит...
– А ты? – растерялась Пина. – Ты разве будешь тут? А, Родион?
– Ты будешь тут. – Родион перевел взгляд на пожар. – Хорош!
Черный дым вдали раздирало, и клочья его не таяли, и уже видны были скорые подсветы от огня. Сколько еще ждать? Не эту ли хребтину имеет в виду Родион? Вчера прозрачный горный воздух приближал все в долине, и скальный прижим на Учуге, от которого тянулась к гольцам небольшая гривка, был вроде рядом. Сейчас он отдалился, его затянуло, и он едва угадывался. За ним уже бесновался вершинный огонь, но голова пожара еще не показывалась. Солнце меркло, нарождалось снова там, в черно-желтом месиве, и Пина вдруг ясно поняла, что она никогда в жизни не увидит больше такого.
Вот Родион поднял ружье и весь подался вперед.
– Пина, – услышала она, хотя голос Родиона уносило. – Ты тут оглядывайся.
– А что?
– От огня змеи сползают в реку, их может сюда водой натащить.
Пина содрогнулась, взглянув на Учугу, но тут крепко ударил выстрел совсем, оказывается, недалеко. Пина огляделась. Одна. Родион бежал на кручу, к полосе, а ветру будто поставили стену – обвисла палатка, распрямилась лоза по берегу, и деревья на склоне остановились, застыли, словно приготовились суровым молчанием встретить смерть. Пожар, видать, уже перебивал ветру дорогу, вкручивал его в себя и целиком сжирал.
Что же они?..
Но вот из живого леса, там, где угадывалась полоса, показались дымки жалкие синие струйки. Еще и еще. Задымило уже в самом верху, где тайга редела. Наверно, пожарники, бегая по ручью, поджигали сухой завал берестяными факелами – вся полоса быстро обозначилась серым дымом, он стал чернеть и клубиться. Вот и внизу, в самой густоте лесной, хватануло пламя, заглохло и снова показалось. А вот еще огонь! Пина догадалась, что там стоит Родион – он не мог за это время высоко подняться.
Вскоре полосу уже осветило всю. Пламя алыми шелками полоскалось меж деревьев, рвалось сквозь дым, и Пина вдруг заметила, что и дымы и огонь отклоняются почему-то влево, к фронту пожара. Вскоре потянуло совсем хорошо, будто перетолкнуло сюда ветры из широкой долины, в которую бежала Учуга, и вот длинная косая полоса огня взревела, охватила все до вершин, двинулась по склону, разгоняясь быстрей и быстрей навстречу главной огневой волне.
А тут, на мысу, было тихо еще, но дышать стало тяжело в неподвижном горячем дыму, будто огонь отсосал весь воздух отсюда. Пина зачем-то кинулась к реке, успела увидеть, что пожар с горы чернит и кровавит Учугу, и тут же испуганно обернулась, потому что рев пожара внезапно усилился, заполнил собою все, и солнце исчезло.
Задыхаясь, Пина большими глазами смотрела, как в черном дыму свирепо рванулись навстречу друг другу два огненных вала, нетерпеливо выбрасывая вперед острые языки огня. Вот сходятся, вот смесило их. Пина в смятении охватила голову руками.
Всполохнуло на всю долину, и взрыв раздался, будто лопнул небесный купол. Грохот покатился вниз по Учуге и вверх, на гольцы, а там, где рвануло, в небо выбросило лесной сор, сучья, горящие вершины деревьев, разделяя их на куски, распылило несметными искрами грязно-красные шары, что подняло, видно, с самой земли и вспучило взрывом.
Все кончилось.
Горело еще на склоне, трещало, и грохотал камень, однако дым уже разводило, воздух легчал, и дышать стало можно. Солнце проглянуло и тут же скрылось, но не в дымы уже, а за серое бокастое облако.
А где же пожарники? Должно быть, на полосе стоят, там еще горит жарко, надо сбивать и топтать огонь. Но будто благополучно все – спаленный, ощетинившийся и дымный еще лес как ножом резало, и сразу же за ручьем начиналась нетронутая зеленая благодать.
Пина, все еще переживая увиденное, взялась за обед. Готовить вообще-то было не из чего. Консервы, большая пачка лапши, совсем прогоркшее масло в двух банках, сахар, соль. Все. Не разготовишься.
Печально крича, пролетела над Учугой скопа, Пина увидела мелькающий желтый подбой на ее крыльях; с болью вспомнилось про глухарку – над обрывом прошел огонь, там еще сильно горело и сплошь чадило.
Пожарники появились у стана, и все сразу к реке – пить. Потом они уселись на продуве, у воды. Курили, рассматривая склон, словно не узнавали его, и друг на друга поглядывали, как бы не веря, что сладили с ним такой малой командой.
– А отсюда, видать, кино было форменное!
– Вдарило, аж в нутре отдалось.
– Да-а... Не хужей фугаски.
– Куда-а-а!
И Родион сидел с ними на камнях, тоже оглядывал пожарище и все отпивал да отпивал из котелка воду, а с кудлатой его головы сбегали на виски, на щеки, на шею грязные струйки пота, и он их не вытирал.
– Остановили! – сильно как-то сказал он, и пожарники разом посмотрели на гору, все удивляясь будто, как это они смогли.
– А этот-то, гунявый, – кивнул на Евксентьевского Санька. – Гляди-ка, Гриша!
Евксентьевский сидел у реки отдельно, смотрел на воду, согнувшись, и на длинной его спине обозначились лопатки.
– Да он тупой, – проговорил Колотилин. – Не понимает...
– С ним было, мужики, – вставил кто-то из пожарников.
– Что? – спросил Родион.
– Не знаю. Может, белье испортил.
– А что было-то?
– Он пониже меня стоял. – Пожарник говорил тихо, чтоб не слышал Евксентьевский, и Пине пришлось даже подвинуться от костра к реке. – И вот когда заревело поверху и дышать стало нечем, он шасть в лес! Думаю: пропадет сдуру. Догоняю его. "Назад", – говорю. А его трясет. Тут вдарило. "Все", – говорю...
– Вот оно что!
– Ладно, оставь его, Саня...
– Нет, мужики, – задумчиво произнес Неелов. – Если спасаться – так уж вместе, если погибать – тоже всем народом...
(Ах, елки-моталки, хорошо дядя Федя думает! На лес посмотреть – все друг за дружку в нем, когда ураган, к примеру, налетит. Отдельно если дерева стоят – валит их, а все вместе – держатся. Пружинит каждый листочек и каждая веточка, ветер быстро слабнет, и мягкая его сила уже не страшна. Только против огня лес не стоит, гибнет до последней былинки, и тут у него одна надежда – человек. Нет, славная все же работенка у меня!..)
Шумела Учуга, а с высей все еще сгрохатывал камень. Там обгорели кусты и мох, и камни ссыпались вниз, сеяли на своем пути искры, словно рвали мешки, набитые этим редким сыпучим товаром. Кое-что долетало до воды, но сюда, на отмель, камни не доставали. Пина вслушивалась в разговор у реки, и ей становилось покойно от этих неспешных, раздумчивых голосов.
– А что у тебя с ногой, дядя Федя? Камнем?
– Да нет. И смех и грех! Посредине я стоял, где чуть хватило на другую сторону. Я, конечно, под огонь, хотя за бороду беспокоюсь, каб не пыхнула. И вот, должно, уголек за голяшку отскочил, а я кручусь в дыму и ничего не чую. Потом жигануло, будто змея цопнула. А разуться негде – кругом горит, искра, жар. Кой-как уже. Однако заволдырило, побаливает...
– Ничего.
– Да я разве говорю...
Пина не уследила, как внимание пожарников переключилось на небо, темнеющее, суженное горами, на котором все смешалось, и не понять было, где там дымы, где тучи, где подступающая темнота.
– А я вам говорил – натянет.
– Зря, выходит, наше старанье?
– Он бы прошел теперь знаешь куда? У-у-ух! Так бы впереди дождя его и гнало.
– А может, и обойдут нас тучи-то?
– Быть дождю, – сказал Родион и поднялся. – А это нам теперь ни к чему – далеко до жилухи...
За обедом все заметили, что Пина их покормила скудно, однако виду не подали, молча полезли в палатку. Родион с Бирюзовым сидели у костра совсем квелые. Вот Санька гнездиться начал, уткнулся в Родиона, и тот бережно переложил его свисшую, будто неживую голову. Пина уже знала, что после пожара наваливает на человека неодолимая сонливость, безразличие ко всему на свете, и ничего не можешь; понимаешь, что двигаешься и живешь, а будто бы тебя нет.
С верховьев Учуги беззвездная ночь сходила в долину. И гольцы совсем потерялись уже в небе. Вот громыхнуло далеко-далеко, едва слышно, будто за Саянами, над степями. Пина не отрывала взгляда от костра и чувствовала, что Родион на нее смотрит. Она вот так бы сидела, только лишь бы рядом.
– Копалуха-то, – вдруг поднял соловые глаза Родион, и Пина вздрогнула. – Копалуха-то умница!
– Да, – грустно, нараспев сказала Пина. – Чуть не наступили, а она сидит...
– Да не об этом. Я только что у нее был.
– Ну? – удивилась Пина.
– Ее смородинник от верхнего огня оборонил, а когда уж низом взялось, я вспомнил и туда. Гляжу – картина! – Родион оживился, даже Саньку потревожил. – Она выскочила из гнезда и крыльями, крыльями огонь-то! Вроде пожарника. Опалилась вся. И глаз горит.
– Не боится? – ахнула Пина.
– Хочешь верь, хочешь нет. Подхожу вот так, а она скок в гнездо и нежно так, из зоба, клекочет: "Глек-глек-глек". Сидит, смотрит на меня, будто понимает, что я человек, а не зверь. Хотя в таком виде вполне за медведя мог сойти.
– Да ладно тебе! Ну?
– А в гнезде-то, я успел заметить, яиц с полдюжины. Крапнистые и здоровые – куда больше куриных. Отаптываю вокруг огонь, а она все так же смотрит. Умница! По времени уже высидеть должна...
Родион из всей мочи боролся со сном, но, видать, силы были неравными. Он улегся у костра рядом с Бирюзовым. Пина притащила мешок ему под голову, телогрейкой накрыла друзей, подправила костер, чтобы потеплей им было, работникам.
– А когда выведет, умора с ней, – услышала она голос Родиона, негромкий и глуховатый такой, будто он бредил во сне. – Птенцы западают в траве, и хоть ты дави его – не пикнет. Скорлупки еще на хвосте, однако, уже соображает. А она крылья по земле распустит, кряхтит, ровно ей невмочь, хромает и в сторону норовит, в сторону. Обманывает. Умница!
Родион проборматывал некоторые слова, совсем засыпал, и Пина тоже задремала. Сколько времени прошло, она не знала. Очнулась от озноба. Сверху накрапывало, и жидкие дымки с гари стелило в темноте на отмель. Пожару был конец бесповоротный, но мерцали еще на черной стене склона бесчисленные огоньки, скатывались редкие камни и шумели по горе нерезко, слитно с Учугой.
Пина разбудила друзей, чтоб они перебрались в палатку. Пришлось потревожить рабочих. Было тесно там и душно, а на тугое полотно будто горох швыряло горстями. Проснувшиеся рабочие разговаривали сквозь дрему:
– Никак, дождь?
– Я говорил – не миновать.
– Теперь застрянем тут. А ты, Саня, как раз поохотишься.
– Может, разгонит еще?
– Нет, застрянем, мужики, это уж я точно говорю...
Как вчера, Родион застегнул в темноте мешок Пины, а она схватила его руку и зарылась лицом в эту широкую жесткую ладонь. Он и уснул так, держа в ладони ее лицо. Она долго еще лежала с открытыми глазами и вдруг заплакала беззвучно, самокатной слезой. Потом начала целовать уголком губ его горькую, пахнущую пожаром руку, а Родион застонал во сне и тут же ее убрал.
Ночью тяжко прокатывало над горами, опаляло синим светом палатку, и чудилось, будто стоит она не в глубокой долине, а вознесена высоко, к самым молниям. Меж громов тут жили гулкие небесные шорохи и сыпал сухой дождь. Пина, просыпаясь в беспричинной тревоге, осторожно тянулась в темноту: тут ли Родион?
11
Старший следователь. А Передовая вам кто?
– Да как сказать...
Старший следователь. Говорите как есть.
– Я считаю, что жена.
Старший следователь. А она так не считает?
– Она предлагает расписаться.
Старший следователь. Сейчас? Когда вы под следствием?
– Ну.
Старший следователь. Ну и ну! Ладно, расскажите, как там, на Учуге, все вышло.
– Не буду.
Старший следователь. Как то есть не будете?
– А так. Я уже подписывался не раз.
Старший следователь. Все, что вы показали, верно?
– Да.
Старший следователь. И это правда, что из-за копалухи?
– Из-за нее.
Старший следователь. Но вы же знаете неписаный таежный закон: если люди в беде, они могут и заповедную дичь брать, в даже открывать охотничьи лабазы. Потом все это законно оформляется. Знаете вы об этом?
– Знаю. Но мы же еще не голодали! И зачем яйца с зародышами топтать? Да не в этом дело...
Старший следователь. А в чем дело?.. Почему молчите? Значит, не признаете себя виновным?
– Я его не трогал.
Старший следователь. И ваша версия – обрыв? А в бумагах фигурирует камень какой-то! Почему свидетели нагородили с три короба?
– Спрашивайте их.
Утро подошло сумеречное, сырое. Мелкий дождь сеялся и пропадал на желто-сером полотне. Пина приоткрывала глаза и снова засыпала. Давно рассвело, однако никто из пожарников и не думал вставать. Пина все же первой поднялась, кое-как выцарапалась из мешка, откинула полог. Дождя не было, однако с круч тек влажный воздух и небо опустилось будто, накрыло долину. Гольцы совсем замыло серым. Пина не знала, что облака вблизи такие холодные, бесформенные и вся красота их куда-то девается у земли.
Из палатки вылез Бирюзов с ружьем. Глаза у него были закрыты. Слабо улыбаясь, Пина смотрела, как его водит, не отпускает сон. Бирюзов с усилием двигал веками, но тут же их плотно смеживало, голова парня висла, и ружье вываливалось из рук. Но вот как будто он окончательно проснулся, спросил:
– Ты это чего, Агриппина?
– А что?
– Спала бы для экономии хлеба...
– И правда, Александр, что делать-то будем?
– Посмотрим. Выдели-ка мою порцию, и я пойду. Может, подстрелю чего...
Он ушел. Пина разыскала под крыльями палатки сухую бересту, разожгла костер. В котел лапша пошла и хлебное крошево из рюкзаков. Еще сахар и соль остаются да хлеба на день. Пина разглядывала небо, но смотреть было не на что. Лишь там, где стояло полуденное солнце, светлелось пятно, и даже от этого растепливало будто, сбивало прохладу, что тянула от реки и от круч. Пина поняла, что Гуцких и сегодня не прилетит, если так оно до вечера продержится. Что тогда?
А пожарники все спали. Пина решила их будить. Они неохотно поднимались, всерьез обсуждая свое намерение соснуть еще минуток шестьсот, и Пина в который уже раз подивилась их спокойствию, хотя она уже поняла за эти дни, что такое спокойствие – верный признак скрытой тревоги, надвигающейся неизвестности.
Родион спросил за обедом:
– Где Санька?
– Ушел с ружьем.
– Зря вымокнет. Ты ему похлебки-то оставь...
– Ладно, – ответила Пина и тут заметила, что Евксентьевский смотрит на нее как-то недружелюбно и требовательно. Вчера он после пожара помалкивал, в толпе пожарников он всегда сникал и терялся. А сейчас сидит один против нее, смотрит, что-то хочет сказать. Вот перевернул пустую чашку.
– Это все?
– Все. – Пина не хотела видеть его скверной улыбки, отвернулась.
– Начинается воспитание голодухой?
Пожарники, сидящие поодаль, перестали жевать, а он смотрел на нее, хотя все понимали, что обращается Евксентьевский не к ней, а к Родиону и еще может такое сказануть сейчас, что будет совсем уже не к месту. Вот зануда! Он, верно, вообще ничего не соображает. Нельзя же было парашютистов без куска высаживать на новое дело! И еще одно тут есть. Ведь все продукты купил бригадир, Гуляев еще ему денег подкинул, и расчет будет после пожара, а пока москвич чужим хлебом кормится. И эти-то харчи он, пожалуй, не отработал, а еще ерепенится. Может, Родька ему сейчас врежет насчет всего?
Все выжидательно смотрели на Родиона, а он лишь нахмурился, отставил посудину и сказал:
– Спасибо, Пина.
А вскоре снова пошел мелкий дождичек. Пожарники забрались в палатку, а Родион сидел у костра, задумчиво курил, словно дождя и не было. Пина притащила брезент, которым она раньше накрывала продукты, села под него рядом с Родионом. Из палатки доносились приглушенные голоса:
– Взяло-о-ось!
– Еще как...
– Похуже пропадали. Отсюда хоть сплавиться можно...
– Да спла-а-авимся!
– А как у вас нога, дядя Федя?
– Припекает малость, однако терпимо. Сон вот только видал интересный.
– Что за сон?
– Будто бы я подо Ржевом. Иду вроде с автоматом, бью. Кругом земля дыбом, ребята по обе стороны ложатся, а я иду. Тут ожгло ногу. Думаю: попало. Иду, а в сапоге кровища – хлюп, хлюп!..
– Плохой сон.
– Явственно так: хлюп! хлюп!
– Нехорошо.
– А я разве говорю?
Пина могла без конца слушать эти бесхитростные некнижные речи. Значение им придавали не только слова, но и паузы, и недоговорки, и это особое, совсем особое отношение ко всему на свете. Ведь ни один человек не сказал насчет еды. Поели, и все. У девушки першило в горле, она покашливала, чтоб Родион ничего не заметил, а ей так хотелось тихо поплакать от счастья, оттого, что она с этими людьми.
А Родион курил, задумчиво наблюдая, как шлепают в серый пепел дождевые капельки, и Пина чувствовала, что он был где-то далеко, в своих мыслях. Вот в который уже раз оглядел черный склон, отвернулся.
– Ты о чем это все, Родион?
– Пожары – сплошь, рубим – сплошь... Схватимся потом, а Сибирь вот такая, черная. Схватимся!..
– А что бы ты предложил?
– Для тушения-то? Почему бы армию не кинуть? Ох и закалочка была бы ребятам! А потом студентов... Только не все пойдут.
– Почему?
– Знаешь, есть холодные пожары, которые выжигают души... Такие пожары тоже надо бы кому-то тушить... А сюда звать не таких, кто себя хочет проверить, а кто твердо знает, что они крепкие парни... Нет, только крикни: "Горит Россия!.."
– Пойдут.
– Да что вы там мокнете-то? – послышался из палатки голос. – Давайте сюда, место найдется.
– У нас брезент, – отозвалась Пина, ожидая, когда в палатке снова заговорят, но там вдруг перешли на шепот.
– Не какая-нибудь там расфуфыра, – донеслось едва различимо.
– И Родион не такой. Он не станет тебе с ветки на ветку...
Пина покраснела, потому что поняла, о чем это они, а Родион вдруг сильно сжал ей руку.
– Что? – спросила Пина.
– Да так...
– А что – так? – улыбнулась она – ей почему-то хотелось шутить.
– Ну, все вот у нас с тобой... И на "ты" как-то незаметно перешли...
– А потом на "мы", – засмеялась Пина, и Родион тоже; неожиданно для себя он наклонился к ней, встретил ее посерьезневшие вдруг глаза, испуганные и покорные, и губы, и ничего на свете не осталось, кроме этих горячих губ и полуприкрытых, темных в отсвете костра глаз.
Скоро снова стали слышны голоса из палатки – там уже говорили о Гуцких.
