Текст книги "Время красного дракона"

Автор книги: Владилен Машковцев

сообщить о нарушении

Текущая страница: 15 (всего у книги 39 страниц) [доступный отрывок для чтения: 16 страниц]

– Я почти ничего не помню...

Порошин проводил Мухину и сразу же вернулся в горотдел. Ему хотелось узнать, как держится на втором допросе Григорий Коровин. Бурдин рассказывал, что Голубицкий подписал признание в сущности без физического воздействия. В крайнем случае – синяков на его теле и лице никто не видел. Бурдин подвесил Голубицкого в камере-тире ногами к потолку, голого. Лейтенант ударил арестованного ребром увесистой деревянной линейки в междуножье всего один раз. Голубицкий завопил, будто с него живого сдирают кожу, заплакал, заскулил:

– Я во всем признаюсь! Я все подпишу!

Арестованные подписывали самые нелепые признания не только потому, что не выдерживали истязаний. Они общались в камерах с заключенными и быстро понимали: отрицание вины ничего не дает, не спасает. К высшей мере наказания приговаривали и тех, кто не признавал себя вредителем, шпионом, врагом народа. И даже напротив, кто помогал следователям, называл побольше сообщников, тот мог остаться в живых, получив десять лет, хотя бы в виде обещания. Терехов и Огородников дали показания на своего начальника Голубицкого. Тяжелые аварии в цехе были, за них надо было отвечать. Огородников ожидал, что начальник цеха быстро докажет несостоятельность обвинений. Он человек умный, грамотный, в почете. И тогда – освободят всех. Терехов чуял – насколько бесполезно сопротивление. Сталевара Коровина и Огородников, и Терехов сначала назвали при вопросе: «Кто ваши друзья, знакомые? С кем проводили вместе выходные дни, выпивали?» Но уже через два часа согласились: Григорий Коровин был членом подпольной организации, имел задание – взорвать мартеновский цех, предварительно сбросив в ковш с расплавленной сталью – директора завода Коробова и секретаря горкома партии Бермана.

В НКВД избивали арестованных не так уж часто. Пушков и Двойников умели уговаривать подследственных, убеждать их в необходимости подписать какое-нибудь признание. Степанов тоже не бил подследственных, он просто не давал им воды, держал их на ногах по двое-трое суток. Круто обращались обычно с упрямцами, гордецами, личностями буйными, которые бросались в драку, оказывали сопротивление, норовили ударить следователя. Григория Коровина привязали к опорной бетонной стойке, колотили, пинали его часа три, пытали электротоком. Дважды он обманывал Бурдина:

– Отвяжите, все подпишу!

Но как только его освобождали от пут, сразу же бросался бешено в драку. Коровин выбил Матафонову зубы, проломил череп Степанову, подбил глаз Бурдину, переломил ребра бригадмильцу Разенкову. И Степанова, и Разенкова увезли в больницу на машине скорой помощи. Коровина оглушили ударом приклада по голове, снова прикрутили колючей проволокой к бетонной опоре.

– Плесни ему водичкой в рыло, – попросил Бурдин сержанта. Коровин очнулся, промычал что-то, попытался вырваться из проволочных вязей, но сил уже не было.

– Ну и вражина ты! – сплюнул Бурдин.

– Я коммунист, – прохрипел Коровин. – А вот вы и есть враги народа. Вы позорите нашу советскую власть!

– Значится, ты большевик? – достал Матафонов из кармана свое надежное оружие допросов: плоскогубцы.

В камеру вошел следователь Двойников:

– У меня два упрямца есть. Пусть поглядят, как вы Коровина щекотите. Может, выводы сделают для себя.

– Веди, поставь их в угол, – согласился Бурдин.

Упрямцами оказались поэт Михаил Люгарин и секретарь горкома комсомола Лев Рудницкий.

– Гляди, морда жидовская, – сказал Матафонов Рудницкому.

– Начинай! – скомандовал Бурдин, охлаждая влажным носовым платком свой подбитый глаз.

Матафонов разорвал на Коровине рубаху, ухватил плоскогубцами кожу возле ключицы, рванул:

– Кто ты, падла? Коммунист или враг народа?

– Коммунист! – не сдавался Коровин.

– Рви у него мясо из подмышек, там больнее, – посоветовал Бурдин.

Поучать Матафонова не нужно было, он знал, где больнее, свирепо рвал кожу с мясом и снова спрашивал тупо:

– Ты кто?

– Коммунист!

– И сдохнешь в обмане?

– И умру коммунистом.

– Дружки твои сознались.

– Вы запытали их, сломили. На оговор толкнули.

– Врешь, Коровин! Мы не пытали их. И пальцем не тронули. У них совесть заговорила. Сами покаялись.

– Сейчас тебя к столбу привяжем, – пугнул Люгарина Бурдин.

У Рудницкого подкосились ноги, упал. Двойников улыбался. Мол, вот – смотрите, упрямцы, что вас ждет. Порошин, проходя мимо дежурного по горотделу, услышал печальную новость: только что в больнице скончался младший лейтенант госбезопасности Степанов.

– Его убил на допросе этот бандит, Коровин, – сообщил дежурный. Аркадий Иванович спустился в подвальное помещение, где допрашивали Коровина, но не узнал его – настолько он был изувечен.

– Кто это? – спросил у Бурдина Порошин.

– Известно кто, Коровин-сволочуга! – продолжал рвать плоскогубцами Матафонов буйного арестанта.

Порошин распорядился:

– Отвяжите его. И ко мне в кабинет. Я сам его допрошу.

– Он же убьет вас, – опасливо засомневался Бурдин.

Аркадий Иванович отобрал у Матафонова плоскогубцы, перекусил ими в нескольких местах колючую проволоку, которой Коровин был привязан к бетонной стойке-опоре.

– Позовите фельдшера, пусть он его умоет, перевяжет. И сразу ко мне на допрос, – обошел брезгливо Порошин липкую кровяную лужу.

К удивлению Бурдина и Матафонова бандюга Коровин присмирел. Он вскрикивал, когда фельдшер прижигал йодом его рваные раны, бинтовал тулово. Матафонов ухмыльнулся:

– Когда пытали молчал. А йодом мазнули – застонал.

В кабинет к Порошину арестованного привели через полчаса.

– Садись, Григорий, – указал Аркадий Иванович на стул. – Хошь закурить?

– Я не курю.

– Твои дела очень плохи, Гриша.

– Чем дела мои плохи?

– Младший лейтенант Степанов умер в больнице. Зачем ты его убил?

– Я его долбанул по башке, штобы отник.

– Ты понимаешь теперь, что вышка тебе обеспечена?

– Значит, судьба такая... Ленку вот жалко. Она у меня на сносях.

– И себя бы пожалел, Гриша.

– В каком таком смысле?

– Все равно тебе умирать. Подписал бы, что Бурдин просит. Что там он требует?

– Будто я хотел мартену взорвать.

– Ну и подпиши.

– Не подпишу, хоть огнем жгите, не распишусь. Не приму напраслину. Срамно. Стыдно будет потом. Чо люди-то подумают обо мне? Не стану я марать себя, помру честно.

Порошин открыл сейф, достал бутылку водки, налил стакан сполна:

– Выпей, Григорий. Наверно, не встретимся больше. Помочь я тебе не смогу. Сам понимаешь.

Коровин выпил водку махом:

– Плесни ишо!

– Пей, – снова наполнил стакан Аркадий Иванович.

Порошин закурил, подсунул пачку с папиросами и Гришке. Он отодвинул курево:

– Нет, вредно для здоровья. И я ж сказал – не курю!

– Значит, вредно для здоровья? – переспросил Порошин.

– Вредно.

– Тебе сколько жить-то осталось, Гриша?

Коровин закрыл глаза, запокачивался, по щеке его скользнула слеза:

– Коль не трудно, Аркадий Ваныч, передайте при случае моей Ленке, што жалею ею, сердце стонет... Ежли родится сын, пущай назовет Григорием. Нету для меня, стало быть, счастливой звезды.

– Моя звезда не лучше, Гриша.

– О Фросе горести?

– И о Фросе.

– А слухи ходют, што это вы ее в тюрьму упрятали.

– И я приложил руку, нечаянно.

С портрета на Коровина смотрел весело Иосиф Виссарионович Сталин. Вождь как бы подбодрял арестованного: мол, держись, будь коммунистом!

– Укол какой-то сонный ваш доктор воткнул, – пожаловался Коровин.

– Морфий тебе ввели, без этого укола ты бы сейчас выл от боли, Гриша.

– Хороший укол, ан боюсь шприца.

Порошин начеркал протокол о смерти Степанова от удара по голове:

– Подпиши, Григорий.

– Ладно уж, подпишу, моя вина.

– Тебе, Гриша, и этого достаточно.

Аркадий Иванович вызвал конвой, отправил Коровина в тюрьму, а сам заторопился в колонию Гейнемана, где его ждали. Там был верный друг – Мишка. Там бедовала Фрося, любовь полынная. А течение жизни изменить было невозможно. И не предвиделось никакого просвета. Порошин шел под ночными звездами и не замечал, что за ним крадется какая-то тень. Привидение это было смертельно опасным. И не было скользящее наваждение человеком, ибо оно увлеклось слежкой и попало под трамвай. Бренчащий трамвай отрезал у тени колесами левую ногу и улетел за поворот. Привидение бросило сердито свою отрезанную часть тела вслед уходящему трамваю, погрозило ему кулаком и вновь запрыгало за Порошиным на одной ноге.

За каждым человеком в жизни всегда крадется тень беды. И у каждого человека есть ангел-хранитель. Порошинский ангел-хранитель был бессилен перед злой тенью.

Цветь восемнадцатая

За неимением квартиры Гейнеман поселился в своем концлагере, в бараке охраны, отделенном колючей проволокой от общей зоны. Сама зона разделялась еще на три участка: мужской, женский и производственно-складской, где находились мастерские, землянки для продуктов, а рядом – загородь для трупов, столовая и санчасть. Женская зона граничила с отгороженным островком, в котором был барак охраны и контора управления. Между мужской и женской зонами лаяли овчарки, стояли на вышках часовые. Колючая ограда женского отделения со стороны барака охраны контролировалась слабо. И в этой загороди было много лазеек. Охранники имели возможность приглашать на ночь заключенных женщин и девиц. Гейнеман смотрел на это сквозь пальцы.

Фроська Меркульева могла бы с легкостью проникать на пятачок, где располагались барак охраны и управление ИТК. Но об этом бы знали все заключенные женщины, а среди них сильна сеть осведомительниц НКВД. Гейнеман поступил хитрее: назначил Фроську на должность уборщицы конторы лагеря, с правом проживания в здании управления. Уборщице полагалась маленькая кладовка, каморка без окна, душная и темная. Но должность была престижной. Уборщицы не спали в клетушке, а барствовали ночами в кабинете начальника колонии, на кожаном диване. Уборщицам лагерного управления перепадало много объедков, а иногда и цельных, довольно дорогих продуктов. На должность поломойки управления ИТК попадали обычно дворянки, графини, княгини.

Днем поломойка выполняла роль кухарки, готовила обед и ужин для начальника колонии, была и рассыльной по территории концлагеря. Гейнеман пристроил Фроську в прислугу, чтобы она могла встречаться с Порошиным. Замышлял Гейнеман устроить Фроське побег. Отношения с НКВД у Гейнемана все время портились, обострялись. И Порошин не мог помочь своему другу. Гейнемана раздражало, что у него в колонии часто «раскрывали» заговоры, подготовку восстаний. Таким образом Придорогин и Соронин выполняли успешно план по количеству арестов, по расстрелам. Однако для уничтожения не брали больных, доходяг, умирающих. Хватали людей, которые нужны были в колонии: врачей, прорабов, специалистов. Брали тех, кого Гейнеман оберегал, выдвигал на какие-то должности. И летели в Москву из НКВД и прокуратуры такие вот письма:

«Совершенно секретно. Спецдонесение. Сообщаю Вам, что органами НКВД вскрыта среди заключенных исправтрудколонии контрреволюционная повстанческая группа. Группа ставила своей задачей свержение советской власти вооруженным путем. Мною дана санкция на арест сорока одного человека этой группы. Непосредственным исполнителем, руководителем этой организации в ИТК являлся Золотовский Израиль Абрамович, 1887 года рождения из гор. Запорожья УССР, из служащих, еврей, в 1937 году привлекался как участник вредительской организации и за связь с троцкистами. Кроме того в этой же ИТК арестовано четыре японских шпиона: Комиков В. И., судимый по статье 162 тройкой, Эльмейд Вольдемар Карпович, судимый по статье 162 «л», Шефф Эйнард Иванович, судимый по статье 116, Юйбауэр Карл Годлобович, судимый по статье 162. Действия их квалифицированы по статье 58-6 УК. Все постановления и справки на них отправлены в Челябинск военному прокурору 85-й стрелковой дивизии.

Прокурор – И. Соронин».

Прокурорский бред о японских шпионах, вооруженном восстании и свержении советской власти был бы забавен, если бы обвиняемых не расстреливали. Но два грузовика с арестованными заключенными уехали в сторону Куйбаса. Исполнение приговора для Золотовского временно отложили. Он томился в тюрьме.

– Золотовский – добрейший и безобидный человек, – вздыхал Гейнеман. – Он всегда был далек от политики, не был знаком ни с одним троцкистом. Кому нужна его смерть? Изя – хороший бухгалтер. Как вы умудрились из него нарисовать руководителя восстания?

– Не знаю, дело вел Пушков. Но они вину признали сразу, без нажима. Даю тебе честное слово – их не пытали, – объяснил Порошин.

Ни прокурор, ни начальник НКВД не понимали, что жизнь и деятельность колонии нуждались в организации. Органы НКВД несколько раз подряд выгрызали всю внутреннюю структуру управления лагерем. Гейнеман метался, все работы останавливались, наступал паралич. Господи, что уж рассуждать о колонии? Придорогин и Соронин умудрились арестовать сразу сорок доменщиков. И одна из домен остановилась, на другой произошла авария.

Отец Гейнемана писал из Москвы: «Миша, что происходит? Может, в органы НКВД пробрались враги народа? Может, они таким образом сеют ненависть к нашей родной советской власти?» На письма отца, на его вопросы Гейнеман не отвечал. И поговорить ему, кроме Порошина, было не с кем. Аркадий за последний год поутратил свой ультрапатриотизм, все чаще задумывался, соглашаясь в спорах с другом. С интересом выслушал он и предложение Гейнемана устроить побег Фроське.

– Как ты, Миша, видишь это в деталях?

– Очень просто. Она выпьет снотворного. Фельдшер у меня из зэков – мой друг. Мы оформим акт о смерти гражданки Меркульевой, вывезем ее с трупами. Ты сделаешь для нее документы, отправишь ее в другой город.

– А вы по ошибке проткнете ей грудь ломом.

– Не шути так мрачно, Аркаша. Фросе ведь нельзя оставаться здесь, она ждет ребенка.

Фроська задумку Гейнемана осмеяла, не приняла план побега:

– Снотворного пить не стану, с мертвяками не лягу!

– Можно вывезти тебя в бочке водовоза, – предложил Гейнеман. – Оформим смерть на другом трупе.

Но Фроська и от бочки отказалась:

– Привезите мне из дому мое корыто. Боле ничего не надо. А как я из колонии исчезну, то уж не ваше дело.

Гейнеман и Порошин в корыто не поверили. Ну, допустим, умеет она фокус продемонстрировать с гипнозом. Обманет одного, другого. Вспорхнет якобы на своем чертовом корыте. А часовые для чего стоят на сторожевых вышках? Они же стрелять начнут. И полетят щепки от корыта. Не очень серьезно, просто шуточки.

– Аркаша, привези мне корыто, – настаивала Фроська.

– Наверно, в корыте высверлены полости, а в них укрыты золотые монеты, – подумал Порошин. – Она подкупит охрану и улизнет.

– Привези ты ей, Аркаша, корыто. Она хоть рубашки стирать нам будет. У нас на всю колонию три тазика, – поддержал Фроську Гейнеман.

Порошин жил в доме Меркульевых, деревянное корыто стояло в сенях, привезти его на машине было не так уж трудно. Но для чего оно потребовалось Фроське? Какая тайна может быть в почерневшей, треснувшей колоде? Аркадий Иванович на другой же день тщательно обследовал корыто, поскоблил торцы и бока, отыскивая тайник. В дереве ведь легко спрятать драгоценный камень: бриллиант, изумруд. Если бы Порошин обнаружил сокровище, он бы передал его Фроське. Но в корыте богатства не содержалось. Оно было вырублено из тополя довольно аляповато и грубо. И потемнело по древности. Возможно, Фроська хотела заполучить этот предмет по мотивам психологическим, чтобы ощутить связь с домом родным.

Аркадий Иванович привез корыто в колонию. И Фроська обрадовалась, устроила стирку. Она установила свое долбленое чудо на два чурбака, во дворе – под окнами лагерной конторы. День был воскресным. Аркадию Ивановичу разрешили отдохнуть. И он впервые явился к любимой днем, не таясь. Она заставила его натаскать воды из пожарного чана, натянуть шнур для сушки белья между двумя корявыми карагачами. Весна была ранней, теплой. Холмистая округа зеленелась травой. Возле загороди из колючей проволоки желтел лепестками подснежник. Порошин видел цветок этот второй раз в жизни. Прошлой весной, когда еще не сошел снег, Фроська нашла такой же подснежник. Но тот цветок был удивителен тем, что вырос под коркой льда. В сугробе была полость с проталиной до земли. Сверху – тонкая, прозрачная линза льда. И под ледяной коркой, как под стеклом в парнике, цвел подснежник. Порошин не мог поверить в такое ухищрение природы, ткнув пальцем в ледяную линзу. Лед хрупнул, рассыпался.

– Зачем ты назлодействовал, Аркаша? Теперь он замерзнет ночью. Погибнет, бедненький, – укорила Фроська.

Порошин не знал названий трав и цветов. И завидовал Фроське, когда она показывала и объясняла ему:

– Медуница, чабрец, болиголов, сон-трава, цветок-одолень, мать-и-мачеха, смертянка, колдуница, синь-трава, солодуха...

В каждом этом названии, в травинке и цветке было больше смысла и значения, чем в таких понятиях, как – мартен, соревнование, социализм, партия, прокуратура... До прозрения Порошину было еще далеко, но разочарование и безверие иногда закатывались в его душу. Подснежник за колючей проволокой бросал в подсознание знаки – немые, но ищущие слово, обретение.

– Каждый цветок, каждая травинка на земле – это божья метафора, – тихо, сам для себя сказал Порошин.

Фроська озолотела за корытом от юного румянца и весеннего солнца. Она стряхнула с рук мыльную пену, выполоскала белье, развесила его для просушки.

– Подснежник, – кивнул на цветок Порошин.

– Тут много подснежников, – вздохнула Фроська. – По всей зоне подснежники.

Из-за колючей проволоки женского отделения лагеря на Фроську и Порошина смотрели с грустью и завистью потускневшие молодицы в отрепьях и чунях. Стирка белья заворожила их. И они, голодные, подавленные безысходностью, думали не о куске хлеба. Они лишены были радости – стирать белье для мужей и братьев, для отцов и детей.

– Белье постирать – счастье, – улыбнулась Фроська.

– Почему там так много молодых? Это же девчонки, дети – всматривался Аркадий Иванович в невольниц.

– Есть и старухи, – уклонилась Фроська от разъяснений. – Одной графине девяносто лет.

– Что она делает?

– Землекопка. А девчонки – дочки врагов народа, вредителей. Из раскулаченных много. Мрут они, как мухи.

Порошина скоробило: какая от них угроза советской власти? Изможденные голодом и горем девочки. Аркадий Иванович отвернулся от забора с колючей проволокой, начал разглядывать корыто. На торце колоды проявился от намокания какой-то рисунок. Резцом или лезвием ножа была вырезана карта незнакомой местности: озерко, три сосны, слий двух речушек, избушка и крест.

– Почему же я не заметил рисунка? Я ведь осматривал корыто внимательно, ощупывал, простукивал.

– Што глядишь? – загородила Фроська торец корыта подолом юбки.

– Меня заинтересовал пейзаж, рисунок на корыте. Уж не карта ли это?

– Угадал, Аркаша: на корыте – указание.

– Я так и подумал. Там, где крест, можно раскопать схорон.

– Да, схорон, Аркаша.

– Могу сказать, что спрятано.

– Попробуй, угадай.

– Там в дубовой бочке пулемет, маузер, патроны.

– Вам одни пулеметы видятся.

– Скажи, что утаено?

– Бочки есть, ты угадал. А пулеметов и маузеров нет. А што укрыто в схороне, тебе ведать не положено. Ты не казак, не нашего роду. И на тебе нет креста.

– А может я в бога верю.

– Што ж молитвы не творишь?

– А я тайно верю. Даже от себя втайне.

– Тайной верой облегчение ищут, а не душу спасают.

– А ты истинно веришь в бога, Фрося?

– Верую истинно.

– Если веришь, зачем сатанинством связана? На корыте летаешь.

– Я, Аркаша, с дьяволом не повязана. Мы по роду колдуньи из третьего круга, из третьего куреня.

– Что означает третий круг? Каковы функции первого и второго круга?

– Первый круг – слуги сатаны, нечистая сила. Второй курень – люди, днем принадлежат богу, ночью – дьяволу. А третий круг – под богом, добро творит, людей исцеляет, тайнами великими ведает, колдовством.

– Неуж, Фрося, ты и взаправду колдунья?

– Колдунья, стало быть.

– И на корыте в самом деле летаешь?

– Ты же сам видел, не единожды.

– Видел, но не верю.

– Ну и не верь, мне от этого ни холодно, ни жарко.

– А карту с твоего корыта срисовать можно?

– Срисуй, Аркаша. Чем бы дитя ни тешилось, лишь бы не плакало.

Порошин скопировал нарезной рисунок с торца корыта в свою записную книжку, жгло его любопытство:

– Сказала бы, Фрося, что под крестом таится.

– Под крестом нет ничего, крест на камне вырублен.

– Правое плечо креста указывает направление?

– Указывает левое плечо, Аркаша.

– Сколько шагов надо отмерить?

– Не выдам, да и камень ты не найдешь.

– Если не найду, чего боишься? Скажи, что закопано в схороне, в укрытии?

– Там два клада, Аркаша.

– В одном укрыты двадцать бочек серебра и двенадцать золота...

– Да, Аркаша, на этот раз ты угадал.

Порошин оживился искрометно, начал пересказывать давний донос Шмеля, то, что сексот вычитал тайком в рукописной книжице Меркульевых:

– А во втором схороне, насколько мне известно, спрятан кувшин с драгоценными камнями, кольцами, серьгами.

– Откуда тебе это известно, Аркаша? – насторожилась Фроська.

– Я тоже немножко волшебник.

– Ты не волшебник. Тень тебе нашептала. Позавчера на ночь она под трамвай попала. Ногу ей отрезало. Да ить, Аркаша, та тень проклята. Ей никогда не найти казачий клад. И тебя, и Гейнемана тень эта погубит. Она следит за вами.

– Ты, Фрося, имеешь в виду Шмеля?

– Шмеля.

– Шмель – мой сексот, он выполняет мои поручения. Не может он следить за мной. И за Гейнеманом наблюдают сексоты лейтенанта Груздева, а не мои. Мы ведь все под перекрестным наблюдением, система у нас такая. Но ничего серьезного в этом нет. Меня не смущает контроль. Например, в Челябинске я от Федорова поручение имею: наблюдать за Придорогиным. Мы и за прокурором следим, и за секретарями горкома партии, и за директором завода...

– И не противно?

– Работа, служба такая.

– Ты и меня выследил, Аркаша.

– Тебя бы накрыли и без меня, Фрось. Но мы с Мишкой устроим тебе побег, достанем новые документы.

Фроська выплеснула из корыта воду, спросила тихо:

– Как мой дед в тюрьме?

– Бабка Телегина и Починские носят ему передачи. Мне нельзя, Фрося.

– А што с Гришкой?

– Коровина расстреляют. Он убил на допросе лейтенанта.

– Гришку не расстреляют, – расчесывала Фроська гребнем свои золотые струи волос, спадающие волнисто на плечи.

– Почему же не расстреляют? – сорвал травинку Порошин.

– На роду у него не начертано, – обняла Фроська Порошина.

На крыльцо конторы вышел Гейнеман:

– Пойдемте обедать, я плов сварганил.

Гейнеман никогда и никому не доверил бы изготовление плова.

– Хороший плов приготовить может только мужчина! – часто подчеркивал Мишка.

Хозяин выставил на стол бутылку водки, запечатанную сургучом. Выпили, разговорились.

– Недавно был в гостях у Функа, – рассказывал Порошин. – Оказывается, доктор вынес одну гипсовую скульптуру Мухиной: девочка двух-трех лет. Как живая! Я не мог оторвать от нее глаз – завораживает. И сегодня ночью она мне приснилась. Будто бы ожила, спрыгнула с комода, подбежала ко мне и говорит: «Я – Дуня, колдунья!»

– Сон близкий к реальности, – глянул Гейнеман на пухловатый от беременности живот Фроськи.

– У нас будет сын, – снова наполнил чарки Порошин. Фроська блеснула глазом колдовски:

– Нет, Аркаша. У нас будет скоро дочка. И я назову ее Дуней. Будет она похожа, как две капельки воды, на ту гипсовую девочку, которую ты видел у доктора Функа. Считай, што ты уже видел свою дочку.

– Опять мистика? – вздохнул Аркадий Иванович.

– Перестань, – одернул его Гейнеман. – Фрося, погадай нам, предскажи судьбу. А мы запишем в дневник, через несколько лет проверим.

– На чем погадать: на картах, на огне или на воде со свечой? Могу по глазам, по линиям на ладони.

Гейнеман раскраснелся от второй чарки:

– Картам не очень верю. В гадании по глазам и линиям на ладони не вижу волшебства. Мне кажется, что в рисунке глазной сетчатки и на линиях ладоней может природой отражаться предрасположенность... Правда, у меня эта идея на уровне догадки. А вдруг – так оно и есть! Тогда где же волшебство, колдовство? За тысячи лет эти особенности можно изучить, передавать их из рода в род.

– Миша, ты меня потрясаешь. Все рисунки на ладонях и в глазах, на лице я знаю от бабки. А бабка моя – от прабабки. И так вот идет боле тысячи лет. Ин не колдовство это, а приложение к ворожбе. Но я умею и колдовать.

– Поколдуй! – попросил Порошин.

– Занавесьте окна, зажгите свечу, налейте в чашку свежей воды.

Гейнеман принес два байковых одеяла, гвоздочки, молоток, заглушил окна своего кабинета. Порошин зажег свечу, наполнил чашку водой. А сам посмеивался:

– Трубочист предсказывает судьбы без затемнения окон, без воды и свечки.

– Трубочист все видит, все знает. А я открываю будущее токмо через колдовство, через гадание, Аркаша.

Фроська поставила горящую свечку в чашку с водой, распустила волосы, закрыла глаза, забормотала.

– Романтично, под ворожбу не грех и третью чарку осушить, – улыбался Порошин. – Пей, Миша! Не напрягайся!

Гейнеман отмахнулся раздраженно:

– Колдуй, Фрося. Не обращай на него внимания. Скажи, что меня ожидает? Я ведь женился, расписался в загсе.

– Вот это новость! Когда ты успел? На ком ты женился? – удивился Аркадий Иванович.

Фроська открыла глаза – обезумевшей, заповодила ладонями над пламенем свечи:

– Тебя, Миша, окружают черный огонь, черные тени. Тебе надо бежать из города сегодня, сейчас. И мы с Аркашей не будем вместе. Он женится на другой. Он меня бросит...

– Довольно, хватит! – ударил кулаком по столу Порошин, дунув на свечу.

Гейнеман чиркнул спичкой о коробок, вновь зажег свечку.

– Он мне мешает, – сказала Фроська, приходя в себя.

Порошин начал разливать водку:

– Не кликушествуй, Фрося, не порти настроение, мы отдыхаем.

Гейнеман был подавлен:

– А я верю Фросе. Дела порохом пахнут, Аркаша. Сталин поголовно истребляет евреев. Где твой шеф Ягода? Где Фриновский? Арестованы Берман, Френкель, Коган, Рапопорт. Все руководство гулага арестовано. Армия обезглавлена. Казнены Уборевич, Якир, Корк, Эйдеман, Фельдман, Тухачевский... Евреев уничтожают!

Порошин с другом не соглашался:

– Русских арестовано больше. И меня дважды брали. А я на свободе. Значит, есть она – справедливость служения классовым интересам.

– А у меня предчувствия тревожные, – пьянел Гейнеман.

– Я успею тебя предупредить, Мишенька! – хвастался Порошин. – Я все-таки при должности. Как-никак заместитель начальника НКВД. Придорогина, говорят, скоро повысят. Федорова из Челябинска возьмут в Москву, Придорогина – на его место. Я тогда начальником стану. И не выдам я тебя никому!

За окном послышалось урчание мотора. Гейнеман встал из-за стола, откинул одеяло, закрывающее окно:

– Кого там черт принес? Груздев приехал. Матафонов с ним. Это за тобой, Аркашка. Наверно, срочное дело у них. Чепэ, так сказать.

Порошин спрятал недопитую бутылку водки за диван. Груздев вошел строго, козырнул:

– Гражданин Гейнеман, вы арестованы. Прошу сдать личное оружие. Сопротивление бесполезно.