Текст книги "Вертеп"

Автор книги: Влада Ладная

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 10 страниц) [доступный отрывок для чтения: 5 страниц]

ПСИХИАТР

Пока мы с Селиверстом маялись, вычисляя безумца, на конференции разгорелся спор, закрывать мероприятие в связи с произошедшей трагедией – или не идти на поводу у преступника.

Решили продолжать, именно в память жертв.

И старичок-лесовичок с Брянщины уже успел осуществить возврат мужа какой-то зарёванной супружнице. Путём склейки лицом к лицу их фотографий. Через три дня приползёт, сказал. И как в воздухе растворился, леший.

Когда я наконец, запыхавшись, ворвался в конференц-зал и плюхнулся на свободное место, рядом оказалась Ольга Догаресская, седая девочка.

Лежит, лежит на ней печать иного мира.

Глаза ассиметричны, как листья бегонии. Очи растут на лице как бы друг из друга, словно древесные ветви.

Как будто один глаз – пышное венецианское зеркало, в которое смотрятся прямо и с ног до головы, всегда в вечернем платье и бриллиантовых брызгах. А другой – как разбитое зеркальце заднего обзора.

Это были разные плоскости. Разные миры. Словно раскоканное – и целое окна. Словно замочная скважина – и океанский простор. Словно крыло летучей мыши – и крыло серафима.

Я даже разглядел, что на одной руке у Ольги пальцы длиннее и тоньше, чем на другой. И ступни – одна узкая, а другая шире. Как малявка себе обувь выбирает?

Писклявого мальчугана тем временем посадили в металлическую клетку. Что-то там экранировать. А путешественника, Ричарда Гира, отправили по городу. Экстрасенс должен был увидеть город глазами странника, рассмотреть то, что доступно тому.

Мы дали скитальцу время для разгона. Ровно в двенадцать ноль-ноль пискля начал вещать для протокола.

Мальчиша увидел средневековый замок, в котором кишели змеи и жабы. Потом видел гору с пещерой внутри, а в пещере реяли звёзды и кометы. Потом железная река. Потом лес. Это в городе-то?

И тут совершенно отчётливо контактёр увидел оскаленного самурая.

Когда путешественник к нам вернулся, мы сверили с этими записями то, что он снял на видео по пути, пока бродил по городу.

Сначала это был зоопарк. У него вход оформлен в виде средневекового замка. А в зверинце, естественно, и змеи с жабами попадаются.

Дальше путник двинулся к планетарию. Снял его огромный курган-купол и пересёк оживлённую автомагистраль.

Здесь начался бульвар, обсаженный вековыми липами. На этом бульваре расположен Музей восточных коллекций. Внутри выставлен полный доспех самурая.

Вот и возьми парня за рупь за двадцать. Вроде бы всё верно – и всё слишком расплывчато. Существование экстрасенсорного видения не доказано и не опровергнуто.

Даже если этот феномен существует, проку от него человечеству на грош ломаный. Как прикажешь использовать такие смутные образы?

Я обратил внимание, что пока мы суетились, мельтешили и скандалили по поводу результатов, Ольга была совершенно спокойна. Даже отрешена. Этакий маленький Будда.

И, как написала бы сама Ольга в своих стихах, лицо её многоплоскостное, как город на склоне горы. В этом лице были свои подземелья, крысиные ходы, зарево витражей, часовни, подъёмные мосты и рвы, курятники, позлащённые чертоги. В этом лице можно было блуждать, как в лабиринте, плутать целую вечность, запутаться, пропасть.

И ещё я заметил, как на Ольгу смотрел Богопёс…

Да я бы свою дочь к нему на сорок шагов не подпустил. У него были не глаза при этом – две грязные мусорные кучки.

СЕДАЯ ДЕВОЧКА

Что-то происходило с моими глазами.

Ветер легко колебал пряди моих волос – и пряди моего взгляда. И пряди моего взгляда застилали мне глаза.

Пространство в парке было не линейным: оно сплеталось в косы.

Было ощущенье, что все предметы: бюсты античных богинь, горшки с рододендронами, деревья – каждый находится в своём собственном мире, как в шкатулке, со своей температурой, освещённостью, цветом, очертанием полупрозрачных границ.

Что всё пространство – мозаика, сложенная из кирпичиков мелких и неповторимых вселенных. Всё это непрерывно двигалось, текло, как эскалаторы, то параллельно друг другу, то в разные стороны, то впадая один в другой безболезненно, как вода в реки.

И в каждом отсеке – своё время, своя история, свой темп, своя боль.

Это было одним тяжким слитком несливаемых действительностей. Ударом реальности в лицо, так что я от этого пошатнулась и чуть не упала.

Реальности, которая только что спелёнута туго, как почка, и вдруг враз разворачивает все свои листья, цветы и запахи прямо в тебя. Прекрасный мир скрывается в обычном, как ягоды в ягоднике, надо только переворошить руками листья.

И здесь кто-то сейчас переворошил сущее.

В небе встревоженно кружили птицы, как муть, поднятая со дна озера.

Бродячие собаки, дремавшие на солнце, вскочили, все уставившись в одну точку, в пустоту, все ощетинились, поджав хвосты, зарычали, попятились.

Все почувствовали что-то страшное.

Грозу?

Или катастрофу?

ПСИХИАТР

– Ты вот что мне скажи, отроковица, – глумливо ухмыльнулся Селиверст. – Как это ты при обеих жертвах состоять изволила? Первую ты обнаружила. И на вторую в момент вознесения на небеса любовалась. Это не ты их часом того?

Седая девочка смотрела на хихикающего старикашку светло-бесстрастно и не отвечала.

– Да и не это меня смущает. А вот что. Как это ты, тринадцатилетняя шмакодявка, об два трупа носом стукаешься – и никакой тебе истерики. Тогда как взрослым бывалым, огни, воды и медные трубы прошедшим, чего-то там от сердца кололи.

Нервы что ли у тебя больно крепкие в столь нежном возрасте?

Седая девочка смотрела так же: сквозь собеседника, не на него.

– Оглохла что ли, с тобой говорю, – не отставал Селиверст.

У Ольги под веками, между глазами и окружающим, казалось, клубился какой-то иной мир. И смотрела она на нас не глазами, да и не она. Этим иным миром смотрело на нас нечто. А может, взирала на нас холодом бездны отдающая пустота возле девочки. А может, это её зодиакальное созвездие созерцало нас прямо из вечности.

– Когда мама отдала меня в частную школу, – вдруг не к месту завела Ольга, – нас после обеда водили в сад на прогулку. И на заднем замусоренном дворе я наткнулась на памятник. Мне рассказали, что в этом здании раньше было ПТУ, а потом его закрыли, с началом перестройки. И весь участок был дико заброшен. Глухое, пропащее место. Сад разросся, как лес. И не простой – заколдованный. Окрестные жители устроили там свалку, в здании окна повыбивали, «на золотом крыльце» – пьяные и наркоманы собирались.

И вот однажды на этой свалке обнаружили убитую – молодую красивую женщину. Ей было двадцать девять лет. Она окончила иняз, французское отделение, работала переводчицей. Её изнасиловали и зверски над ней издевались. И бриллиантовые серёжки не сняли.

Свидетелей не нашлось, хотя её родители по всему городу листовки развешали с призывом сообщить, кто что видел. Вознаграждение обещали. Фотографию дочери на листовке поместили.

Тяжело было видеть это смеющееся лицо – и знать, чем всё кончилось.

Никто так и не откликнулся.

Мы с девчонками женщину очень жалели и – это было во втором классе – решили ухаживать за памятником, который родители поставили на месте её гибели. Мы носили к нему свежие цветы, которые собирали в саду. И как-то раз я клала букетик и прикоснулась к обелиску.

Довольно трудно описать, что произошло. Словно меня переключили, как канал телевизора.

И я увидела тьму и на земле – растерзанное женское тело в порванном пальто цвета терракоты. Белая круглая сумочка валялась подальше, у ступеней спортивного зала. А на груди у женщины лежал тетрадный листок в клетку с одним-единственным словом: «Любовь».

И я была та женщина, и смотрела со стороны на своё собственное разъятое тело на мёрзлой загаженной земле, и сквозь меня светила яркая синяя луна, беспрепятственно, как сквозь витринное стекло, безупречно промытое.

Мне было грустно, так грустно, как живым не бывает. Это была грусть прощания с жизнью. Что-то подобное, но гораздо слабее, люди испытывают, когда навсегда прощаются с родиной. Я чувствовала также некоторую растерянность: всё так неожиданно произошло. Я понимала, что мне предстоит какой-то долгий и трудный путь.

И тут я – я, Ольга Догаресская – отняла руку от памятника.

И всё исчезло.

Вот тогда мне стало страшно. Я испугалась, что могу отправиться в этот долгий путь вместе с убитой девушкой, просто по инерции – и не вернуться. Я поскорее ушла оттуда.

Но при этом у меня внутри засела смутная мысль, в которой я сама себе боялась признаться.

Украдкой от себя самой я раздобыла телефон родителей той девушки. Он на всех листовках был, а листовки ещё не везде оказались сорваны.

Вечером я позвонила этим людям и спросила, была ли та записка в клеточку, и было ли пальто цвета терракоты, и белая ли сумочка. Они закричали «да!» и умоляли прийти и рассказать всё, что знаю, потому что приняли меня за обычного свидетеля.

Но я повесила трубку. Мне пока нечего было сказать.

Я чувствовала страх. И мне совсем не хотелось этого делать. Ноги не несли меня к этому памятнику.

Два дня я сворачивала в сторону, не дойдя десяти шагов. Просто не могла переступить какую-то черту – и всё.

А на третий день я сама не помню, как там оказалась. Шла совсем не туда, – но там очнулась.

Перевела дыхание. Нащипала рядом жёлтых одуванчиков.

Это я теперь знаю, что цветы, свечи – канал связи с потусторонним миром. Тогда же я просто решила сделать всё, как в прошлый раз.

Не сразу, но всё-таки заставила себя прикоснуться к камню – и снова переключение…

Ночь. Белая сумка валяется в мусорной куче… Но я приказала себе: хочу увидеть то, что было раньше, сам момент убийства. И время послушно потекло вспять.

Это меня маньяк тащил в дыру в заборе, мне рот рукой зажимал. Это меня насиловал и терзал в грязи.

А я смотрела в лицо убийцы. Я его должна была запомнить.

А у него низ лица был чёрным шарфом замотан.

Но я всё-таки вырвала руку – и шарф с лица сдёрнула.

А потом извращенец меня задушил и бросил в грязь…

Вечером я снова позвонила родителям девушки. Они любому чуду готовы были поверить, лишь бы виновного найти.

И это они со мной прошли все милицейские инстанции, кто бы девятилетнему ребёнку поверил! По моему описанию фоторобот составили и недели через две похожего типа засекли. Была у него приметная чёрточка: мерзкая бородавка у самого рта.

Нагрянули к нему с проверкой паспортного режима. А у него на виду листы в клеточку с заранее написанным словом «любовь» и прямо в холодильнике – фрагменты человеческих органов.

И так же жутко, как когда меня душили, было по милицейским кабинетам ходить. Выражаясь Вашим псевдонародным языком, небо мне с овчинку представилось.

Что зло существует, дети знают. В сказках есть и воры, и кровопийцы, и злые ведьмы, и людоеды. А для детей ведь сказка – реальность. Но зло и должно быть страшным, ему положено.

Настоящий кошмар – когда видишь, что тот, кто нас от зла защищать должен, – ничем от плохих дяденек не отличается. Та же агрессия, та же склонность к насилию, те же хамство и грубость.

Как они меня высмеивали, как грозились выпороть и сдать в дурку, где мне будут делать очень больные уколы. Как в соучастницы преступления норовили запихнуть.

И как смаковали подробности полового акта!

Об этом дольше и тщательней всего выспрашивали, всему городскому отделению милиции пришлось повторять, а у них слюни по подбородку текли.

Вы ещё не худший вариант. Вам просто стыдно от бессилия, и злость Вы готовы на ком угодно сорвать, тем более – на «шмакодявке», которая соплива ещё советы старшим давать да и вообще ведьма какая-то. И то, что юная, ещё противней.

Юриспруденция и экстрасенсорика – две вещи плохо совместимые. Первая – механизм. А вторая – живая. И вторая чаще всего в этом механизме перемалывается.

Но пока мы с Вами в одной упряжке, давайте потерпим. Ради погибших. Вам ведь не всё равно, что они умирают.

А это главное.

ПСИХИАТР

Бой был в разгаре.

Больше всех развоевался детский врач:

– Да, я материалист, – гордо возвестил он. – У меня нет ничего, кроме моего тела, и я счастлив, что хотя бы оно у меня есть. Говорят, у меня есть ещё душа. Но мне об этом ничего не известно. Она себя ничем не обнаруживает. Поэтому я живу только для тела – моего единственного достояния и друга.

– И правда, ничего нет. Сейчас, – вползла в разговор молчавшая до тех пор цыганка. – А раньше была у тебя семья, мой яхонтовый.

Сын маленький у тебя тяжело заболел. Жене сказали – порча это. Не лечила она его – ботунов слушала. Сыночек твой умер. Забыть ты его не можешь. Себя во всём винишь. С женой разошёлся. Пьёт она очень. Заканчивается её жизненный срок.

Повисла пауза.

У румяного здоровяка вся кровь отхлынула от лица. Он зараздувал ноздри, а потом набросился с кулаками почему-то на брянского лесовика.

– Вы непорядочные люди! Вы собрали обо мне сведения самого интимного свойства и теперь нагло, прилюдно ими воспользовались. Кто вам дал право разглашать мои семейные тайны? Жулики, – неожиданно спокойно закончил он. – Что и требовалось доказать.

– Это, золотенький, ещё не интимные тайны. Интимные – вот они: у твоей жены на груди родинка в форме рыбки.

Мне жалко стало бедного доктора. Он в секунду осунулся и покинул наше собрание. Он шёл, как очень пьяный человек, пытающийся идти по прямой линии по мановению инспектора ГАИ.

Н-да, а мы ещё удивляемся, что экстрасенсов народ не любит.

Я пошёл проверить, цел ли доктор.

Оказалось, цел. И возмутительно спокоен. Даже не удивлён.

Чародеи тут пытаются заставить всех поверить в чудеса.

Но в глубине души ведь в чудо верит каждый.

Ради чего же здесь копья ломать?

И у меня возникло подозрение, что экстрасенсорная идея сегодня не победила, а проиграла.

ПСИХИАТР

Одна из старообразных теней, зрительница, пристала к Ольге с фотографией. Дочь у женщины пропала два года назад.

– Никаких следов. Надежду потеряла. Об одном молюсь: найти тело своего ребёнка, отпеть, похоронить по-человечески.

Седая девочка отнекивалась, смущалась.

А потом посмотрела на женщину по-своему. Так, словно глаза мешают смотреть.

И впилась в фотографию.

Всё, что Ольга делала, пока гладила фото, – улыбалась. Она была закутана непроницаемой вуалью своей улыбки, – отгораживающей, отчуждающей.

Наша панночка была одета в плащ из скупых жестов её рук, – закрывающих к ней доступ. Она была обута в тишину своих неосуществлённых шагов.

Улыбка вяло светилась на лице. Мерцала, как болотный блуждающий огонёк. Она была едва брезгливой, чуть утомлённой и – мечтательно-восхищённой. Почему-то меня затошнило от этой улыбки.

А улыбка плыла в воздухе уже отдельно от своей владелицы, как паутинка в сентябрьском лесу. Кто-то путешествовал вместе с этой паутиной. Кто-то отправился в путь на ней, как на ковре-самолёте.

Я почувствовал слабое жжение на коже, какой-то противный привкус во рту, краски окружающего мира стали чуть пепельней. Тишина стала звенящей.

Что-то бесцветное, тягучее, чавкающее, как яд без цвета, вкуса и запаха, закопошилось в воздухе прямо перед моим лицом, приблизилось, заглянуло невидимым оком в мои подслеповатые глаза, – и у меня мурашки пошли по телу. Что-то пушистое, но гадкое, как плесень, как налёт на языке, пробежало по щеке. Я взмахнул руками, нелепо каркнул и шлёпнулся на пол.

По моей руке потекла кровь.

Ольга вскинулась возмущённо и – воткнула в меня ставшие бесцветными, словно их и нет, глаза. Глухо подвывая, как пёс с перебитой лапой, безглазая Ольга вдруг кинулась на меня: царапать.

Началось светопреставление.

На неё брызгали водой, – а попадали в меня. В меня ж ещё вцепились и когти девчонки. И какая-то баба из зала – что уж ей почудилось? – вмазала мне ощутимо сумкой по голове.

И вдруг всё стихло. Все застыли в растерянности.

А Ольга, непристойно ползая по полу вокруг меня, совершенно спокойным, будничным голосом произнесла:

– В живых её уже нет. Убийцу своего она не видела. Он напал сзади. Могу только сказать – высокий. И рукава чёрной куртки под кожу разглядела.

Тело расчленено и разбросано в разных местах. Туловище закопано под стеной заброшенной церкви из красного кирпича, село называется Терехово. Голову тать кинул в реку, не найдём. А руки-ноги рассовал в пакеты с надписью «Салем» и швырнул в мусорную кучу за гаражами рядом с переездом у платформы Толбеево.

Старообразная тень с просветлённым лицом кинулась к Ольге. Я думал – благодарить.

Но женщина вцепилась девчонке в волосы и беззвучно, но бешено её за них таскала.

Последовала ещё одна кутерьма. На нашу тёплую компанию вылили ведро ледяной воды. Большая часть её опять перепала мне.

И я зашёлся впервые в жизни в беспричинном идиотском смехе. Это сильно смахивало на истерику.

Но дальше произошло то, что вовсе невозможно было предусмотреть. Священник медленно, как во сне, подошёл к Ольге и молча, крепко поцеловал её в мокрый ободранный лоб.

– Ей теперь станет легче, – кивнул батюшка, страдальчески морщась, в сторону буйной тени, которую сердобольные тётки куда-то повлекли. – А вот если тело найдут и опознают, – жертву можно будет похоронить по-христиански. Спасибо.

Ольга взглянула на служителя культа скучливо – и только безнадёжно вздохнула. Ей явно не терпелось испортить чуть заладившиеся отношения со священником.

– Что плохого в том, что я уважаю веру моих предков в духов камней и воды? Что плохого, если я кормлю этих богов, оставляя мёд и шоколадки под деревьями, а муравьи и бродячие собаки потом лакомятся? Что похого, если я с деревьями и животными разговариваю, а они отвечают?

Христианство, запретив поклоняться деревьям и родникам, породило жесточайшее неуважение к природе. Ваша религия спровоцировала экологическую катастрофу, которая невозможна была в презираемом вами мире язычников. Потому что язычники боготворили – и берегли природу.

Так что плохого, что я живу в согласии с окружающим миром?

– А живёшь ли ты в согласии с собой? – тихо улыбнулся священник.

ПСИХИАТР

– Ваши клиенты, господа экстрасенсы, – встрял в спор и я, – просто лентяи.

В жизни всё просто. Хочешь похудеть – жри меньше. Хочешь быть здоровым – занимайся спортом, ешь витамины, закаляйся. Брось пить. Хочешь быть обеспеченным – вкалывай не разгибая спины. Хочешь быть любимым – люби.

Но обращаться к колдунам легче, чем делать зарядку по утрам или пахать на работе и повышать квалификацию.

– Слишком у Вас, Игорь Иванович, всё просто. Экология разрушает здоровье даже спортсменов. Любовь редко бывает взаимной. И я никогда не встречал человека, который разбогател бы только трудом. Как говаривает Селиверст Егорыч, от трудов праведных не наживёшь палат каменных, – смущённо закряхтел чёрный маг. – А если смертельная болезнь?

– А это – свидетельство низкого духовного уровня. Вместо того, чтобы бегать по знахаркам и пользоваться плодами чужих талантов, надо самому поразмышлять, почему небеса послали тебе болезнь. Надо изменяться к лучшему. Это принесёт исцеление. Надо в себе развивать целительские способности. А то даже в области духа мы остаёмся потребителями.

– То есть чтобы избавиться от колдунов, нам надо всем поголовно стать колдунами. Изумительный рецепт! – молниеносно отреагировал священник.

– А если человеку не дано стать целителем, потому что у него иной талант – скажем, печь пироги. Вы что же, потребуете, чтобы мы все сами пряли, ткали, шили себе одежду, сажали зерно, мололи его и пекли хлеб – в общем, занимались натуральным хозяйством, как в средние века? Так мы перестанем быть только потребителями.

Но в цивилизованном обществе всё основано на разделении труда.

А если страждущий землёй накроется, не успев развить в себе целительские способности? На это же время требуется, – провоцировала девчонка.

– Вы упорно хотите исцелять людей? А зачем? Пока они болеют, они размышляют, отчего это произошло, задумываются, что они сделали не так, а значит, исправляются… А если они болеть не станут – пожалуй, такого натворят! – выговаривал ей я.

– Болезнь послана Богом. Так и надо смиренно выдержать это испытание, – поддакнул священник. – И вообще надо знать, что и как просить. Одна моя прихожанка клянчила у Бога полного исцеления. И на следующий день умерла: обрела полное исцеление.

– Ну, если так думать, то надо закрыть все больницы вообще и не лечить никого, – возразила седая девочка. – Болезнь послана Богом. Но моё умение исцелять – тоже послано им. Болезнь – наказание. Но, может быть, моё исцеление – это прощение, которое дано грешнику. Вы, христианин, что же, отрицаете Божье прощение? И возможно, это Божье чудо сделает больше для духовного прозрения человека, чем мучения. Христианин должен верить, что человека исправляет Любовь и Добро, а не мучения, то есть зло.

– Но болезнь и страдания – источник духовного роста, – упрямо гнул я. – Вы хотите искоренить страдание, – но этим вы истребите всякую духовность!

Вы говорите – прощенье. Но для многих прощенье – это начало безнаказанности. Простили – значит, можно продолжать дальше безобразничать. И вместо того, чтобы рассчитывать на прощенье, которое, может, будет, а может, и нет, – и надо его ещё униженно вымаливать, – я лично предпочёл бы искупить вину полностью. Прощенье – это подарок. Нельзя прожить жизнь на подарки и подачки.

Прощенье – это когда кто-то не расплатился. Это почти несправедливо!

– Есть вещи важнее справедливости. Любовь. Доброта. Милосердие.

У вас пещерное представление о том, как человек идёт к духовному совершенству. Какой духовный рост может быть из-под палки? Это ненастоящая духовность. Это всё равно, что утверждать, что истину в суде можно добыть только под пытками. Под пытками правду не рассказывают, а рассказывают то, что угодно палачам.

Истину и духовность под пытками не обретают.

И то, что вам кажется концом света, – открытие целительских способностей у всё большего числа людей – на самом деле начало новой эры. Начало времён, когда человек исправляться будет не пытками и болью, а единственно благим божественным словом.

Слово истинное, Свет, Добро – вот что теперь нужно человеку.

В конце концов, Христос тоже был экстрасенсом. Он что же, подавал нам пример, чтобы мы от него шарахались, как чёрт от ладана?

Или чтобы следовали его путём?