Текст книги "Барышня из 19 в. Этикет против вредной свекрови (СИ)"

Автор книги: Вивьен Ламур

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 7 страниц)

Глава 16. Чистый звук

Глава 16. Чистый звук

Я проснулась от тишины. Не той, тяжелой, когда за стеной ворчит Галина Викторовна, гремит посудой или ходит по коридору, специально громко, чтобы показать свое недовольство. А другой: легкой, свободной, какой-то даже утренней, хотя часы показывали уже половину одиннадцатого.

Свекровь уехала вчера. В ее квартире прорвало трубу, она ждала сантехника, потом решила остаться на ночь, «проверить хату», а в трубке бросила небрежно: «Побуду пару дней, наведу порядок. А то вы там без меня...» и не закончила. Я деликатно посочувствовала, повесила трубку и позволила себе выдохнуть. Алексей, услышав новость, только усмехнулся и сказал: «Ну вот и отлично».

Дом принадлежал только нам. И это чувство, когда не нужно оглядываться, не нужно бояться, что сейчас войдут без стука или бросят колкое замечание, было таким непривычным, что я несколько минут просто сидела на кровати, смотрела в окно и улыбалась.

Потом я подошла к пианино.

Оно стояло в той самой комнате, которую я когда-то отвоевала у слоников и статуэток. Открыла крышку. Клавиши блестели в утреннем свете, белые и черные, такие же, как на старом инструменте в Смольном. Только тот чаще фальшивил, а этот...

Настройщик приходил несколько дней назад. Пожилой человек с чуткими руками, он долго водил ключом по струнам, прислушивался, хмурился, снова крутил. Я сидела рядом, боясь дышать. В Смольном нас водили в музыкальный класс, когда приходил мастер, и мы замирали, как мышки. Классная дама говорила: «Инструмент – живой. Он требует уважения».

Когда настройщик закончил и я взяла первый аккорд, звук не резанул, не фальшивил. Он полился чистый, глубокий, настоящий. У меня перехватило дыхание.

Теперь я села. Пальцы сами нашли нужные клавиши. Пианино пело. И мне показалось, что оно радуется вместе со мной.

Я решила: сегодня устрою для Алексея ужин. Домашний. Только для него.

Мысль пришла сама собой, и я не стала ее отгонять. Вспомнила старинные рецепты, которые когда-то переписывала в институтской библиотеке. Тогда эти блюда казались недосягаемой роскошью: редкие продукты, дорогие специи, мука высшего сорта. А теперь все доступно. Любой магазин, любой рынок. Можно приготовить то, о чем я только мечтала, перелистывая пожелтевшие страницы.

Я достала продукты. Куриное филе, сливки, свежий тимьян, чеснок, белое вино для соуса. На десерт – тонкие блины и баночку красной икры. В институте мы читали о таких ужинах в романах: героини подавали блины с икрой к шампанскому. Тогда мне казалось, что это из другой жизни, недосягаемой. А теперь...

Готовила не спеша, с удовольствием. Мелко нарезала лук, обжарила на сливочном масле до прозрачности, добавила курицу. Филе шипело на сковороде, распространяя аромат, от которого кружилась голова. Влила сливки, бросила веточку тимьяна, посолила, поперчила. Огонь сделала поменьше и оставила томиться.

Пока соус густел, замесила тесто для блинов. В детстве, до мачехи, на кухне в усадьбе всегда пахло топленым молоком. Я почти не помню этого времени: размытые пятна, обрывки тепла. Но запахи остались. И когда сегодня я разбила яйца, добавила муку и молоко, мне показалось, что оттуда, из глубины памяти, кто-то улыбнулся мне.

Каждое движение было размеренным, почти медитативным. Я не торопилась. Смотрела, как пузырится соус, как поднимается тесто. Готовка стала маленьким приключением, актом любви к нему, к себе, к той девочке, которая когда-то переписывала рецепты при свечке.

Когда ужин был почти готов, я накрыла стол. Не на кухне, а в гостиной, на маленьком столике. Скатерть выбрала светлую, домашнюю, с тонкой вышивкой: такую же, как на салфетках, которые я тогда достала для французов. Тоже с фабрики Алексея, образец, который он принес однажды и забыл. «Бери, если нравится», – сказал. Я взяла.

Две тарелки, два бокала. Вилки и ножи. Салфетки сложила не веером, как учили в Смольном, а простым треугольником, по-домашнему. Налила воду в графин. Достала подсвечник, поставила в центр стола.

Свечи зажгла, когда уже стемнело. Много свечей. Маленькие огоньки отражались в стекле окон, и казалось, что за окном тоже горят звезды.

Потом подошла к шкафу. Перебрала платья. То, изумрудное, было слишком праздничным. Я искала что-то другое: красивое, но не для бала. Нашла в глубине шкафа платье цвета топленого молока: мягкое, струящееся, с вышивкой на вороте, такой же тонкой, как на скатерти. Даша купила его когда-то, но так и не надела. Не было желания. Я надела.

Поправила волосы, чуть тронула губы помадой. Посмотрела в зеркало. Из отражения глядела женщина, которой я становилась: не Софья, не Дарья, а кто-то третий, кто родился на стыке двух жизней.

Свечи горели. Ужин ждал. Я села в кресло и стала смотреть на дверь.

Хлопнула входная дверь. Шаги в коридоре. Алексей вошел в гостиную и замер.

Я видела, как его взгляд скользнул по столу, по скатерти, по тарелкам, по свечам. Потом по мне. И остановился.

Усталость спала с его лица, как будто он скинул тяжелую ношу. В глазах мелькнуло удивление, потом радость. И улыбнулся. Не так, как обычно: устало, дежурно. А по-настоящему, открыто. Для меня.

– Даш... – выдохнул он. – Ты...

– Раздевайся, – сказала я, чувствуя, как щеки теплеют. – Ужин готов.

Он скинул куртку, повесил на плечики, вымыл руки и прошел к столу. Глянул на меня снова, уже с вопросом, но не задал его. Просто сел.

– Что за повод? – спросил тихо.

– Повод, – сказала я, пододвигая к нему тарелку с курицей. – Мамы нет дома. И пианино настроили.

Он усмехнулся. Попробовал соус и закрыл глаза.

– Черт, Даша... это вкуснее, чем я когда-либо пробовал.

– Потому что я готовила, – ответила я. – Для тебя.

Алексей посмотрел на меня долго, тепло, и я поняла, что слова больше не нужны.

Мы ели, разговаривали, смеялись. Он рассказывал про работу: Копылов затих, французы прислали благодарственное письмо, Борис Сергеевич ходит довольный. Я слушала, кивала, наливала ему вино. Рассказала про настройщика, про то, как звучит теперь пианино.

– Сыграешь? – спросил он, когда мы доели блины с икрой и я допивала свой бокал.

Я посмотрела на инструмент. Крышка была открыта. Клавиши ждали.

– Сыграю, – сказала я.

Села за пианино. Положила пальцы на клавиши. То же адажио, что я играла на приеме. Но не для французов. Не для аплодисментов. Для него одного.

Я играла тихо, почти интимно. Звук плыл по комнате, мягкий, глубокий, чистый. Настроенный инструмент не фальшивил, не спорил, он пел вместе со мной. В каждой ноте была благодарность. За этот дом. За этот вечер. За то, что он есть.

И сама не заметила, как мелодия начала затихать, сворачиваться, уходить в тишину. Последний аккорд родился сам собой: тихий, прозрачный, как выдох. Он замер в воздухе, не решаясь уйти. В комнате наступила тишина. Звенящая, полная.

Я открыла глаза. Пальцы все еще лежали на клавишах.

Алексей стоял рядом. Я не слышала, когда он подошел. Просто в какой-то момент его рука легла мне на плечо, такая теплая, спокойная.

– Даш, – сказал он, и я повернулась к нему. – Я не знаю, что с тобой случилось в тот день. Не знаю, откуда ты взяла французский, музыку, эту... уверенность. Но знаю одно: без тебя я бы не справился.

Он замолчал. Провел пальцем по моей щеке.

– И дело не в работе. Дело в том, что ты... ты сделала меня счастливым. По-настоящему. Я люблю тебя.

Я не ответила. Слова не шли, да и не нужны они были. Я смотрела в его серые глаза, и он читал все сам.

Свечи догорали. В комнате стало полутемно, только тени танцевали на стенах. Он наклонился, поцеловал меня мягко, долго, уже не робко, как в первый раз. Я закрыла глаза, чувствуя тепло его губ, его рук на талии.

Слова больше не нужны.

Я провела пальцами по его щеке, колючей от вечерней щетины. Он улыбнулся и я почувствовала эту улыбку своими губами.

Свечи погасли.

Тишина.

Глава 17. Долгожданная весть

Глава 17. Долгожданная весть

Я возилась на кухне, заводила тесто для пирога. Руки по локоть в муке, на фартуке белые разводы, волосы выбились из пучка и лезли в глаза. Галина Викторовна стояла в дверях и ворчала. Я уже давно не вслушивалась в ее жалобы, пропускала мимо ушей, как надоевший фоновый шум.

– ...и совсем порядка нет, – доносилось до меня сквозь шум вытяжки. – Раньше хоть по дому видно было, что хозяйка есть, а теперь... Вон, на ковре пятно, никто не вывел. Лешенька придет уставший, а тут...

Я вымешивала тесто туже, не спорила. Не имело смысла.

Галина Викторовна вернулась из своей квартиры неделю назад. Трубу починили, порядок она навела, но домой вернулась недовольная: то ли сантехник наследил, то ли соседи шумели. Но отрывалась на невестке. Затишье кончилось. Она снова была здесь, снова ходила по коридорам, снова ворчала. Только теперь я слушала ее иначе. Не сжималась в комок, не злилась, как это делала Даша. Просто... пропускала. Как ветер за окном.

Но сегодня что-то было не так. Я не могла объяснить, но с самого утра внутри жило странное ощущение: словно воздух сгустился, наэлектризовался, будто перед грозой. Я списала это на усталость. Встала рано, перебрала гардероб: теперь я носила только платья, и это было моим маленьким ежедневным счастьем, моей данью той, другой жизни, где платья шили на заказ и носили с гордостью. Штаны и футболки отправились в дальний ящик. Даша купила их когда-то, но мне они не нравились, в них я чувствовала себя чужой. А дома… дома теперь ходила в легком, красивом. Это настраивало на нужный лад.

Но спокойствие не наступало. Ждала чего-то. Не знала чего, но ждала.

В духовке томилось мясо, по кухне плыл аромат трав и чеснока, от которого кружилась голова. Я собралась было вытереть руки, когда...

Раздался звук открываемой двери.

Резкий. Громкий. Не привычное «хлоп», скорее удар. Я не успела удивиться, как из коридора донеслись шаги. Быстрые. Легкие. Счастливые.

Я обернулась и замерла.

Алексей влетел в кухню.

Не вошел. Влетел. С огромным букетом роз: алых, тяжелых, с бархатными лепестками. Букет в его руках казался огненным шаром.

В глазах мужа – счастье. Такое огромное, что я испугалась.

– Даша! – крикнул он.

И подхватил меня.

Вместе с фартуком, мукой на руках, с прилипшей к щеке прядью. Подхватил и закружил. Букет прижался к моей спине, лепестки посыпались на пол, запах роз ударил в голову: такой густой, сладкий, настоящий. Я вскрикнула от неожиданности, от смеха, от того, что ничего не понимала.

– Алексей! Что... – только и выдохнула я.

– Сделали! – крикнул он, не отпуская меня. – Даша, мы это сделали!

Я смотрела на него сверху вниз, он кружил меня, как девчонку, и улыбался. Улыбался так, как я не видела никогда. Счастливо. Свободно. Без тени усталости.

Он поставил меня на пол, но не отпустил. Обхватил лицо ладонями. Я хотела что-то сказать, но он не дал. Поцеловал меня прямо в губы, не стесняясь матери, которая, я чувствовала, замерла где-то за спиной.

– Сегодня, – сказал он, отдышавшись. – Только что. Борис Сергеевич вызвал к себе. Сказал, что контракт подписан, французы в восторге, и он переводит меня на должность своего заместителя.

У меня перехватило дыхание. Сердце пропустило удар, потом забилось где-то в горле. Я смотрела на него и не могла поверить.

– Ты... – начала я, но он перебил.

– Я теперь его зам, Даша! – он снова поцеловал меня, потом отстранился, заглянул в глаза. – Это все ты. Твой французский. Твоя музыка. Твоя сервировка. Борис сказал прямо: «Если бы не ваша жена, французы уехали бы ни с чем. Она создала атмосферу».

Я покачала головой, чувствуя, как лицо горит, как слезы подступают к глазам.

– Не надо, – прошептала я. – Ты сам...

– Нет, – перебил он твердо. – Ты. Понимаешь? Он сказал «ваша жена». Моя жена!

Я заплакала. Не от грусти. От счастья. От того, что он это говорит. От того, что стоило.

Из-за спины раздался голос свекрови:

– Лешенька? Что случилось?

Мы обернулись. Галина Викторовна стояла в дверях, прижимая руки к груди. В глазах – тревога. Она смотрела на сына, на меня, на букет, на мои руки в муке и испачканный пиджак Алексея. На лепестки роз, рассыпанные по полу.

– Меня повысили, мам, – сказал Алексей. – Я теперь зам коммерческого директора.

Она молчала секунду. Потом лицо ее медленно разгладилось, будто она не сразу поверила, будто переваривала новость, перекатывала на языке.

– Ну вот, – выдохнула она наконец. – А я говорила... я всегда знала. Ты у меня молодец.

Я кивнула. Не спорила. Неважно. Главное – счастье в его глазах. И в моем сердце.

– Он у тебя молодец, – согласилась я. – Кандидатов было несколько, а выбрали его. Значит, Борис Сергеевич верно рассчитал. Не зря он рассматривал Алексея, просто по своей привычке долго думал.

Галина Викторовна хотела что-то добавить, но Алексей уже повернулся ко мне, и она осталась стоять в дверях, глядя на нас. Я не знала, что она думает. Но впервые в ее взгляде не было злости. Только усталость. И, кажется, первая робкая попытка признать, что невестка – не враг.

Я подумала о том, как все обернулось. О той карете, в которой я тряслась по ухабам к старику Завадовскому. О девчонке, которая ехала к чужому, нелюбимому, зная, что жизнь кончена. Как мы мечтали тогда о счастье, о любви, о доме, где будет тепло. Думали: ну, когда-нибудь. Может быть. Если повезет. А оказалось, стоило лишь шагнуть в темноту, чтобы проснуться здесь. Рядом с ним. Не с Завадовским, а с Алексеем Владимировичем Орловым. Красавцем. Любимым. Моим мужем.

– Ужинать будем? – спросила свекровь негромко.

– Будем, – ответил Алексей, не отпуская моей руки. – Мы сегодня празднуем.

Я вытерла руки о фартук. Тесто можно оставить до завтра, никуда не денется. А из духовки уже тянуло мясом, и я вспомнила, что гарнир почти готов.

– Я сейчас, – сказала я. – Вы только...

– Я помогу, – перебил Алексей и, не спрашивая, взял с полки бокалы.

Галина Викторовна молча достала из холодильника салат. Мы накрыли на стол втроем: быстро, без лишних слов. Свекровь поставила тарелки, Алексей разлил вино. Я нашла вазу, высокую, хрустальную, налила воды, поставила в центр стола. Розы смотрелись в ней торжественно, празднично, и на миг мне показалось, что комната стала светлее.

На столе появилось мясо: горячее, ароматное, в собственном соку, гарнир засыпан свежей зеленью. Фрукты в вазе: яблоки и виноград, которые я купила утром. И в центре – алые розы.

Сели.

– За тебя, – сказал Алексей, глядя на меня. – Без тебя бы ничего не получилось.

Я покачала головой.

– За нас, – поправила я.

Галина Викторовна молчала. Но бокал подняла.

Мы чокнулись. Тонко зазвенело стекло. Вино отразило свет свечей, и мне показалось, что в бокале плещется не просто напиток, а само тепло этого вечера.

Мы ели, говорили, смеялись. Алексей рассказывал подробности: как Борис Сергеевич хлопнул его по плечу, как показывал благодарственное письмо от французов, как Копылов, узнав, побелел.

– Смотрел так, будто лимон проглотил, – усмехнулся Алексей.

Галина Викторовна вставила:

– Поделом ему.

Я не сказала ничего. Но про себя подумала: вот и все. Конкурент проиграл. Не потому, что плох, просто в этот раз удача оказалась на нашей стороне. И не только удача.

Потом ужин кончился. Свекровь поднялась, пожелала спокойной ночи: сухо, но без обычного яда. Ушла в свою комнату.

Я осталась с Алексеем

Он взял меня за руку.

– Даш, – сказал он тихо. – Я серьезно. Это ты. Твоя идея, твой французский, твоя музыка. Если бы не тот вечер...

– Не надо, – перебила я. – Мы вместе это сделали. И я счастлива.

Он посмотрел на меня долго, тепло. Потом наклонился и поцеловал.

Я закрыла глаза. Вдохнула запах роз, вина, его дыхания.

Вновь подумала о той девчонке в карете. О страхе, о пустоте. О том, как она – я – не знала, что всего через несколько минут упадет в темноту, а потом откроет глаза в чужой постели, в чужом теле, в чужой жизни. И вдруг – в этой жизни – обретет счастье.

Оно не приходит с цветами и повышениями. Оно приходит в тишине, когда ты сидишь рядом с любимым, и его рука в твоей, и в вазе стоят розы, и на столе еще не остыло мясо, а фрукты блестят в свете свечей.

Я улыбнулась своим мыслям. Алексей сжал мои пальцы, не спрашивая ни о чем. Просто был рядом.

За окном горели фонари. Алые розы отражались в стекле.

А в сердце моем больше не было места страху. Только благодарность. Только любовь. Только надежда на то, что это не последний счастливый вечер в нашей жизни.

Глава 18. Новая жизнь

Глава 18. Новая жизнь

В доме было тихо. Алексей уже уехал. Теперь, после повышения, он уходил на работу раньше, возвращался позже, но всегда с улыбкой. Галина Викторовна еще спала. В доме было спокойно, и это спокойствие казалось мне почти осязаемым.

Я решила навести порядок в спальне. Давно не разбирала ящики комода, и там скопилось много старого, ненужного, что Даша когда-то складывала и забывала. Теперь мое любопытство проснулось. Я открыла верхний ящик.

Среди аккуратно сложенного белья, я нашла небольшую шкатулку из темного дерева. Внутри – пуговицы разной величины, обрывки кружев, старые фотографии, на которых Дарья еще молодая и беззаботная. Я перебирала эти мелочи не спеша, вспоминая, как сама когда-то в Смольном хранила в похожей шкатулке засушенные цветы и письма от подруг.

Потом пальцы наткнулись на мягкую упаковку. Я вытащила ее. На ней пестрели яркие картинки и слова: «впитывает», «крылышки», «свежесть». Что это? Я вертела упаковку в руках, с трудом представляя, для чего предназначена такая вещь.

И вдруг осознала.

Прокладки. Современные.

Жар бросился в лицо. Я почувствовала, как щеки заливает румянец: такой, что, наверное, можно было бы зажечь свечу. Хорошо, что в комнате никого нет.

Я открыла, достала одну. Мягкая, гладкая, с какими-то хитрыми выступами по бокам. Я невольно улыбнулась.

В Смольном об этом не говорили. Никогда. Только шепотом, в темноте, когда классная дама уходила. Мы пользовались тряпками, которые стирали тайком, сушили за печкой, прятали от чужих глаз. Пояса с завязками, которые вечно сползали. А здесь взял, наклеил, и забыл. И никто не считает это постыдным. Прогресс. Я покачала головой, восхищаясь этой простой, такой нужной вещью.

Потом я замерла.

А когда в последний раз? Я пыталась вспомнить. Женские дни. Месячное очищение, как говорили в моем времени. Когда? Я перебирала в памяти дни, недели. И с ужасом поняла, что не помню. Что прошло уже очень много времени. Слишком много. Даже для меня, Софии в теле Дарьи.

Я полезла в ящик глубже. Нашла маленький карманный календарик. Дашин. Аккуратные кружочки, обведенные синей ручкой. Месяц за месяцем. Вот последняя отметка. А дальше – пусто. Долго. Очень долго.

Сердце замерло, потом забилось где-то в горле. Я пересчитала еще раз. И еще. Не ошиблась.

Задержала дыхание. И в этой тишине ко мне пришло чужое – но уже такое родное – воспоминание Дарьи.

Десять лет. Десять лет брака, десять лет надежд, которые таяли, как утренний туман. Обследования показывали, что оба здоровы. И она, и он. Врачи только разводили руками: «Все в порядке, но... время не пришло». Просто «время не пришло». Годами.

Бессонные ночи, вопросы подруг, жалостливые взгляды. Свекровь, которая шептала: «Не женщина, а пустоцвет». Леша, который отворачивался к стене.

А потом она смирилась. Перестала ждать, перестала надеяться. Просто жила.

А теперь?

Я вспомнила, как меня подташнивало последние дни по утрам. Я списывала на усталость. На переживания после приема с французами. На волнение. Но, может быть... может быть?

Руки задрожали. Я засунула упаковку обратно в ящик, задвинула его. Встала. В голове шумело. Неужели? Вдруг опять нет? Вдруг ошибка? Мысли путались, мешали одна другой.

Память Дарьи услужливо подсказала: «Надо купить тест. Сейчас». Я не знала, что это, но Даша знала. И она торопила меня.

Пока Алексей на работе, пока свекровь не видит. Я накинула плащ, когда раздался знакомый звук. Хлопнула входная дверь.

Я обернулась. Алексей вошел в прихожую.

– Даш? – он удивился, увидев меня в плаще. – Ты куда собралась?

– Я.. – я не знала, что сказать.

Он прошел ко мне, поцеловал в щеку.

– Встреча перенеслась на нашу территорию, – объяснил он. – Заехал переодеться. Через час надо быть.

Я кивнула, не в силах вымолвить ни слова. Он веселый, довольный, что-то рассказывал про работу, но я не слушала. Потом он замолчал. Посмотрел на меня внимательно, вглядываясь в лицо.

– Даш, с тобой все в порядке? Ты бледная. И куда ты собралась?

Я открыла рот и не смогла произнести ни звука. Щеки запылали. Я опустила глаза, уставилась в пол, разглядывая узор на ковре, только бы не видеть его взгляда.

– Даш, – он подошел ближе, взял меня за плечи. Голос стал серьезным, почти испуганным. – Ты меня пугаешь. Говори. Что случилось?

Из кухни высунулась Галина Викторовна:

– Что там за шум? Что случилось?

– Все нормально, мам, – сказал Алексей не оборачиваясь. – Не сейчас.

Галина Викторовна что-то буркнула и исчезла.

Алексей ждал. Я чувствовала его руки на своих плечах, его дыхание, его тревогу. И набралась мужества.

– У меня... – голос сорвался. Я сглотнула, попробовала снова. – У меня задержка. Месячных. Большая. И я.. мне нужно... в аптеку.

Я не поднимала глаз. Стыд жег щеки. В моем времени такие вещи не обсуждали с мужчинами. Никогда. Но сейчас другой век, другая жизнь. И он – мой муж.

Алексей молчал. Я боялась поднять взгляд. Потом он тихо сказал:

– Сиди. Я сам.

Он накинул куртку и выбежал. Я слышала, как хлопнула дверь. Сняла плащ, повесила на плечики. Прошла в гостиную, села на диван. Свекровь выглянула из кухни, пыталась спросить, но я ответила: «Ничего, маменька. Потом». Она обиженно ушла к себе.

Я сидела и смотрела в окно. Каждая минута растянулась в вечность. В голове крутилось одно: а вдруг? Десять лет Дарья ждала этого мгновения. А я – чужая, случайная – теперь ждала вместе с ней. Две души в одном теле, две надежды, сплетенные в один тугой узел.

Алексей вернулся через двадцать минут. Протянул небольшую коробочку.

– Я никуда не пойду, – сказал он, садясь рядом.

– Ты же опаздываешь на встречу, – пробовала я возразить.

– Результат важнее, – ответил он, садясь рядом. – Все потом. Я подожду.

Он обнял меня за плечи, притянул к себе. В его глазах была надежда. И страх. Такой же, как у меня.

Я взяла коробку. Прошла в ванную. Закрыла дверь. Дрожащими руками достала тест. Прочитала инструкцию: простые, понятные слова, но я перечитывала их трижды, боясь ошибиться.

Сделала все, как написано. Положила тест на край раковины. Сколько ждать? Две минуты? Три? Мне казалось, прошла вечность.

Я смотрела на тест, не отрывая глаз. Молилась. Не знала кому: Богу, судьбе, тому неведомому миру, который забросил меня сюда. Просто шептала одними губами: «Пожалуйста... пожалуйста...»

И вдруг…

Две полоски. Четкие. Яркие.

Я не поверила. Схватила, поднесла к глазам. Полоски не исчезали. Я смотрела на них, боясь дышать, боясь, что это сон, что сейчас моргну и все пропадет.

Нет. Они были здесь.

Комок подкатил к горлу. Слезы потекли по щекам, я не вытирала. Я стояла перед зеркалом, смотрела на себя заплаканную, счастливую, не верящую.

Открыла дверь.

Алексей стоял белый как мел. Я смотрела на него, он – на меня. Я кивнула. Один раз. И больше не могла.

Он все понял.

Сорвался с места, подхватил меня, закружил. Я вскрикнула от неожиданности, а он кричал: «Дааа!» – так громко, что, наверное, соседи слышали. Я смеялась сквозь слезы, обнимала его за шею, чувствовала, как он дрожит.

– Тише, – шептала я. – Тише, маменька услышит.

– А пусть слышит! – крикнул он. – У нас будет ребенок!

Из своей комнаты вышла Галина Викторовна. Она смотрела на нас, на мои мокрые щеки, на его сияющее лицо, на тест в моей руке.

– Что случилось? – спросила она, голос дрогнул.

– Мам, ты сядь, – сказал Алексей. – Сядь, я сказал!

Она села на стул, не понимая. Алексей взял меня за руку, подвел к ней.

– У нас будет ребенок! – объявил он. – Ты станешь бабушкой!

Галина Викторовна молчала. Долго. Потом тихо сказала:

– Как? Но десять лет... врачи говорили...

– Врачи говорили, что мы здоровы, мам, – ответил Алексей. – Просто время не пришло.

Она смотрела на меня. В ее глазах не было злости. Никогда раньше я не видела ее такой. Растерянной и.. виноватой? Она вытерла глаза краем халата, быстро, незаметно.

– Ну наконец-то, – буркнула она. Встала и ушла на кухню.

Я слышала, как она гремела кастрюлями. Но без злости, скорее растерянно. От неожиданности.

Алексей посмотрел на часы, вздохнул:

– Мне пора. Встреча уже давно идет. Но мне все равно. Я – отец!

Он рассмеялся звонко, счастливо, словно мальчишка, получивший долгожданный подарок. Крепко поцеловал меня. Обнял так, что кости хрустнули. На пороге обернулся, и в его глазах стояло что-то такое, от чего у меня перехватило дыхание.

– Люблю тебя, – сказал, улыбнулся и исчез.

Вечером, после ужина, когда свекровь ушла к себе, мы остались вдвоем. Я подошла к пианино. Открыла крышку, провела ладонью по клавишам, они отозвались теплом. Алексей неслышно встал рядом. Не мешал. Просто дышал в такт.

Я заиграла колыбельную. Ту самую, которую разучивала в Смольном. Играла, глядя в ноты, и думала: когда-нибудь я спою это своему ребенку. Тогда это казалось далекой мечтой. А теперь... Теперь все могло измениться.

Я играла тихо, почти беззвучно, одними подушечками пальцев. Слова не нужны, музыка говорила сама. О надежде. О любви. О той крошечной жизни, которая зародилась во мне.

Алексей положил руку мне на плечо, потом медленно перевел на живот. Я накрыла его ладонь своей, чувствуя, как его пальцы чуть дрожат. Смотрела на его руку на своем животе и думала о том, как странно устроена жизнь.

Двести лет назад я тряслась в карете к старику, которого боялась. Мечтала о счастье и не верила, что оно возможно. А сегодня я здесь. Дома. С любимым. И под сердцем – новая жизнь. Еще не осознанная, не объявленная, но уже ощутимая, как легкое тепло, как зарождающаяся мелодия.

Я снова положила пальцы на клавиши. Колыбельная лилась сама собой: тихая, нежная, обещающая. Алексей обнял меня за плечи, прижался щекой к моим волосам. Мы молчали. И в этой тишине было все: прошлое, настоящее и то, что только начиналось.