Текст книги "Барышня из 19 в. Этикет против вредной свекрови (СИ)"

Автор книги: Вивьен Ламур

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 7 страниц)

Глава 7. Вечер в ресторане

Глава 7. Вечер в ресторане

Мы подошли к высоким дверям старинного особняка. Алексей, пропуская меня вперед, придержал тяжелую створку, и я словно шагнула в другой век.

За порогом было полутемно, только свечи горели на столиках, отражаясь в зеркалах. Пахло деревом, воском, духами: не резкими, а теми самыми, цветочными, о которых мы шептались в Смольном. В углу, в глубине зала, стоял рояль, и кто-то негромко, почти неслышно, перебирал клавиши. Музыка лилась рекой, не мешая говорить.

Я замерла на мгновение. Все здесь казалось родным, хотя я никогда не бывала в таких местах. Только представляла: свечи, шепот гостей, звон бокалов. Теперь это было наяву.

Метрдотель – строгий, во фраке, с белой бабочкой – чуть склонился перед нами.

– Добрый вечер, господа, – произнес он негромко. – Ваш столик у окна.

Алексей помог мне снять жакет. Его пальцы на секунду задержались на моем плече, и я почувствовала приятное тепло его руки.

Нас провели к столику, накрытому белой скатертью. Официант – тоже во фраке, в белых перчатках, с салфеткой через руку – бесшумно отодвинул мне стул. Его манеры были почтительны, неторопливы, словно он прислуживал на балу лет сто назад.

Я выпрямила спину, поправила складки платья. Здесь мне было легко. И я даже не пыталась сдержать улыбку.

– Тебе нравится? – спросил Алексей.

– Очень, – ответила я, рассматривая зал. – Как в старом романе.

– Для тебя и заказывал. Знал, что оценишь.

Официант подал меню в тяжелой обложке. Шрифт с завитушками, бумага плотная, чуть желтоватая, под старину. Блюда назывались по-старинному: «Филе из осетрины под лимонным соком», «Пожарские котлеты», а по соседству значились «Расстегаи с лососиной». Я узнала эти названия из книг, которые читала в Смольном. Никогда не пробовала такого: в институте кормили просто, дома тоже. Только мечтала, перелистывая страницы с рецептами в библиотеке. Теперь же...

Я улыбнулась, сама не заметив как.

– Что? – спросил Алексей, заглядывая мне в лицо. – Нравится меню?

– Да, – ответила я, не отрывая взгляда от страниц. Пальцы пробегали по строчкам, останавливаясь на знакомых названиях.

– Рад, что тебе приятно, – сказал он.

Я наконец отложила меню в сторону и подняла глаза на официанта:

– Мне, пожалуйста, осетрину. О ней я столько читала, но никогда не пробовала. А на десерт… – я чуть замешкалась, заглянув в карту еще раз, – знаменитые «Конфекты». В Смольном о них только и говорили, – выдохнула я мечтательно, но тут же одернула себя: – Я читала в книге, что их подавали к императорскому столу.

Алексей кивнул официанту:

– Нам осетрину, мясо и «конфекты».

Алексей поднял бокал со словами: «За тебя!», и я замерла в ожидании. Правила этикета въелись в кровь еще в Смольном: женщина не пьет первой, пока мужчина не сделает хотя бы глоток. Но Алексей чуть пригубил, лишь обозначив жест, и поставил бокал на стол.

– Я же за рулем, – пояснил он, заметив мой взгляд. – Еще прав лишат, не дай бог. Но по этикету после тоста положено хотя бы пригубить.

Я кивнула и только тогда отпила сама. Вино ласкало небо, сменяясь приятным теплом.

– А так... – он усмехнулся, – надо было на такси ехать. Но ты сегодня пьянишь лучше любого вина.

Щеки мои зарделись. Я опустила глаза, не зная, что ответить на такое. Алексей, кажется, заметил мое смущение и улыбнулся еще шире.

Подали легкие закуски. Незаметно наблюдая, я проверила сервировку: ножи и вилки на своих местах, салфетка сложена треугольником, тарелка для хлеба слева. Все как в учебнике.

Алексей спросил вдруг:

– Так как же зовут мою загадочную спутницу?

Я замерла. Сердце встрепенулось. Мгновение я медлила, потом решилась:

– Окажись я и правда девицей из того времени, была бы... дай подумать... Софья Андреевна Сабурова.

Сказала и опустила глаза. Алексей молчал так долго, что стало страшно. «Что он сейчас думает? – пронеслось в голове. – Смеется надо мной? Принимает за сумасшедшую? Или просто подыгрывает?» Сердце колотилось где-то в горле. Я боялась поднять взгляд.

Потом он тихо усмехнулся:

– Что ж, Софья Андреевна, – он поднял бокал, – тогда за вас.

Мы чокнулись. Стекло зазвенело тонко и печально. Захотелось перевести разговор, уйти от этой игры, в которой слишком много правды.

– Расскажите о себе, Алексей Владимирович, – попросила я. – Чем занимаетесь?

Он усмехнулся, отставил бокал и, играя роль, с легким поклоном ответил:

– Надо же, загадочная незнакомка интересуется моей скромной персоной, – в его глазах мелькнул лукавый огонек. – Что ж, Софья Андреевна, я работаю в компании «Русский лен», продаем ткани, в основном за границу. А французы, с которыми имеем дело, помешаны на манерах и правилах: им подавай не только качество, но и внешний вид, и манеры, и подачу образцов.

Я невольно улыбнулась его иронии, но спросила, возвращаясь к делу:

– Вы вчера говорили, что Елена Владимировна вас поддержала, – заметила я. – А что сказал ее муж, Борис Сергеевич? Он хоть как-то отреагировал на козни Копылова?

Алексей удивился моему интересу, но ответил:

– Борис Сергеевич молчит. Он человек осторожный, ждет, кто лучше покажет себя.

Я задумалась. Вот оно: то самое дело, где мои знания могли бы пригодиться. Французы, этикет, умение держать себя, подать блюда, создать атмосферу... В Смольном нас учили не только музыке и языкам, но и тому, как принимать гостей. Я помню все: от раскладки приборов до того, как завязать непринужденную беседу. А рояль? Музыка смягчает любые сердца. Почему бы не попробовать?

– Может, стоит устроить небольшой прием для французов? – спросила я, чувствуя, как в голове складывается план. – С хорошей сервировкой, живой музыкой. Я могла бы помочь.

Он посмотрел на меня с недоумением и благодарностью.

– Ты серьезно? – переспросил он.

Я кивнула, не вдаваясь в подробности. Замолчала, обдумывая.

Подали осетрину. Я отломила кусочек, поднесла ко рту и едва не зажмурилась от удовольствия. Никогда не ела ничего подобного: нежное, тающее мясо, пряный соус, чуть сладковатый привкус. В Смольном мы довольствовались треской или щукой. А тут...

– Вкусно? – спросил Алексей, глядя на меня с улыбкой.

– Необыкновенно, – выдохнула я.

После ужина, когда мы допивали вино, меня вдруг потянуло к роялю. Инструмент стоял в углу, крышка поднята, клавиши белели в мягком свете свечей, и мне показалось, что он ждал именно меня. Я сама не заметила, как встала.

– Простите, можно ли сыграть? – обратилась я к официанту.

Он удивился, но кивнул. Алексей поднял бровь:

– Ты никогда не играла на публику.

– Сегодня самый подходящий вечер, – ответила я, направляясь к роялю.

Он хотел что-то добавить, но я уже села за инструмент. Провела пальцами по клавишам. Они были чуть шершавыми, но приятными. Я глубоко вздохнула: так, как учили в Смольном перед выступлением на экзамене.

Пальцы нашли нужные ноты, словно и не было пропасти почти в двести лет. Я заиграла медленно, без нот. Романс о любви, о разлуке, о том, что счастье мимолетно. Запела тихо, на выдохе.

Гости притихли. Я не смотрела на них. Взгляд ушел куда-то вдаль, сквозь свечи, в пустоту. Только клавиши под пальцами и тихая мелодия, рождающаяся сама собой.

Музыка лилась, обволакивала, уводила куда-то далеко-далеко. Я не заметила, как Алексей подошел и встал рядом: почувствовала только его тепло, но не отвлеклась.

Когда последний аккорд замер, в зале наступила такая тишина, что стало слышно, как потрескивают свечи. А потом аплодисменты. Негромкие, но искренние. Кто-то даже выдохнул: «Боже, как красиво».

Я опустила руки, смущенная, неуверенная, встала и неловко поклонилась.

Алексей приобнял меня и тихо, почти на ухо, сказал:

– Ты полна сюрпризов. Раньше ты была... другой. Тише. А сейчас... не знаю, что с тобой происходит, но мне это чертовски нравится.

Он смотрел на меня, и в глазах Алексея читалось такое тепло, что у меня дух захватило.

Мы вернулись к столику. Алексей хотел подозвать официанта, чтобы заказать что-то еще, но внезапно зазвонил телефон.

Он взглянул на экран, и лицо его чуть изменилось:

– Мама.

– Что случилось? – спросила я, хотя внутри уже все сжалось.

– Сейчас, – он поднес трубку к уху. – Мам? Что?

Голос свекрови раздался громко, даже на расстоянии было слышно:

– Лешенька, мне плохо! Давление! Скорую вызываю! Приезжай скорее!

Алексей побледнел, резко встал:

– Мы сейчас будем.

Положил телефон не глядя, нашарил мою руку.

– Надо ехать. Маме плохо.

Я не успела ничего сказать. Только посмотрела на недопитое вино, на чужих людей, которые еще минуту назад мне аплодировали. Невольно подступила горечь.

«Снова спектакль? – подумала я. – Или вправду?»

Он торопливо расплатился, кивнул официанту: извините, мол, уходим. Я взяла жакет, накинула на плечи, чувствуя, как дрожат пальцы.

Вышли из ресторана. Холодный вечерний воздух ударил в лицо, отрезвил. Фонари горели желтым, машины шуршали по мокрому асфальту.

«Мы даже не успели насладиться вечером, – с огорчением подумала я. – Она умеет выбрать момент».

Глава 8. Дождь. Две чашки. Тишина

Глава 8. Дождь. Две чашки. Тишина

Дождь хлестал по стеклу с такой силой, что казалось еще немного, и вода затопит машину. Я смотрела, как по стеклу скользят вверх-вниз две черные полосы, смахивая воду. Живущая где-то внутри меня Даша все чаще стала проявлять себя воспоминаниями, облегчая мне жизнь в этом времени. «Дворники», – подсказала она. Ах, вот как они называются.

Алексей молчал, вцепившись в руль побелевшими пальцами, и я не решалась нарушить эту тишину. Только смотрела, как капли сбегают по стеклу снаружи: одна за другой, будто слезы.

В голове все еще кружились обрывки вечера: аплодисменты в ресторане, его шепот «ты полна сюрпризов», запах свечей и духов. И этот звонок. Как обухом по голове.

В институте нас приучали к одному: истинная леди не показывает досады, даже если самый лучший вечер растоптали. Улыбается и принимает удар с достоинством. «Лицо страждущего должно отражать покой, – говаривала классная дама, – а свои чувства оставь для подушки».

Я смотрела на профиль Алексея: сжатые челюсти, напряженные руки на руле, и этот бесконечный, тяжелый взгляд вперед, в слепящую стену дождя. Он не хмурился, не вздыхал. Просто замер. Но я чувствовала, как внутри него все кипит. Ему было хуже, чем мне. Гораздо хуже. Он метался между сыновьим долгом, вечно просыпавшейся виной и злостью на мать, которую не имел права показывать. И при этом молчал.

Я помнила, как классная дама однажды обронила: «Мужчина может не говорить правду, но его тело никогда не лжет». Я разглядела эту правду в каждой застывшей мышце его лица.

И молчала тоже. Не потому, что нечего сказать. А потому, что слова сейчас были бы лишними.

Машина остановилась у дома. Дождь обрушился на нас с новой силой, едва мы открыли дверцы. Я запахнула полы жакета, но холод пробирал до костей. Ветер рвал волосы, бросал в лицо мокрые пряди. У дома не было кареты скорой помощи. Впрочем, они могли уже уехать, пока мы пробирались по городу из ресторана.

Подъезд встретил нас запахом: резким, приторным, удушающим. Казалось, он въелся в стены, и даже сквозняк не мог его выветрить.

Я сразу поняла, чьи это духи. Валентина Петровна, соседка сверху. Дарья когда-то ворчала: «Эта карга половину подъезда перетравила». Свекровь с ней дружит: чаи гоняют, судачат. Парочка та еще.

Мы вошли в квартиру. Запах преследовал нас и в прихожей: дешевые духи соседки, казалось, заполнили все. Алексей скинул ботинки и почти бегом бросился в комнату к матери. А я задержалась в прихожей, сняла туфли не торопясь, присела, поправила их на обувной полке.

И тут я заметила. Коврик перед дверью был идеально чистым.

Скорая не приезжала. А если и вызывала, то где же она? Мы пробыли в дороге минут сорок, не меньше. За это время фельдшеры успели бы приехать, оставить следы: воду, грязь, разводы на коврике. Но он был идеально чист. Ни пятнышка.

Я вспомнила слова классной дамы: «Умная женщина видит то, что мужчина не замечает». И правда, коврик лежал перед дверью как немая улика. Маленькая, но точная.

Из комнаты свекрови доносились голоса: Алексей что-то тихо спрашивал, мать отвечала жалобно, причитая. Я не стала мешать. Пусть поговорят. Сама прошла на кухню.

На столе меня встретили две чашки. Одну я узнала сразу: любимая пиала Галины Викторовны, старая, с трещиной на ободке, из которой она пила чай, наверное, лет десять. Вторая была простой, из серванта, для гостей, с мелкими цветочками.

Я осторожно коснулась их пальцами. Еще теплые. Чай выпит, на дне – заварка, на стенках – разводы. Значит, пили не торопясь, смакуя. Потом провела рукой по чайнику: он не остыл. Чаепитие завершилось буквально за несколько минут до нашего возвращения.

На блюдце валялись крошки от печенья. Ваза с конфетами была сдвинута на край стола, гостья чувствовала себя как дома.

Две чашки. Чай и сладости. Значит, вечер здесь проходил в милых беседах, а не в агонии у подушки. Галина Викторовна была вполне здорова еще полчаса назад.

«Истинная леди не выносит сор из избы, – учили нас. – Но она обязана видеть, где грязь». Я видела.

Тихо приоткрыла дверь в комнату. Галина Викторовна лежала на кушетке, прижав руку ко лбу, и стонала. Но стон этот был надуманно-жалобным, крикливым, неестественным, будто она играла роль в дешевом спектакле. Словом, актриса из нее была никудышная.

В театр, конечно, нас возили редко, но этого хватало, чтобы понимать разницу. Я вспомнила, как однажды в институтском спектакле ученица из старшего класса изображала умирающую. Она так же картинно ломала руки и закатывала глаза, что зрители на скамьях позади меня не выдержали и фыркнули. Это была та самая «театральщина»: избитые приемы, ходульные штампы, от которых веет фальшью. Сейчас я наблюдала то же самое. Свекровь не столько страдала, сколько изображала страдание.

Алексей стоял рядом, растерянный. Я мягко, но настойчиво взяла его за локоть:

– Ты устал, иди отдохни. Я сама побуду с маменькой.

Он хотел возразить, но я только взглядом дала понять, что справлюсь.

– Маменька, – я наклонилась над кроватью, стараясь, чтобы голос звучал участливо и тихо, как учили утешать страждущих, – какое у вас давление?

– Да уже легче, – пробормотала свекровь, отворачиваясь. – Таблетку выпила, к утру пройдет.

Я сделала вид, что не слышу.

– Какие таблетки? А «скорую» вы вызывали? Нет? Как же так, маменька?

Я суетливо поправила подушку, взбила ее, укрыла пледом, предложила чай, грелку, другое одеяло и все с таким искренним участием, что она явно растерялась. Она ждала скандала, крика, упреков, как раньше от Дарьи. А я заботливо укутывала ее, поправляла одеяло, предлагала лекарства.

– Я останусь с вами сегодня, – сказала я твердо. – Посижу у постели, подам воды. Вдруг станет хуже.

– Не надо, – отмахнулась она. – Уже хорошо, правда.

– Но вы же стонали, я слышала, – я не отступала. – Может, все же «скорую»? Я настаиваю. Такие шутки опасны.

Она посмотрела на меня с недоумением и досадой. Поняла, что не может обвинить меня в черствости: я слишком старательно проявляла участие. Но и терпеть эту заботу становилось невыносимо.

– Отстань, – буркнула она наконец. – Спать хочу. Иди уже.

Я вздохнула, смиренно сложила руки на груди и вышла, тихо притворив дверь.

В коридоре я задержалась, рассеянно водя пальцем по раме картины. Привычная Дарья так бы не сделала. Она бы взорвалась, нагрубила: «Опять ты спектакль закатываешь! Не надоело?» И была бы права. Но свекровь ждала именно этого. Скандала. Крика. Тогда она могла бы разрыдаться, пожаловаться Алексею: «Видишь, как она с твоей матерью?!»

А на мою заботу ей не на что жаловаться. Я бы ее задушила вежливостью. И это страшнее любой ссоры.

В спальне горел только ночник. Алексей стоял у окна, смотрел в ночь, на дождь. Спина его была напряжена, плечи опущены.

Я подошла тихо, коснулась его локтя. Он обернулся, посмотрел на меня устало, но нежно: тем особым взглядом, от которого у меня на душе теплело. Потом притянул к себе, уткнулся носом в мои волосы, глубоко вздохнул.

– Не злись на нее, Даш, – сказал он тихо, почти в макушку.

Я положила ладонь ему на грудь: сердце билось ровно, спокойно, но я чувствовала, как он устал. Как ему хочется просто лечь и забыться, но он держался.

– Даже и не думала злиться, – ответила я так же тихо. – Все хорошо. Ты устал, Алексей. После работы, потом ресторан... Умойся и ложись спать.

Он отстранился чуть-чуть, заглянул мне в глаза. В его взгляде было столько благодарности, что у меня сжалось сердце. Потом он наклонился и поцеловал меня: мягко, долго, без слов, будто хотел сказать этим поцелуем все, что не умел выразить словами.

Мы стояли обнявшись, и я слушала, как дождь стучит по подоконнику. Размеренно, успокаивающе. Где-то за стеной возилась свекровь, но я не обращала на это внимания.

Сегодня она испугалась не моей злости. Она испугалась того, что я не такая, как прежде. И что Алексей это видит.

А что будет завтра?

Она не сдастся.

Но и я тоже.

Глава 9. Утро. Завтрак. План

Глава 9. Утро. Завтрак. План

Солнце уже поднялось, и его лучи золотили кухонный стол, отражаясь в стеклянной дверце шкафчика так, что пришлось чуть ниже спустить жалюзи на окнах. Я задержала руку на тонкой веревочке, поворачивая пластины, и подумала: какое удобное приспособление. В моем времени окна занавешивали тяжелыми портьерами, и солнечный свет либо пропускали, либо загораживали полностью, а здесь легкое движение руки, и можно убавить яркость, оставив только мягкое сияние.

Я стояла у плиты, помешивая омлет, и чувствовала, как тело Дарьи уверенно ведет руку: ловко разбивает яйца, взбивает их венчиком, добавляет молоко. «Так, значит, ты по утрам готовила ему яичницу?» – мысленно спросила я у той, другой, что притихла где-то внутри. Ответа не было, только мягкое, почти незаметное движение пальцев, переворачивающих омлет. Я улыбнулась. В Смольном наш завтрак состоял из каши, чая и булки с маслом. Здесь же иные порядки, и я начинала к ним привыкать.

И вдруг поймала себя на мысли, что не хочу привыкать до конца. Не хочу терять ту себя, прежнюю, которая умела держать спину, говорить по-французски, играть на рояле и знала, с какой стороны ножи и вилки. Этот новый мир – он другой, стремительный, громкий, но ведь и в нем есть место для старинного изящества. Для той самой игры, которую я затеяла вчера за ужином, назвавшись Софьей Андреевной.

А что, если не прятать это? Если, напротив, явить себя настоящую, но аккуратно, постепенно, как открывают старинную шкатулку? Пусть Алексей привыкает. И французы... для них это будет не просто вечер с тканями, а встреча с русской душой. Я могу быть той самой барышней из прошлого. Экзотично, непривычно, но выигрышно.

Кофеварка тихо зашипела, наполняя кухню горьковатым, пряным ароматом. Я нарезала хлеб, достала масло, разложила омлет по тарелкам. Все делалось почти без мыслей: тело знало, куда ступить, что взять, как повернуть ручку крана. «Спасибо, Даша», – прошептала я одними губами, и в ответ только легкое, едва уловимое тепло где-то внутри. Словно она одобряла.

Алексей появился на пороге в домашних брюках и мягкой рубашке в клетку, еще немного сонный, но уже потягивающийся с удовольствием. Он подошел, поцеловал меня в макушку, сел за стол.

– Пахнет вкусно, – сказал он, грея ладони о чашку с кофе. – Ты сегодня рано встала.

– Не спалось, – ответила я, ставя перед ним омлет. – Все думала о вчерашнем.

Он кивнул, отпил глоток. Я села напротив, сжала пальцы в замок, ждала. Знала, что он сам начнет этот разговор.

– Я тоже почти не спал, – признался он, отодвигая тарелку и глядя куда-то в сторону, на окно. – Все прокручивал в голове. Французы, Копылов, эти вечные намеки Бориса Сергеевича... Чувствую себя в тупике, Даш.

В его голосе не было жалобы, только усталость человека, который долго пытается сдвинуть с места тяжелый камень и не знает, куда приложить силу.

– А если все же попробовать нестандартный ход? – осторожно спросила я. – То, о чем я говорила вчера за ужином. Вы все время встречаетесь в офисе. Сухие переговоры, образцы, цифры... А что, если устроить вечер в ресторане? Не переговоры, а скорее... прием?

Он поднял на меня глаза, сначала удивленные, потом задумчивые.

– В ресторане?

– В том же, где мы были вчера, – продолжила я. – Там свечи, рояль, старинный зал. Я могла бы выступить в роли… хозяйки: той самой, из прошлого, которую ты вчера назвал Софьей Андреевной. Французы – люди старой школы. Им важна не только ткань. Атмосфера, уважение к традициям, умение подать себя – для них половина успеха. Если они увидят не просто образцы, а целый вечер, где мы покажем им нашу культуру, нашу душу... они запомнят это. И Копылов не сможет перебить такое впечатление.

Алексей молчал, но я видела, как его лицо медленно светлеет.

– Даш... ты об этом серьезно?

– Абсолютно.

Он откинулся на спинку стула, сложил руки на груди.

– И что ты предлагаешь конкретно?

Я перевела дыхание. Вот оно, то, ради чего я встала сегодня так рано.

– Снять зал на вечер. Ресторан приготовит блюда, но я могу заранее согласовать с ними меню. Не самое дорогое, но из старинных русских рецептов. Сервировку я, конечно, не сама буду раскладывать, там официанты знают свое дело, но могу проверить, все ли правильно. И потом, – я чуть замешкалась, – я могла бы сыграть на рояле. Если, конечно, ты не против.

Алексей смотрел на меня так, будто видел впервые.

– Ты настоящий клад, Даш, – выдохнул он. – Я и не знал...

– И еще, – сказала я, чувствуя, как напряглись плечи, – я могла бы поговорить с ними по-французски. Не бегло, может быть, но достаточно, чтобы они почувствовали уважение. Ведь для гостей так приятно слышать родную речь.

Алексей замер. Чашка застыла на полпути ко рту.

– Ты знаешь французский?

Я опустила глаза. В голове мелькнуло: в Смольном мы учили не только музыку и рукоделие, французский был вторым родным. Мы читали Расина и Мольера в подлиннике, писали упражнения, говорили за столом. Но говорить об этом прямо было нельзя.

– Немного, – сказала я негромко. – Учила в юности, а потом, когда ты стал работать с французами, решила повторить. Самостоятельно. Просто так, для себя. Красивый язык.

Я подняла взгляд и добавила тверже:

– И оказалось, что я помню больше, чем думала. Могу прочитать текст, составить фразу... Думаю, для первого раза хватит. Ведь ты сам языка не знаешь, а им будет приятно.

Алексей молчал. Смотрел недоверчиво, но в глазах уже не было прежнего изумления: скорее, недоумение, смешанное с робкой надеждой.

– Десять лет, – сказал он тихо. – Десять лет мы живем вместе, и я понятия не имел...

– Прости, – я подняла взгляд. – Не было случая. И я.. я не хотела выглядеть странно. Но теперь, когда ты в такой трудной ситауции, я хочу помочь. Если ты позволишь.

Он долго смотрел на меня, потом протянул руку через стол и накрыл мою ладонь.

– Позволю, – сказал он. – Черт возьми, Даш, конечно позволю. Это... это гениально. Просто гениально.

Я почувствовала, как внутри отпускает страх. Я сделала это. Он согласился.

– Только нужно, чтобы Борис Сергеевич одобрил, – напомнила я. – И желательно, чтобы Елена Владимировна поддержала. Если она скажет «да», мужу будет труднее отказать.

Алексей кивнул.

– Я переговорю с ними в понедельник. А ты пока набросай примерное меню и составь смету. Не слишком дорого, но достойно.

– Хорошо, – сказала я, чувствуя, как в душе поднимается что-то теплое и решительное.

Он встал, обошел стол, обнял меня.

– Ты не перестаешь меня удивлять, – прошептал он в волосы.

Я прижалась к нему, и мы стояли так несколько мгновений, слушая, как за окном щебечут птицы.

В дверях кухни появилась Галина Викторовна: в халате, с бигудями, с маской на лице и намазывающая кремом руки. И ни следа вчерашнего недомогания.

– Чего это вы обнимаетесь с утра пораньше? – проворчала она. – Что тут затеваете?

– Доброе утро, маменька, – ответила я спокойно, ставя перед ней чашку и тарелку. – Как вы себя чувствуете? Давление не беспокоит? Могу ли я предложить вам свежего кофе? Я только что сварила. И омлет горячий.

Она хмыкнула, но села, отодвинув стул с таким скрежетом, будто хотела продемонстрировать всем свое недовольство. Я не обратила внимания. Алексей усмехнулся, понимающе чмокнул меня в щеку и вышел из кухни.

Я мыла посуду, смотрела в окно на залитую солнцем улицу, на мокрые после вчерашнего дождя крыши, и думала: «Главное, чтобы Борис Сергеевич согласился. Остальное – моя забота. Я покажу им, что такое русский прием. И, может быть, в этом новом мире я тоже смогу быть собой: не прятаться, а играть свою партию. Ту, которую помню наизусть».

Свекровь что-то буркнула за спиной, но я не расслышала. Мысли мои были далеко: там, где в полумраке старинного ресторана зазвучит рояль и Алексей наконец получит то, чего заслуживает.

Я вытерла руки о полотенце и улыбнулась своему отражению в кухонном окне.