Текст книги "Барышня из 19 в. Этикет против вредной свекрови (СИ)"

Автор книги: Вивьен Ламур

сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 7 страниц)

Барышня из 19 в. Этикет против вредной свекрови

Глава 1. Я теперь не я

Глава 1. Я теперь не я

Сначала была тьма. Не та благословенная тьма ночи, когда душа отдыхает в сладком неведении, а тьма глубокая, вязкая: будто меня накрыли тяжелым бархатным пологом и забыли снять. Не сон. Беспамятство. Полное, без сновидений, без вздохов.

А потом пришла боль.

Сначала далекая, как колокольный звон за рекой. Затем ближе, острее: звон в ушах, сквозь который пробивались странные, чуждые звуки. Монотонный, ровный гул. Шаги легкие, быстрые. Голос за стеной, женский, неразборчивый, но явно недовольный.

И самое главное – боль в затылке. Острая, ноющая, пульсирующая.

Я попыталась вздохнуть и поняла, что лежу на чем-то твердом, холодном и… мокром. И пахло чем-то резким, незнакомым. Не мылом, не щелоком, а каким-то чужим, неестественным запахом, будто цветы смешали с уксусом и настойкой мяты.

«Где я? – подумала я, еще не смея открыть глаза. – Уж не угораздило ли меня свалиться в канаву? Или карета… ах, Боже мой, карета!»

Я с трудом разлепила веки. Они были тяжелыми, словно налиты свинцом. Пришлось поморгать и наконец, мутными пятнами, начал проступать мир.

Потолок.

Я никогда не видела такого потолка. Ровный, гладкий, мертвенно-белый, без единой трещинки, без лепнины, без кессонов, без малейшего намека на вкус. Даже в самых бедных дворянских домах потолки украшали хотя бы простым бордюром. А здесь – пустота. Гладкая, холодная поверхность, словно лед на замерзшем пруду.

«Может, это новомодная английская штукатурка? – мелькнула робкая надежда. – Говорят, в Англии теперь потолки делают гладкими, как зеркало. Это дом Петра Ильича Завадовского? Уж не у него ли я?»

Петр Ильич. Старик, которого прочили мне в мужья. Мачеха сказала: «Веди себя прилично. Старик богат. Потерпишь». А я, стиснув зубы, ответила про себя: «Потерплю. Институт стерпела, и это стерплю».

Но институтские стены были живыми. Там пахло мастикой, воском и ландышами. Там подружки шушукались ночами. А здесь…

Я повернула голову к окну и замерла.

Вместо тяжелых штофных гардин, вместо шелковых портьер с кистями, вместо привычных глазу плотных занавесок здесь висели легкие, почти прозрачные полотнища. Прямые, без складок, без драпировки. Сквозь них лился яркий, солнечный свет, освещая порхающие в воздухе пылинки.

«Это не дом Петра Ильича, – поняла я с внезапной ясностью. – И уж точно не карета. Но где же я тогда?»

Я попробовала приподняться на локтях и тут же вскрикнула от неожиданности. Руки, на которые я оперлась, были… не моими. Полнее, чем я помнила, с более короткими пальцами. Но при этом чистые, ухоженные: кожа гладкая, ногти аккуратно подстрижены. Однако здесь я увидела нечто иное, непривычное моему глазу.

Ногти блестели ровным, зеркальным глянцем, покрытые чем-то неведомым: нежно-розовым, с легким перламутровым мерцанием. Я осторожно провела пальцем по ногтю другой руки. Поверхность оказалась твердой и гладкой, словно полированный нефрит.

«Что за диковина? – подумала я. – В Смольном мы лишь полировали ногти замшей да втирали красное масло для розоватого отлива. А здесь точно цветное стекло застыло на ногтях. Настоящее волшебство».

Взгляд упал на безымянный палец правой руки. Там тускло поблескивало тонкое золотое кольцо: обручальное, как я сразу догадалась. На правой руке, как и полагается по православному обычаю. Но я же не замужем! Я только ехала к Петру Ильичу, и никто еще не надевал мне кольца. Откуда оно? Значит, эта рука принадлежит не мне. Или я теперь не я? А если я замужем, то кто мой муж?

Сердце забилось чаще. Я поспешно опустила руки, словно они могли обжечь.

Я попыталась сесть и тело отозвалось тяжестью, которой я не знала прежде. Грудь налилась и без корсета непривычно свободно колыхалась при каждом движении.

«Господи, – ужаснулась я, – да тут же нет никакой поддерживающей сорочки! Это неприлично!»

Я осторожно прикоснулась к себе через ткань: грудь была большой, полной, совершенно не похожей на мою прежнюю, едва заметную под платьем девичью грудь. Я даже заглянула за ворот короткой кофты и охнула: там все было совсем чужим, зрелым, тяжелым.

Это было не тело восемнадцатилетней девицы, привыкшей к талии в семнадцать дюймов. Это было тело женщины лет на десять старше меня, более пышной, более женственной.

Я опустила взгляд на себя и едва не задохнулась.

На мне были странные штаны в обтяжку, темно-серые, мягкие на вид: что-то вроде лосин, какие носила разве что наездница в манеже. Они облегали ноги и бедра так плотно, что я чувствовала себя едва ли не раздетой. А поверх свободная кофта из странного материала, короткая, едва прикрывающая верхнюю часть бедер. И самое непотребное: на кофте был нарисован какой-то зверек, кажется, кот.

«Святые угодники! – мысленно взмолилась я. – Где мое дорожное платье? Где чепец? Где, наконец, нижняя юбка?!»

Память подбросила обрывок: чужой, липкий, как паутина: «Полы… мыла полы… поскользнулась…»

Я отмахнулась от этого шепота, но он не уходил, а застревал где-то в затылке, рядом с болью.

– Надобно встать, – сказала я вслух и услышала чужой голос. Не свой нежный контральто, а более низкий, с легкой хрипотцой, но приятный, женский, только другой.

С трудом, держась за стену, я поднялась на ноги. Стена была холодной, крашеной, без обоев. Комната, в которой я очнулась, была небогатой, но чистой. Низкий диван без резьбы, обтянутый странной гладкой тканью: не бархат, не шелк, не шерсть, а что-то невиданное, скользкое на вид, как полированная поверхность. Шкаф с зеркальной дверцей. На стене плоский ящик, в котором я не могла определить ни назначения, ни рода.

«Это не наш век, – шепнул внутренний голос. – И не наша жизнь».

Я шагнула к шкафу. В зеркальной дверце отразилась женщина.

Лет тридцати, не меньше. Темные волосы, чистые, блестящие, собраны в высокий пучок на затылке. Небрежный, но аккуратный. Лицо полное, но приятное: правильные черты, темные брови. Но первое, что бросилось в глаза – это ее глаза. Большие, выразительные, карие, с мягким, чуть грустным взглядом, словно женщина эта давно и молча о чем-то печалится. И губы пухлые, сочные, без помады, но такие чувственные, что невольно приковывают взгляд. Под глазами легкая тень усталости, но никакой запущенности. Кожа чистая, гладкая.

Но это была не я.

Я поднесла руку к лицу, отражение повторило жест. Провела пальцами по щеке, отражение сделало то же самое.

– Это не я, – прошептала я. – Боже мой, это не я!

Имя всплыло из глубины чужой памяти, как пузырек воздуха из болота: «Дарья». Простонародное имя. Имя, которым в мое время называли крестьянок.

«Я – Дарья? – ужаснулась я. – Но я Софья Андреевна! Я ехала к Петру Ильичу… карета… удар…»

Картина ворвалась в голову: вот карета скачет по ухабам, кучер кричит, лошади ржут, резкий толчок, и я ударяюсь виском о дверцу. Темнота.

– Я разбилась, – прошептала я. – Я умерла. И это… это загробный мир?

Я хотела перекреститься и… перекрестилась. Рука слушалась, хотя и была чужой.

И тут дверь распахнулась без стука.

На пороге стояла дама. Лет пятидесяти, с волосами, уложенными в аккуратную прическу. Цвет волос был слишком темным и ровным для ее возраста: не иначе как подкрашена хной или ореховой скорлупой, как делают купчихи, чтобы скрыть седину. На ней был яркий шелковый халат. Видно, что дорогой, модный. Лицо у дамы было брезгливое.

– Дашка! – сказала она с порога. – Ты полы помыла уже? Чего расселась?

Я вздрогнула. Значит, все верно: теперь я – Дашка. Какой конфуз! После дворянского-то имени Софья... но, видно, судьбе угодно испытать меня и этим. Ладно, переживем и такое.

– Когда ужин собираешься готовить? – продолжала дама, не замечая моего оцепенения. – Лешенька через час приедет, уставший, голодный, а она тут прохлаждается!

Я выпрямилась, насколько позволяло чужое, более тяжелое тело. Привычным движением оправила несуществующие юбки. Сделала вежливое лицо, как учили в Смольном.

– Извините, сударыня, – начала я, стараясь, чтобы мой новый голос звучал мягко. – Я не совсем здорова. Голова кружится. Не соблаговолите ли вы сказать, где я нахожусь и…

Но договорить я не успела. Дама закатила глаза.

– Ты? Больна? – в ее голосе прозвучало искреннее удивление, смешанное с брезгливостью. – С чего это вдруг? Раньше за тобой такого не водилось. Хватит придуриваться! Выпей таблетку и бегом к плите. Голова пройдет. Лешенька скоро будет!

И, не дожидаясь ответа, вышла, хлопнув дверью.

Я осталась одна.

Смотрела на закрытую дверь, на чужое лицо в зеркале, на белый гладкий потолок и не знала, плакать мне или молиться.

Знала только одно: я не в 1830-м году. Я не в своем теле. И эта женщина в зеркале теперь я.

А впереди был ужин. И какой-то «Лешенька». И эта страшная дама в халате.

– Господи, – прошептала я, бывшая институтка, несостоявшаяся невеста старика Завадовского, а ныне Дарья, – помилуй мя, грешную.

Глава 2. Спальня и фартук с рюшечками

Глава 2. Спальня и фартук с рюшечками

Нестерпимо хотелось сбросить с себя эту неприличную одежду. Без корсета, без нижней юбки, почти нагишом. Надо было отыскать, где здесь хранятся приличные платья.

Я покинула гостиную и вышла в коридор. Он встретил меня полумраком и тишиной. Только из-за одной двери доносились приглушенные звуки и бормотание уже знакомого голоса: той самой дамы, что распекала меня в гостиной. Маменьки того самого Лешеньки. Свекровь, видимо.

Я, Софья Андреевна Сабурова, успела узнать на своем веку мачеху. Та была строгого нрава, весь дом держала в ежовых рукавицах, и Смольный для меня стал спасением: лишь бы не жить с ней под одной крышей. А потом и замуж за старика, только бы не под ее гнетом. И вот теперь свекровь – точь-в-точь как та. Неужели мне суждено век свой мыкаться под началом у строгой женщины? Сначала мачеха, теперь свекровь...

Я отдернула руку от двери и пошла дальше.

Вторая дверь была закрыта. Третья – приоткрыта. Я толкнула ее и вошла.

Это была спальня. Моя? Нет, наша. С мужем. С мужем! Я, еще вчера невеста старика Завадовского, теперь имела мужа. Чужого, незнакомого, но мужа.

Щеки вспыхнули, когда взгляд упал на большую кровать. В Смольном мы, конечно, шептались по ночам о том, что ждет нас после свадьбы. Классные дамы строго пресекали такие разговоры, но разве удержишь девичьи секреты? Ах, как мы краснели, зажимая рты ладонями, когда старшие воспитанницы намекали на супружеские обязанности. И вот теперь я стояла перед этой кроватью, и сердце колотилось где-то в горле.

Покрывало было сбито набок, простыни смяты. Я невольно поморщилась: привычка смотреть на порядок въелась в кровь. В Смольном нас заставляли заправлять постель так, чтобы простыня была без единой морщинки. За неряшливость следовало наказание.

Я подошла, поправила покрывало, разгладила складки и с удовлетворением кивнула: теперь хорошо. Хоть какая-то победа над этим чужим миром.

Подняв голову, я окинула взглядом остальную комнату. Трюмо с зеркалом, комод, платяной шкаф. Все чисто, но без излишеств. В доме мачехи спальня была загромождена резной мебелью. Здесь пусто, почти по-спартански. И почему-то это успокаивало.

На комоде стояли картонные прямоугольники в рамках. Я взяла один в руки и замерла.

На меня смотрела женщина. Та самая, из зеркала. Дарья. Рядом с ней мужчина. Молодой, русые волосы, серые глаза. Он улыбался. Все это было не нарисовано красками, не выписано кистью. Это... само изображение, словно пойманное и застывшее на гладкой бумаге.

Я знала миниатюры: их писали на слоновой кости акварелью, тонко, бережно, по одному образу за многие часы. Стоили они дорого, и позволить их могли только очень богатые люди. А здесь – целая жизнь, схваченная в одно мгновение. И так живо, словно с натуры, что можно разглядеть каждую морщинку, каждый блик в глазах.

Память Дарьи шепнула: «фото... фотографии».

Слово было незнакомо. Но я понимала: здесь умеют запечатлевать лица без кисти и красок. Это пугало и завораживало одновременно. Как такое возможно? Это новое изобретение, о котором я не слышала? Я и вправду не в своем мире, где даже портреты делают иначе: без художника, за несколько мгновений.

Я перевела взгляд на другие снимки. На одном – они же, но позже, на фоне какой-то реки, в странной одежде. Еще один – просто портрет мужчины. Я вгляделась в его лицо: русые волосы, серые глаза, добрая улыбка.

Меня готовили к постели Петра Ильича, старика, которого я никогда не видела: в моем времени фотографий не было, и я судила о нем лишь по словам мачехи. А здесь – муж. Не страшный. И не старый. Я рассматривала его черты, заранее знакомясь. Это тоже успокаивало.

Но потом я заметила: на всех снимках их только двое. Ни детей, ни младенцев.

И тут, откуда-то изнутри, пришло тихое, горькое знание: «Столько лет женаты, а Бог не дал детей». Я отвернулась. Сердце сжалось. В мое время бесплодная жена – позор для семьи. Ее могли выгнать или отправить в монастырь. Видимо, и здесь это боль.

Отошла к шкафу и открыла дверцу.

Плечики с одеждой. Я тронула ткань: мягкая, тянущаяся. Не хлопок, не шелк, не шерсть. Что-то незнакомое. В Смольном форма была из плотной шерсти, на подкладке. Домашние платья шили из ситца или батиста. Такой ткани я не знала.

В голову пришло странное слово: «джинсы». Я посмотрела на синие штаны из плотной ткани. Джинсы, значит. Женщина в штанах? В мое время подобное носила разве что крестьянка в поле, да и то под юбкой. А здесь, на виду?

Рядом – брюки из мягкой ткани. Свободного кроя.

Я нашла блузки, свитера. Один был на удивление нежным, и само собой всплыло слово «кашемир». На другом свитере красовались олени. В Смольном – никаких рисунков. Все строго. А здесь взрослая женщина носит оленей на груди? Странно.

И наконец, платья! Я выдохнула с облегчением. Несколько штук. Я взяла одно в руки: темно-зеленое, длиной чуть ниже колена, из плотной, но податливой ткани. Оно тянулось! Наши платья держали форму за счет кринолина и множества нижних юбок. А тут один слой. Интересно.

Платье – темно-зеленое, струящееся, непривычно легкое – отправилось ждать на спинку стула. А сама я потянулась к комоду.

Внутри, в аккуратных стопках, лежало то, что здесь носят под одеждой. В Смольном белье шили из простого хлопка, без излишеств. Никто его не видел, так что красота не требовалась. Однако нас учили: чистота нижнего белья есть признак истинной леди.

Среди кружевных и гладких тканей мои пальцы наткнулись на странный предмет: две чашечки, соединенные бретельками, с крючками на спине. Маленький корсет, только для груди. Незнакомое слово всплыло из глубины памяти: «бюстгальтер». Ах, вот как это называется. Мой прежний корсет сдавливал ребра, не давал вздохнуть, держал все тело. А здесь – лишь грудь, и никаких шнуровок. Застежка – привычные крючки, как на спине платья. С этим я справлюсь.

А то, что уже было на мне – короткое, облегающее без штанин – память назвала «стринги». Я носила когда-то длинные панталоны до колен, с кружевом и разрезом. Здесь же – почти ничего. Неприлично? Но удобно. И никто, кроме меня, не видит. Не стану ханжой. Оставлю.

Там же, в комоде, лежали чулки, но не пара, а соединенные вместе: «колготки», шепнуло мне что-то изнутри. В Смольном чулки держались на подвязках, которые вечно сползали, и это было вечным мучением. А тут цельная вещь. Разумно.

Сбросив наконец кофту с котом и лосины, я осталась в одном белье. В Смольном мы стеснялись друг друга, но к собственному телу привыкли. Тело же Дарьи было чужим, и его тяжесть, его полнота все еще пугали.

Но вот бюстгальтер застегнула легко, без усилий. Грудь приподнялась, но не сдавливалась. После корсета, в котором мы едва дышали, это казалось почти благодатью.

Темно-зеленое платье я взяла в руки, отыскивая привычные пуговицы или крючки, и не нашла ничего. Оно надевалось через голову! Даже в Смольном наши платья застегивались на спине: мы сами управлялись с крючками, помогая друг другу. Здесь же, натянул и готово. Странно, но быстро.

И платье село по фигуре само: обняло, не стеснило ни одного движения. Вспомнила кринолины: в них могли пройти только боком. А тут легко, свободно. Непривычно, но красиво.

Обувь нашлась там же, в шкафу, в картонной коробке. Туфли на невысоком, но изящном каблуке, из мягкой кожи, с округлым носком, не чета тяжелым институтским башмакам. Я вдела ноги, прошлась по ковру. Удобно. И легко. И главное, прилично.

Наконец я подошла к трюмо. На нем теснились баночки, тюбики, флаконы. Я узнавала некоторые названия: крем, пудра, помада, духи. Все это было знакомо по дому мачехи, хоть и в меньшем изобилии. Но одна вещь привлекла мое внимание: маленькая кисточка в тюбике. «Тушь», – подсказала память. Для ресниц?

В мое время таким не пользовались. Мы знали лишь сурьму для бровей: ее хранили в особых сосудах и разводили жиром, чтобы придать блеск. А чтобы сделать ресницы темнее, дамы попросту поджигали свечу и собирали сажу. Я отложила незнакомую кисточку в сторону: слишком смело для первого раза.

Открыла пудру и легкое облачко на лицо, чуть-чуть. Затем самая светлая помада, едва розовая, тонким слоем. И духи: брызнуть на запястья, легкий цветочный аромат. В Смольном духи были под запретом, но у некоторых девочек хранились флакончики в подушках. Мы нюхали их тайком, мечтая о балах.

Волосы были собраны на затылке в небрежный узел: в мое время такой назвали бы «пучком» или «шишкой», но память услужливо подсказала модное словечко «гулька». Я поправила его, заколола выбившиеся пряди. В Смольном мы сами причесывались, без горничных: гладко зачесанные волосы, две косы или пучок. Локоны только на бал.

И вот, наконец, кухня.

Я толкнула дверь. Светлая, чистая, с незнакомыми блестящими приборами. А на крючке висел фартук: яркий, с рюшечками, кружевной отделкой по краю. Такой милый, домашний. В институте наши фартуки были белыми, строгими: часть формы, без единого украшения. Но даже в этом странном мире есть место для красоты.

Я не удержалась от улыбки. Надела фартук, завязала ленты на спине.

Поправила кружевные рюши и сделала шаг к плите.

И замерла.

Передо мной стояло нечто, отдаленно напоминающее кухонный очаг, но без дров, без заслонки, без ухвата. Четыре черных круга. Вместо привычных дровяных заслонок блестящие ручки и кнопки. Вместо духовки, куда заглядывают с опаской, отдельный отсек с прозрачным стеклом, сквозь которое видно пустоту.

– Святые угодники, – прошептала я. – И как здесь огонь добывают?

Память Дарьи услужливо подсказала: газ. Повернуть ручку, нажать, зажжется сама. Я сглотнула. Чудо, да и только.

Но разбираться было некогда.

Глава 3. Встреча с мужем

Глава 3. Встреча с мужем

Стоя у плиты, я снова поразилась: огонь возник сам, без кремня, без трута, просто от движения пальцев. Я отшатнулась, когда синее пламя с тихим шипением вырвалось из недр, но потом осторожно протянула руку: тепло, как от обычной печи, только чище, без дыма, без сажи.

– Ну, Дарья Андреевна...

И тут же поразилась. Дарья Андреевна! Я – Софья Андреевна, а эта женщина, чье тело я теперь носила, тоже была Андреевной. Какое странное совпадение… или не совпадение, а знак? Но размышлять было некогда.

Я оглядела кухню. Плита, где огонь вспыхивает от движения пальца. Странные блестящие приборы, назначения которых я пока не понимала. Но если техника здесь так шагнула вперед, значит, и продукты должны быть иными. Лучше. Свежее. И готовятся они, наверное, быстрее: не надо возиться с дровами, ухватами, чугунками.

– Чем будем удивлять мужа и свекровь на ужин, Дарья Андреевна?

Вот она бы удивила. Но что умею я, выпускница Смольного института благородных девиц?

Я задумалась, перебирая в памяти уроки домоводства. В институте нас учили не стряпать, как кухарок, а вести хозяйство: составлять сметы, договариваться с поставщиками, следить за чистотой. Классная дама говорила: «Истинная леди не должна сама стоять у плиты, но обязана знать, как управлять слугами». Однако я, отличница и, как меня дразнили подружки, «идеалистка», не могла ограничиться теорией.

Тайком пробираясь в институтскую кухню, я подглядывала за поварами, запоминала, сколько чего класть, в какой последовательности. А в доме мачехи, когда меня изредка допускали, помогала кухарке: резала овощи, следила за огнем. Мачеха называла это «глупостями» и говорила: «Не для того я плачу за твое обучение, чтобы ты возилась с кастрюлями». Но я знала: настоящая хозяйка должна сама понимать, как готовится еда, иначе слуги ее обманут. И запоминала рецепты, на всякий случай. Вот он и пригодился.

Я открыла огромный белый шкаф, который память Дарьи назвала «холодильником». Внутри было холодно и никакого льда. В мое время лед возили с реки для погреба, а здесь холод рождался сам собой. Удивительное дело.

В холодильнике нашлась курица, сметана, лук, морковь, зелень. В шкафу крупы и … картофель!

Я взяла в руки клубень и едва не охнула. В доме мачехи его еще называли «чертовым яблоком» и подавали нечасто: боялись, что он ядовит. А здесь он лежал целым мешком, будто самая обычная репа.

– Не подать ли пюре? В столице нынче это модно, хотя мачеха считала такое кушанье баловством. Но сейчас время же другое...

Я решила: сварю легкий куриный суп с зеленью, сделаю салат из свежих овощей, а на второе – курицу в сметанном соусе и картофельное пюре. Только соус я приготовлю не так, как, возможно, сделала бы Дарья, а по-своему, старинным способом – «взваром». Как-то мне попадалась старая поваренная книга, где писалось: сметану надлежит упаривать без муки, до густоты, тогда соус получается нежным и не тяжелым для желудка. Так и сделаю.

Пока суп варился, а курица шипела на сковороде, я обдумывала главное. В Смольном нас учили: вкус – лишь половина дела. Классная дама повторяла: «Даже скромный обед, поданный с изяществом, запоминается больше, чем пир, где все свалено в кучу». Значит, надо удивить не тем, что мы едим, а как это подано. Этикет, сервировка – вот мое оружие.

Я принялась за поиски. Открыла кухонные шкафы и нашла стопку столового белья. Выбрала самую красивую скатерть: кремовую, с вышивкой по краю. Видно, что ее берегли для особых случаев.

В Смольном скатерти меняли каждый день, они были белыми, накрахмаленными до хруста. И дело было не в роскоши: в институте царила спартанская простота, но классная дама внушала нам, что чистота и порядок за столом есть отражение уважения к тем, кто с тобой ест. Отсутствие салфеток, сбитая скатерть, ложки, положенные не на то место – все это говорило гостю: «Ты не важен».

Но дома у мачехи даже на праздники стол накрывали кое-как, без салфеток, без порядка. Она считала это «барскими выкрутасами», а мне было стыдно. Я тогда стеснялась приглашать подруг.

Там же, в шкафу, лежали полотняные салфетки, тоже с вышивкой. И посуда: не повседневные тарелки, а тонкие, с золотым ободком.

– Праздничный сервиз, – догадалась я. – Берегли, никогда не пользовались. Что ж, сегодня его час.

Я расстелила скатерть идеально ровно, угол к углу, как учили. Поставила тарелки: закусочную, под суп, глубокую. Слева от тарелки – две вилки: для салата и для горячего, справа – ножи и ложка. Перед приборами маленькая тарелочка для хлеба. В институте нас заставляли раскладывать приборы с линейкой, проверяя расстояние. Моя рука помнила каждое движение.

Налила воду в стеклянный кувшин: он нашелся в том же шкафу. Салфетки сложила веером, как на уроках этикета. Нашла подсвечник, поставила в центр стола. Даже без свечей он придавал торжественность. А на небольшую тарелку положила несколько яблок, как композицию.

Я отошла на шаг, оглядела. Красиво. Почти как в лучших домах Петербурга. Только вместо хрустальных люстр – белый потолок, и вместо лакеев – я сама. Но это не важно. Главное, порядок и вкус.

Поправив платье и волосы, я подошла к трюмо, достала пудру, чуть-чуть освежила лицо. В Смольном нам запрещали краситься, но на выпускной бал разрешили легкий румянец. Сейчас я чувствовала себя почти как на балу, только вместо кавалера муж. И сердце билось быстрее от этой мысли.

И вдруг я услышала с улицы незнакомый звук. Ровный, гудящий, не лошадиный, не цокот копыт. Я выглянула в окно. К дому подъезжало что-то блестящее, на четырех колесах, без лошади. Стеклянные окна, железные бока, внутри человек за каким-то круглым устройством.

И снова Дарья помогла: «Автомобиль».

Надо же! В моем времени ездили в каретах, тряслись по ухабам. А здесь металлическая повозка без лошади, и сама движется, сама! Будущее... Я не в своем веке, я в будущем. И этот мужчина, что вышел из машины – мой муж. Он дома.

Сердце заколотилось где-то в горле. Я сняла фартук, повесила на крючок. Быстро поправила платье: без нижних юбок оно сидело непривычно, легко, но в зеркале отражалась изящная женщина. Глубоко вздохнула.

Что сказать ему? «Здравствуйте, сударь»? Или просто «Здравствуй»? Как он поймет, что его жена теперь – не совсем его жена? Может, пока промолчать? Время покажет.

Я вышла в коридор. Внутри – трепет. Спина прямая, руки сложены перед собой, как учили встречать почетных гостей.

Дверь открылась. Вошел мужчина: тот самый, с фотографии. Вблизи он выглядел усталым, но лицо было добрым. Он снял обувь. Странно, в доме принято ходить без уличной обуви? Видимо, таков обычай. Повесил куртку на плечики у двери.

Я невольно опустила взгляд на свои туфли: они были изящные, но явно не домашние. «Надо бы и мне разуться», – мелькнуло в голове, но я не успела. Он уже поднял голову, увидел меня... и замер.

Он оглядывал меня с ног до головы. Я чувствовала пристальный взгляд: на платье, на прическе, на лице. Пауза затянулась. Тишина стала почти осязаемой.

Наконец он сказал, чуть улыбнувшись:

– Дашуль... а я о чем-то забыл? По какому поводу такой прикид? У нас праздник, гости?

Я открыла рот, чтобы ответить и поняла, что не знаю, что сказать. Правду? Сейчас? Или просто улыбнуться и пригласить к столу?