Текст книги "Барышня из 19 в. Этикет против вредной свекрови (СИ)"

Автор книги: Вивьен Ламур

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 7 страниц)

Глава 4. Ужин по правилам

Глава 4. Ужин по правилам

Вопрос Алексея повис в воздухе, и я почувствовала, как время замедлилось, как в тот миг, когда карета летела под откос. Сердце колотилось где-то в горле, щеки горели. Я была уверена, что сейчас он заметит мой румянец и поймет: с женой его творится неладное.

Но в Смольном нас учили не терять лица даже перед императрицей. Я глубоко вздохнула и позволила себе улыбнуться. Не широко, не по-деревенски, а чуть-чуть, одними уголками губ, как учила классная дама: «Улыбка истинной леди должна быть загадкой, а не приглашением».

– Праздник? – переспросила я. – Можно сказать и так. Вы заслужили хороший ужин, Алексей Владимирович.

Имя-отчество слетело с языка само собой: так было принято в моем кругу. Я заметила, как он удивленно поднял бровь, и внутренне сжалась: «Господи, нет так?.. Но ведь он мой муж. А мужу – уважение по всей форме».

Он шагнул ближе, и я почувствовала, как воздух между нами стал тяжелым, почти осязаемым. Мне захотелось отступить: слишком близко, слишком интимно для меня, еще вчера невинной институтки, никогда не знавшей мужских объятий. Но я заставила себя стоять на месте.

Если я сейчас отступлю, он подумает, что я его боюсь. А я не боюсь. Я.. я просто не знаю, как быть.

Алексей чуть склонил голову, и в глазах его мелькнуло что-то лукавое, почти мальчишеское.

– Даже так? Алексей Владимирович? – повторил он. – Это какая-то новая ролевая игра, Дашунь? Что ж, мне нравится.

И вдруг его рука скользнула по моей талии. Я втянула воздух, замерла. В голове пронеслось: «Вот оно. Первое прикосновение мужчины, который имеет на это право». В Смольном мы шептались по ночам о таких мгновениях, но никто из нас не знал, каково это на самом деле.

Тело напряглось, словно струна, но внутри, где-то глубоко, разливалось странное, незнакомое тепло. Господи, да что же это со мной?

Он наклонился к моей шее, вдохнул аромат духов: тех самых, что я нашла на трюмо, с легким цветочным запахом.

– Малышка, ты так вкусно пахнешь! – выдохнул он. – Так бы тебя и съел. Прямо сейчас!

Щеки вспыхнули так, что, наверное, можно было бы зажечь свечу. Я смущенно положила ладони ему на грудь. Ткань рубашки была теплой, под ней чувствовалось ровное биение сердца. Я мягко отстранилась. Не резко, не грубо, а так, как учили: «Отказ должен быть изящным, чтобы мужчина не чувствовал себя оскорбленным».

– Алексей Владимирович, – выдохнула я, сама не узнавая своего голоса, – ужин стынет.

И тут же удивилась себе: мне нравилось это игривое обращение. Нравилось, как он смотрит на меня, как его рука все еще лежит на талии, как тепло разливается по телу.

Значит, у Алексея и Дарьи были настолько близкие отношения? Или это мое преображение заставило его по-новому взглянуть на жену?

Память Дарьи тотчас подбросила картинку: он приходил уставший, молча ужинал перед телевизором – так называется тот странный ящик на стене – потом уходил спать. Никаких объятий, никаких «малышек», никаких поцелуев в шею.

Значит, это я. Мое платье, моя сервировка, мои духи. Он увидел во мне не ту женщину, к которой привык, а.. а кого?

Алексей тем временем пошел в ванную мыть руки. Я слышала, как он напевал что-то под нос: веселую, беззаботную мелодию, незнакомую мне. Вернувшись, он было направился к спальне, но, взглянув на меня, передумал. Ослабил галстук, расстегнул верхнюю пуговицу рубашки, и усмехнулся:

– Раз уж ты при параде, я тоже не буду в трениках. Что за сервировка? Даш, ты сериалов насмотрелась? Что происходит?

Я жестом пригласила его к столу, плавным движением руки, как учили на уроках этикета: «Хозяйка никогда не указывает, она лишь предлагает». Сама села напротив, держа спину прямо.

Он огляделся, и взгляд его задержался на скатерти, на тарелках с золотым ободком, на сложенных веером салфетках.

– А мама где? – спросил он. – Подозрительно тихо...

В моем времени было принято, что все члены семьи собираются к столу вместе. Глава дома или хозяйка приглашали остальных. Я не могла позволить себе неучтивость по отношению к матери мужа, какой бы характер у нее ни был. В конце концов, она – мать, и ее место за столом, а не в спальне.

– Я сейчас позову Галину Викторовну, – сказала я и встала.

Алексей хотел что-то сказать, но я уже шла к двери свекрови, чувствуя спиной его удивленный взгляд.

Я тихо постучалась и вошла. Галина Викторовна лежала на кровати, прижав руку ко лбу, и стонала так искусно, что любая актриса императорского театра позавидовала бы. Но я сразу заметила: волосы ее уложены в прическу, на губах –помада, халат аккуратно завязан.

«Если у человека сильная мигрень, ему не до косметики», – мелькнуло в голове.

– Ох, голова раскалывается... Дашка, ты там шумишь на кухне, мне совсем плохо... – простонала она.

Я опустилась на корточки перед ней, чтобы наши глаза были на одном уровне. В Смольном нас учили: «Когда утешаешь страждущего, будь с ним наравне, не возвышайся». Я посмотрела на свекровь с искренней заботой, насколько это было возможно.

– Маменька, Галина Викторовна, – сказала я мягко, почти шепотом, – мне очень жаль, что вы нездоровы. Позвольте, я принесу вам теплого чаю с мятой? Или, может быть, вы все же присоединитесь к нам за столом? Свежий воздух из окна и легкий куриный суп творят чудеса. Я уверена, что общество близких вам поможет.

Свекровь растерялась. Я видела это по ее глазам: на мгновение в них мелькнуло недоумение, смешанное с досадой. Никогда прежде Дарья не называла ее по имени-отчеству и не предлагала помощь с таким участием.

– Я.. я, наверное, не смогу... – начала она.

– Позвольте, я помогу вам подняться, – перебила я, мягко беря ее за руку. – Алексей будет рад видеть вас за ужином. Семья должна быть вместе. Это так важно: собираться за одним столом, когда все здоровы и живы.

Она не могла отказаться, не показав себя неблагодарной. Я чувствовала, как в ней борются раздражение и любопытство. Подавив вздох, свекровь встала. Я поправила ее халат и мысленно усмехнулась: «Хороша больная».

Усадила свекровь на почетное место, во главу стола, рядом с Алексеем. Пододвинула ей салфетку, налила воды в бокал. Алексей смотрел на меня так, словно видел впервые. В его взгляде читалось и недоумение, и восхищение, и какая-то робкая надежда.

Свекровь, однако, быстро пришла в себя.

– Дашка, что за театр? – набросилась она. – Зачем нарядилась? Деньги переводишь? Муж вкалывает, а ты... И сервиз этот.

Я спокойно, с легкой улыбкой ответила: голос ровный, как на уроке этикета, ни одной лишней ноты.

– Маменька, я решила, что наша семья заслуживает красоты. Это не потребовало лишних трат: все нашлось в шкафах. К тому же, хорошая сервировка улучшает аппетит и настроение. Вы не находите?

Алексей вставил:

– Мам, оставь Дашу в покое. Выглядит все отлично. И пахнет замечательно.

Свекровь замолчала, сверля меня взглядом. Но я уже чувствовала вкус маленькой победы: сладкий, как тот леденец, который мне однажды тайком передала подружка в Смольном.

Я подала суп. Алексей попробовал и шумно выдохнул:

– Черт, Даша, это вкусно! Ты раньше так не готовила.

Свекровь проворчала, что недосолено, но я молча передала ей солонку. Пусть сама досолит. Второе – курица в сметанном соусе, старинный взвар, и картофельное пюре. Алексей съел все с аппетитом и попросил добавки.

Завязался разговор о работе. Алексей откинулся на спинку стула и принялся жаловаться:

– Эти французы... – Алексей поморщился. – Требуют, чтобы все было, как они говорят, «комильфо». Я через переводчика с ними общаюсь, но уже понял: им важна не только ткань, но и подача, обстановка. Они все время намекают, что мы не умеем себя вести на переговорах. А Копылов им поддакивает, себе преимущество ищет.

Память Дарьи тотчас подбросила картинку: компания «Русский лен», Алексей – руководитель отдела по работе с ключевыми партнерами. Конкурент, Вадим Копылов тоже метит на вакантную должность и постоянно плетет интриги.

– А этот Копылов, – продолжал Алексей, – вечно подсиживает. Вчера шепнул Борису Сергеевичу, что я якобы сорвал поставки. Хотя сам задержал документы. Хорошо хоть Елена Владимировна, жена коммерческого директора, меня поддержала: говорит, что ценят надежность, а не показуху.

Свекровь тотчас встряла, сверкнув глазами в мою сторону:

– А ты, Дашка, хоть бы палец о палец ударила! А то сидишь дома, ни связей, ни ума. Муж вкалывает, а ты...

Я спокойно ответила, глядя прямо в глаза свекрови:

– Каждый помогает, как умеет. Быть хозяйкой дома – тоже труд. И, возможно, скоро я смогу быть полезной и в делах Алексея.

Он удивленно поднял бровь, но промолчал. Только под столом его рука накрыла мою и сжала.

После ужина Алексей отодвинул тарелку и откинулся на спинку стула, глядя на меня с каким-то новым выражением, словно разглядывал картину, которую раньше не замечал.

– Дашуль, – сказал он негромко, – ты сегодня словно из другого мира. И платье, и прическа, и даже говоришь иначе... Мне нравится.

У меня внутри все сжалось. Он почти угадал. Из другого мира... Из другого века. Но я заставила себя улыбнуться:

– Просто захотелось что-то изменить. Разве плохо?

– Нет, – он взял меня за руку, переплел пальцы. – Продолжай в том же духе.

Свекровь встала, пробормотала про усталость и, не попрощавшись, ушла к себе, но я заметила, как на пороге она задержалась на мгновение и бросила на меня взгляд, в котором смешались злость и.. любопытство? Или мне показалось?

Алексей помог мне собрать посуду со стола. Я хотела взять тарелки, но он остановил меня:

– Да ладно, я сам.

Открыл нижний ящик кухонного шкафа – тот, что я прежде не трогала – и выдвинул металлическую корзину на колесиках. «Посудомоечная машина», – подсказала память. Я замерла, наблюдая. Он ловко расставил тарелки в специальные пазы, вставил ложки и вилки в узкую корзинку, насыпал порошок из яркой коробки, закрыл дверцу и нажал кнопку. С тихим шипением внутри полилась вода.

Я смотрела во все глаза, запоминая каждое движение. В Смольном я любила подглядывать за поварами и прачками, чтобы понять, как все устроено. Теперь наблюдала за мужем, и это было даже интереснее.

Мы остались на кухне одни. Тишина, только посудомоечная машина тихо шумела. Он подошел ко мне, взял за руки, заглянул в глаза так тепло, чуть грустно, словно что-то понял, но не сказал ни слова. И потянулся, чтобы поцеловать.

Я замерла. Сердце билось где-то в ушах. Губы его приближались, такие мягкие, теплые. И в последний миг я закрыла глаза.

А потом поцелуй. Робкий, неумелый с моей стороны, но такой желанный.

«Господи, – пронеслось в голове, – я ведь его жена. И это... это правильно».

И тело Дарьи, которое помнило, как целоваться, шепнуло: «Дыши. Расслабься. Это твой муж».

И я послушалась.

Глава 5. Закрытая комната

Глава 5. Закрытая комната

Мягкий солнечный свет пробивался сквозь легкие занавески, когда я проснулась. Тело было непривычно расслаблено, хотя все еще чужое. Рядом оказалось теплое пустое место: Алексей уже встал.

Воспоминания о прошедшей ночи заставили щеки вспыхнуть. В Смольном нас не готовили к этому, но тело, доставшееся от Дарьи, знало, что делать, а сердце подсказывало остальное. Это было... не страшно. Даже приятно. Алексей оказался нежен и ласков: совсем не похож на того усталого мужчину, который вчера жаловался на работу и конкурента Копылова.

Я вспомнила институтские шепоты, страх перед неизвестностью, который мы прятали под одеялами. Теперь этот страх растаял, растворился в тепле его рук и тихом шепоте: «Дашуль, ты сегодня такая...»

В коридоре послышались шаги. В дверях появился Алексей: уже одетый, свежий, с легким запахом кофе. Он заглянул в спальню, увидел, что я не сплю, и сел на край кровати. Погладил меня по волосам, поцеловал в лоб ласково, как-то по-новому.

– Доброе утро, соня. Я на работу. Ты сегодня просто сияешь.

Я смущенно улыбнулась, не зная, что ответить. Он наклонился и поцеловал в губы: коротко, но так, что сердце замерло.

– Вечером сюрприз, – сказал загадочно. – Жди.

И ушел. Я слышала, как хлопнула входная дверь, как завелась машина. Я осталась одна. В доме было тихо. Свекровь еще спала или притворялась.

Встала и пошла в ванную. Вода текла из крана сама собой: и холодная, и горячая. В мое время воду грели в кухне, носили в кувшинах, нагревая в самоваре или на печи. Здесь же повернул ручку, и льется. Удивительное дело.

Умывшись и почистив зубы с подсказки Дарьи, я оделась в одно из найденных вчера повседневных платьев: серое, простое, но чистое. Волосы собрала в аккуратный пучок: не в небрежную гульку, а гладко, как учили в Смольном.

Позавтракала на кухне. Хлопья с молоком – непривычно, но вкусно. И думала, чем заняться. Вчера Дарья мыла полы, до меня. Сама. Без горничной. В доме было чисто. Но одна комната заинтересовала меня: закрытая дверь в коридоре.

Вспомнив, что ключи от всех комнат лежат в кухонном ящике, я нашла нужный и направилась к запертой двери. Защелка поддалась легко, словно кто-то недавно отпирал ее.

Комната оказалась просторной, но запущенной: вещи в беспорядке, пыль. У стены, накрытое простыней, стояло нечто, по очертаниям напоминавшее знакомый силуэт. Сердце забилось чаще.

Подойдя ближе, я увидела на простыне целую коллекцию фарфоровых слоников, статуэток, рамок. Пианино, накрытое тканью, превратили в этажерку.

В Смольном за инструментами строго следили. Никто бы не позволил поставить на пианино даже пустую чашку. Вздохнув, я принялась за уборку.

Аккуратно, одну за другой, снимала статуэтки и рамки, переставляя их на подоконник и свободные полки. Протирала пыль с каждой вещицы, прежде чем отложить в сторону. Освободив наконец простыню от безделушек, я сдернула ее.

Пианино. Старое, но добротное.

Я провела рукой по крышке. Чье же оно? Неужели Даша играла?

Память тела тотчас отозвалась: смутные, но теплые воспоминания о вечерах, когда пальцы бегали по клавишам, а Алексей сидел рядом и слушал. Было. Было такое. Но потом все куда-то исчезло. Может, свекровь убедила, что это пустая трата времени? Или сама Дарья опустила руки, замотанная бытом, несбывшимися надеждами на детей, вечными упреками?

Инструмент накрыли, заставили безделушками, как символ того, что от былой жизни не осталось и следа.

Но теперь я здесь. И я верну его к жизни.

В этом мире, как я понимала, слуг не водилось. Дарья делала все сама: мыла, убирала, протирала пыль. Я действовала привычно, размеренно, и тело помогало, подсказывая каждое движение.

Я вспомнила, как в институте мы протирали клавиши мягкой замшей, как бережно обходились с инструментом. Здесь, на кухне, я видела современные средства: флаконы с разбрызгивателем, разноцветные салфетки, резиновые перчатки. Дарья, судя по всему, пользовалась ими без труда. Но мне пока было непривычно. Я действовала по-старинке: тряпка, вода, терпение.

Сзади послышалось знакомое ворчание. Я обернулась. На пороге стояла Галина Викторовна: в халате, в бигудях, но уже с накрашенными губами.

– Дашка! Ты что здесь устроила? Мои слоники! Куда ты их дела? Ты не имеешь права здесь ничего трогать!

Я выпрямилась, поправила платье, сделала спокойное лицо.

– Доброе утро, Галина Викторовна. Я решила навести порядок. Ваши слоники на подоконнике, целы и невредимы. А пианино... оно заслуживает того, чтобы на нем играли, а не хранили вещи.

– Это не твоя комната! – зашипела свекровь. – Ты здесь никто!

Я замерла. Почему? Я законная жена Алексея, хозяйка этого дома. Почему же она так меня ненавидит?

И тут меня осенило. Вспомнились вчерашние фотографии: ни одного ребенка, горькое: «Столько лет женаты, а Бог не дал детей». Вспомнился переезд свекрови в дом сына. Не от немощи, а чтобы контролировать, чтобы влиять.

Она с самого начала была против этого брака. Дарья не оправдала ее надежд. Не родила внука, не стала той невесткой, о которой мечтала Галина Викторовна. Может, она даже надеялась рассорить их, развести, чтобы привести в дом другую: покладистую, плодовитую, удобную.

А эта комната... возможно, когда-то она должна была стать детской. Но не сложилось. И теперь свекровь напоминает об этом при каждом удобном случае.

Я глубоко вздохнула, прогоняя обиду. В Смольном нас учили не показывать слабость.

– Маменька, – ответила я мягко, но твердо, – я жена Алексея и хозяйка в этом доме. Мой долг – заботиться о чистоте и порядке. Вы же, как старшая, должны бы радоваться, что я убираю, а не упрекать.

Свекровь застыла. Она привыкла, что Дарья молчит и терпит. А тут вежливая, спокойная, но несгибаемая. Она попыталась спорить, но я продолжала:

– Если хотите, мы вместе разберем вещи. Я только за. А эту комнату... она ведь, наверное, должна была быть детской? – я посмотрела на нее с грустным намеком.

На мгновение ее лицо стало растерянным, даже виноватым. Но она быстро взяла себя в руки, пробормотала что-то невнятное про «молодежь, которая не уважает старших» и ушла, хлопнув дверью.

Я осталась одна. Маленькая победа. Снова. Но внутри кольнуло. Она права в одном: детей нет, и комната пустует. Но я еще не стара. И кто знает, что принесет будущее. А пока... пока я буду бороться. За себя, за Дарью, за этот дом. И, может быть, однажды я докажу ей, что достойна быть женой ее сына.

Я села за пианино. Открыла крышку. Клавиши оказались чистыми, только легкий слой пыли осел за долгие годы. Инструмент выглядел добротным, не поврежденным. Я попробовала взять аккорд: звук был глуховат, слегка нестройный, но не резал слух. Видимо, пианино давно не настраивали.

Пальцы легко пробежали по клавишам. Я начала играть тот романс, что разучивала в выпускном классе. Мелодия лилась, пусть и не идеально. Комната наполнилась звуками, и на душе стало тепло и грустно одновременно.

Вот он, кусочек моего прошлого. Он здесь, в этом чужом мире.

Вдруг в доме раздалась мелодичная трель. Не сразу поняв, откуда звук, я огляделась. Из комнаты свекрови послышалось раздраженное:

– Дашка! Телефон звонит! Ты что, оглохла?

Найдя на кухне маленькую коробочку, ту самую, которую Дарья постоянно носила с собой, я увидела на светящемся экране имя «Леша». Проведя пальцем по стеклу, как когда-то делала эта женщина, я услышала голос Алексея:

– Дашуль, привет! Ты как?

Стараясь не выдать волнения, ответила:

– Хорошо. А ты?

– Слушай, помнишь, я говорил про сюрприз? Мы едем в ресторан. Забронировал столик. Надень что-нибудь красивое, как вчера. Ты была просто неотразима.

У меня перехватило дыхание. Ресторан! В мое время это называлось «трактир» или «ресторация», но туда ходили мужчины, иногда не самые приличные. А в высшем свете дамы посещали только балы и званые вечера в частных домах. Но здесь, казалось, все иначе. Алексей звал меня в ресторан. Получается, что это прилично, даже желанно.

Я вспомнила, как в Смольном мы шептались о том, что происходит за стенами института. Как гадали, каково это – оказаться в настоящем свете. Теперь у меня будет такой шанс.

Сердце забилось чаще. Я с трудом сдерживала волнение:

– Хорошо, – сказала я. – Жду.

– Тогда скоро увидимся!

Связь оборвалась. Я смотрела на телефон, потом на себя в отражение стекла. На мне было простое домашнее платье, волосы собраны в пучок. Но нужно переодеться, причесаться, сделать легкий макияж.

Я улыбнулась своим мыслям. Еду в ресторан. Как в настоящей светской жизни.

Свекровь стояла в дверях, скрестив руки, и сверлила меня взглядом. Но мне уже было все равно.

Снова скользнула взглядом по пианино, потом на телефон.

Мир, в который я попала, полон чудес. Но, кажется, я начинаю его понимать.

Поправив волосы, я пошла выбирать платье.

Глава 6. Первый выход в свет

Глава 6. Первый выход в свет

Я стояла перед раскрытым шкафом, перебирая платья Дарьи. Сегодня вечером ресторан. Настоящий светский выход, пусть и в этом чужом, но таком удивительном мире. Я почти не верила, что это происходит со мной.

Пальцы скользили по плечикам, останавливаясь на тканях: шелке, плотном трикотаже, тонкой шерсти. Наконец я вытащила длинное вечернее платье изумительного синего цвета, с открытыми плечами и струящейся юбкой. Дарья, видимо, покупала его для особых случаев, но, судя по пыли на чехле, так ни разу и не надела. Оно сидело идеально, словно шито на меня. Или на нее.

Легкий макияж: пудра, светлая помада. Тушь. Сегодня я решилась ее попробовать. Проведя кисточкой по ресницам, я удивилась, насколько они стали длиннее и выразительнее. Удивительно, как все просто.

Волосы не стала собирать в пучок, оставив их распущенными, мягкими волнами. В зеркале отражалась красивая, женственная женщина.

– Дарья, ты и не подозревала, какой можешь быть.

Из шкафа достала жакет кремового цвета: апрельские вечера в Петербурге даже в мое время были прохладны. В шкафу обнаружила еще пару новых туфель на тонком каблуке. Они оказались впору, были легки и изящны.

– Какое счастье, что теперь можно носить такую красоту.

Я уже взялась за ручку двери, когда из своей комнаты выплыла Галина Викторовна в своем привычном образе и только глаза острые пронизывали меня насквозь.

– И куда это ты так разоделась? – спросила она, окинув меня презрительным взглядом. – Леша где? Опять ты его куда-то тащишь?

Я выпрямилась, стараясь сохранять спокойствие.

– Алексей сейчас заедет. Мы едем в ресторан, Галина Викторовна.

– В ресторан? – свекровь изогнула бровь. – Смотрю, деньги зря тратите. Он и так целыми днями вкалывает. А ты... – она не закончила, но ее взгляд договорил за нее.

Я не стала отвечать. Просто улыбнулась вежливо и, не прощаясь, вышла на крыльцо, оставив свекровь на пороге. Слышала, как она пробурчала что-то себе под нос и хлопнула дверью.

На пороге дома меня встретил весенний воздух. Теплый, мягкий, пахнущий сырой землей и молодой листвой. Сделала шаг. Первый раз с тех пор, как очнулась, я покидала эти стены.

Тишина, только птицы щебетали. Деревья вдоль улицы, старые дома, ухоженные палисадники. Я смотрела по сторонам, вдыхая весенний воздух, и не могла налюбоваться тишиной.

Подъехала машина Алексея. Он вышел, увидел меня, стоящую на крыльце, и удивленно поднял бровь:

– Ты уже здесь?

Я смущенно улыбнулась:

– Не терпелось.

Он окинул меня взглядом с ног до головы и одобрительно качнул головой:

– Выглядишь потрясающе. Это платье... я его раньше не видел.

– Висело в шкафу, – ответила я, чувствуя, как щеки теплеют.

Он открыл передо мной дверцу. В мое время эту роль исполнял кучер, но сейчас муж заботился сам. Я села на мягкое сиденье, чувствуя, как сердце колотится.

Автомобиль плавно набрал скорость. Я вцепилась в подлокотник: никогда прежде не двигалась так быстро без лошадей. Алексей, заметив, накрыл мою руку своей:

– Волнуешься? – спросил он.

– Немного, – честно призналась я. – Это все такое... непривычное.

Он повернулся ко мне, с тревогой вглядываясь в лицо:

– Непривычное? Даш, ты со вчерашнего дня какая-то не такая. Словно тебя подменили. У тебя все хорошо?

Я почувствовала, что проговорилась, и поспешила успокоить:

– Все хорошо, правда. Просто... настроение такое. И все вокруг как в первый раз вижу. Но это даже интересно.

Он недоверчиво покачал головой, но сжал мою руку крепче.

Машина свернула на широкую аллею. В просвете между деревьями вдруг мелькнули знакомые очертания: купола, голубые стены, величественный фасад. Екатерининский дворец. Сердце замерло, перестало биться.

– Алексей... это ведь Царское Село? – спросила я замирающим голосом.

Он удивленно повернулся:

– В смысле, Дашунь? Мы здесь уже три года живем. Это же Пушкин, район такой.

Я мысленно охнула, лихорадочно придумывая ответ:

– Как-то раньше не придавала значения... А тут вдруг... Ты знаешь, я вчера мыла полы и упала, ударилась головой. И теперь все кажется таким странным... Словно у меня в голове мир перевернулся.

Алексей встревожился, сжал мою руку сильнее:

– Тебе плохо? Может, к врачу?

– Нет-нет, – поспешила успокоить я. – Все хорошо. Знаешь, давай представим, что мы только познакомились и я тут впервые. Я буду задавать глупые вопросы, а ты – экскурсовод.

Он улыбнулся, играя в мою игру:

– Договорились, загадочная незнакомка. Сейчас мы выезжаем из Пушкина, между прочим, бывшего Царского Села. Здесь жили цари.

Я молчала, глядя на проплывающие мимо дворцы.

Царское Село... Императорская резиденция. А теперь – просто город, где живут люди, ходят по магазинам, ездят на… машинах. Никто и не вспомнит, что здесь когда-то гремели балы.

Мы выехали на широкую трассу. Алексей рассказывал о современных районах, о том, как здесь все изменилось. Я слушала краем уха, но мысли мои были далеко. Я сравнивала этот шумный, быстрый город с тем, что знала когда-то. А где же мосты? Нет, они остались, но их окружили другие здания.

– А куда мы едем? – спросила я, заметив, что путь складывается долгий.

– В ресторан в центре, хотел сделать сюрприз. Там отличный вид на Неву, – ответил Алексей.

Мы проезжали мимо огромной площади, окруженной невиданными мной домами-гигантами. Серыми, тяжелыми, с колоннами и арками. Что-то в них было величественное, но чужое, холодное. «Московская площадь», – неожиданно всплыло в голове, и следом, откуда-то из глубины: «Сталинские высотки». Я не знала, что означают эти слова, но запомнила их.

Алексей искоса взглянул на меня и усмехнулся:

– Слушай, а ты сегодня прямо как та... как их... благородная девица из романов. И говоришь иначе, и сидишь с такой прямой спиной. Не иначе как книжек начиталась.

Я внутренне вздрогнула, но быстро нашлась:

– Читала. Совсем недавно. Очень интересно было. И там как раз про Смольный институт. Ты знаешь, где это?

– Конечно, – он кивнул. – В центре, у Невы. Сейчас там мэрия.

– А давай ненадолго заедем? – выпалила я, стараясь, чтобы голос звучал беззаботно. —Ты же экскурсовод, покажи мне город.

Он удивился, но согласился:

– Хорошо, сворачиваем. Только не долго, а то опоздаем в ресторан.

Мы повернули на набережную Невы. Я узнавала очертания, хотя многое изменилось. Машина остановилась у знакомого здания с колоннадой. Я вышла, чувствуя, как ноги подкашиваются.

– Это Смольный собор, – сказал Алексей, подыгрывая. – А рядом – здание, где раньше был институт благородных девиц. Сейчас там городское правительство.

Я сделала несколько шагов по знакомой земле. Внутри все дрожало.

Вот она, та самая колоннада, которую я видела каждый день, выходя на утреннюю прогулку. А там, за углом, наши спальные дортуары, где мы шептались по ночам, пряча под подушками запретные книги. Актовый зал, где мы пели романсы и боялись выпускных экзаменов. Запах воска и ландышей. Он, казалось, до сих пор витал в воздухе, хотя прошло столько лет.

Мои пальцы коснулись холодного камня парапета. Я погладила его, как гладят живое существо.

«Все прошло, – пронеслось в голове. – Никого из моих уже нет. Подруги, классные дамы, мачеха... и даже те, кого я никогда не знала, но могла бы полюбить. Все растворилось, остались только камни».

Где-то внутри, в груди, заныло. Я опустила голову, чтобы Алексей не увидел слез.

– Ты чего? – тихо спросил он, касаясь моего плеча. – Все в порядке?

– Да, – выдохнула я, поднимая глаза. – Все хорошо. Просто... я читала о них. Об этих девочках. Они мне вдруг показались такими близкими.

Мы прогулялись по набережной, и я задумалась о быстротечности времени. Где теперь мои родные Сабуровы? Где их дом, могилы? Все снесено, застроено новыми кварталами. Никаких следов. Моя родословная растворилась во времени, словно ее никогда и не было.

– Пойдем, – мягко сказал Алексей.

Он взял меня за руку. Я не ответила, только кивнула, потому что слова застряли в горле.

Мы сели в машину. Город проплывал за окном, и я смотрела на него, но не видела. Внутри все еще звучали обрывки мелодии, которую я играла в Смольном, и чужие голоса, и тишина, которая опускалась на душу, когда Алексей обнимал меня. А потом мы остановились у старого особняка на набережной: с колоннами, с высокими окнами, с приглушенным светом, в котором угадывалось тепло и обещание.

Алексей вышел первым, обогнул машину, открыл мою дверцу. Протянул руку:

– Прошу, загадочная незнакомка, – сказал он тихо, чуть насмешливо, но нежно.

Я подала ладонь, поправила платье и на секунду задержалась, глядя на дверь ресторана. За ней была незнакомая жизнь, полная звуков, лиц, ожиданий. Но я уже не боялась.

И сделала шаг.