Текст книги "Бабло пожаловать! Или крик на суку"

Автор книги: Виталий Вир

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 22 страниц) [доступный отрывок для чтения: 10 страниц]

Из приборов в комнате были – небольшая электроплитка и чайник: они тоже располагались тут же, где положено было готовить еду.

– Здесь мы живем, – скромно произнесла Юля, но, как и всегда, улыбаясь.

Не найдя, что ответить, Рамсес восхитился:

– Уютно тут у вас.

Пока Рамсес осматривал комнату, он не заметил, когда Вера сняла яркую красную куртку и теперь она знакомила куклу с игрушками.

– Вы хотите кушать?

– Спасибо, Юля, мы с Дэвисом… – он замешкал, вспоминая, что тот не ел, но решил не уточняться и лишь добавил, соврав: – уже поели.

– А-а, – протянула доверчиво Юля, – тогда чаю, хотите?

Юля была столь восторженна и постоянно улыбалась, что ее радость, пожалуй, можно было сравнить с довольной Верой, которая обходительно обращалась с куклой и ей тоже (последовав примеру мамы) предложила попить чай в обществе других игрушек.

Рамсес согласился. Он занял место за обеденным столом, а Юля взялась хлопотать, готовя необходимое для чаепития, рядом, напротив, за соседней «кухонной» столешницей. За этим занятием улыбка хозяйки казалась более радостной – определенно было видно искреннее отношение Юли к происходящему, а глаза, наполненные небесной синевой, источали добро и теплоту.

После знакомства, наблюдая за Юлей, у него буквально вырвалась мысль, которая только что его посетила:

– Юля, как я с Вами познакомился, Вы постоянно улыбаетесь, словно сегодня самый счастливый день.

Пожалуй, только сейчас Рамсес понял, почему он не особо желал идти в церковь. Ему определенно хотелось продлить знакомство с Юлей, которая улыбалась в отличие от его угрюмого состояния Рамсеса и не особо разговорчивого Дэвиса.

– Я всегда улыбаюсь, – ответила она. – Как родилась. Потому что, это был счастливый день.

– День рождения?

– Ага.

– Из этого состоит Ваше счастье и оно длится по сей день?

– Ну, что Вы?! А Вы разве не знаете, из чего состоит счастье?

Рамсес вздумал отыскать ответ в голове.

– Да, как-то и не думал, – протянул он, крутившуюся в мозгах мысль, сам не понимая, толи и впрямь никогда не задумывался, из чего состоит счастье, толи с потерей памяти не может вспомнить, до чего додумался в свое время. – Скорее всего, я не знаю.

– Вот поэтому у Вас в глазах нет радости.

Он поразмышлял о взаимосвязи выражения глаз со счастьем, но, без особых выводов, смог лишь повториться:

– И все же, по-вашему мнению, из чего состоит счастье?

– Мне говорила моя бабушка, что само счастье – оно небольшое и даже вовсе малюпасенькое. Но этих крошечных капель в воздухе много и они постоянно пополняются с неба и не закончатся, даже, если все люди начнут разбирать их оттуда! И потому что они мелкие, капельки никогда не падают на землю. Но, если кто-то улыбнется, крошечное счастье попадает в него и остается в нем до тех пор, пока человеку не становится грустно. Если же часто улыбаться, то капелек внутри станет так много, что счастье уже никогда его не покинет.

– Так Вы всегда улыбаетесь, чтобы пополняться капельками счастья?

– Кажется, их у меня столь много, что я способна ими уже делиться, а улыбаюсь давно я потому, что внутри уже просто счастлива.

– Поделитесь, – попросил Рамсес и впервые с пробуждения широко улыбнулся.

– Вот Вы и получили капельки счастья, а я тут не при чем.

Рамсес не ответил и продолжал широко улыбаться. Вспоминая сказанное Юлей, он удивлялся, что, оказывается, для счастья ничего не надо делать, кроме, как просто выражать удовольствие. Но оттого, что он сейчас так надолго расплылся в улыбке, ему даже показалось, счастья в нем так много, что от легкости, заключающейся в невесомости каждой крошечной капельки, он вскоре оторвется от стула и полетит. Подумав об этом, у Рамсеса выразительное движение мышц лица приобрело еще больший максимум.

За разговором, и пребывая в раздумьях, он не заметил, что Юля уже накрыла стол.

Вера отказалась присоединиться к ним и Рамсес разлил чай на двоих. После этого он сложил руки перед собой и попросил Юлю прочитать молитву. Она охотно согласилась. Продекламировав наизусть священное писание, они принялись пить чай, а Рамсес с радостью продолжил разговор:

– Юля, Вы, вот прям, ежедневно улыбаетесь?

– Я не улыбалась, – ответила она, протягивая гостю кусочек выпечки, – когда у меня, до Веры, было две беременности.

Ошеломленный ответом, Рамсес чуть не выронил выпечку из рук.

– Мы с Дэвисом, – продолжала Юля, – сильно хотели ребенка, и тогда моя врач– гинеколог помогла мне. Она приходит к нам в церковь. Врач сразу предупредила, что у меня большая вероятность родить ребенка с синдромом Дауна, поэтому мне надо было пройти все обследования на выявление нарушений плода во время беременности – это я запомнила дословно и не забуду. Но мое первое положение на ранней стадии само закончилась выкидышем и, думаю, это получилось потому, что мои бабушка и дедушка были против. А больше всех тогда ругалась прабабушка Дэвиса. От этих стрессов я сильно уставала.

– Но, я так понимаю, прабабушка Дэвиса не знает, что у нее родился праправнук?

– Надеюсь, когда доча подрастет и станет еще красивее, мы их познакомим, а слов уже не надо будет говорить. Когда же я забеременела во второй раз, мы уже никому из наших не сказали. Но плоду поставили диагноз – синдром Дауна. Как у меня и Дэвиса. Тогда мы с Дэвисом много плакали, а когда мы решились на аборт – это решение далось нам ужасно болезненно. К счастью, я оказалась в положении в третий раз. Теперь, у нас есть красивая девочка. А вместе с ней в доме прибавилось благодати – Вера же улыбается, как и я, – пояснила она, ласково поглядев на дочь, чей детский голосок тихо, потому неразборчиво вел беседу от имени куклы с другими игрушками.

– Я не помню, чтобы я слышал о каких-то историях, которые меня впечатлили, но… – не закончив фразу, он растерянно замолчал, а, улыбнувшись, добавил: – впрочем, сейчас я вообще мало что помню.

– А как это, когда ничего нельзя вспомнить?

Рамсес пожал плечами.

– Ну, собственно, – сказал он, жуя, – и сравнить-то мне не с чем. Я не помню свое имя, да и других имен тоже. Не сохранилось в памяти, как Дэвис привез меня к себе домой и, в общем, чтобы не спросили, я обо всем забыл. А так, в беседе, я о чем-то знаю, многое понимаю и даже ведаю значение некоторых слов… Но в целом… Вот такое мое соприкосновение с прошлым, – так подытожил Рамсес. Он вновь пожал плечами, но теперь улыбнулся, а после сделал глоток ароматного чая.

– Что же Вы сегодня услышали незнакомое?

Он поднял глаза и посмотрел на улыбчивую Юлю, вспоминая. Сказал же Рамсес о первом, что пришло на ум:

– Допустим, я забыл, что надо молиться перед едой, и совершенно вылетело из головы, что за это я отправлюсь в ад! Хорошо, прабабушка Дэвиса мне напомнила и теперь я снова это делаю, вот только мне придется заново молитву выучить.

– А может, Вы не забыли, а просто никогда этого не делали?

В этот раз он весьма глубоко задумался.

– Да, да, – вторила Юля, размышлениям Рамсеса, – правда, это может так быть. Вы делали что-то одно и вовсе другое, а, вот, молиться перед едой – Вы с этим не жили.

– Постойте, Юля, а что, можно кушать и без молитвы? Прабабушка Дэвиса сказала, если не крестить еду, Бог обидится, а там мне и до ада недалеко, чтобы туда угодить. Где, как я понял с ее слов, невообразимо страшно.

– Ой, я так вот Вам и не скажу. Но, знаю, что многие живут по-другому и по всякому бредут к вере. Некоторых я даже такими видела в церкви: они столбиком стоят перед иконами, шепчут молитвы, но воровато всегда оглядываются. Помимо них, есть люди, кто жизнь проживает, но так и не дорастает до молитв перед едой. А кто-то ползет в вопросах церковных со своей скоростью. Вот, я. До Дэвиса и знакомства с отцом Велоретом, я тоже никогда с бабушкой и дедушкой не молилась до того, как кушать. Они же мне пояснили и я теперь, и Вера – мы не можем не помолиться перед едой, – с заботой и строгостью в голосе заверила Юля.

Рамсес озадачился. До этого он выслушал прабабушку и подумал, что, с потерей памяти, просто многое забыл из своей, когда-то нормальной, жизни. Теперь же ему надо было понять, как он себя вел хотя бы перед той же едой.

– Вам к отцу Велорету надо. Он хороший. Он всем помогает. Он самый лучший друг для нас.

– Ну, да, возможно – мне надо с ним увидеться. Вообще-то, до этого, я думал, что Дэвис мне поможет. Если, нет, тогда посмотрю.

– Да, Дэвис помогать любит и умеет.

– Как вы познакомились?

– Я пришла петь в хор, а он там уже пел. Это давно было.

– А Ваши родители, они, где сейчас? В моем с Вами разговоре прозвучали только бабушка с дедушкой.

– Сейчас – не знаю. Как мне рассказывали бабушка с дедушкой, когда я родилась, я ничем не отличалась от других малышей. Только потом могла плохо говорить. Но мои родители старались, чтобы я начала разговаривать и у них многое получилось, а в два года врачи им сообщили, что я больна.

После этих слов, на мгновение, грусть пробежала у нее по лицу и Юля перестала улыбаться, но, заговорив, радость вновь появилась:

– Я не успевала за другими детьми. Не могла говорить и начала ходить поздно. Папе и маме сказали, что я не смогу быть, как остальные, – радость вновь сошла с лица и она пожала плечом, стараясь улыбаться, но все же огорчение выдавало себя с появившейся в ней грустью. Бодрясь, Юля добавила: – Но я каждый день перед сном, говорю спасибо всем, особенно тем, кто помог мне стать той, как я сейчас.

– Родители, я так понимаю, после слов врача, перестали Вам помогать?

– Папа отказался от меня, когда поговорил с врачами… и мама тоже. Она любила папу и не хотела с ним расставаться. Тогда же они и уехали далеко, на Камчатку. Там умерла мама от тяжелой простудной болезни, а папа, как начал сильно пить, так больше о нем мы ничего не знаем.

– Вам их не хватает? – спросил Рамсес и лишь затем подумал. Ему было неловко за такой прямолинейный вопрос в столь далеко не легкой ситуации для нее.

На его удивление, Юля не изменилась в настроении: она, как и прежде, продолжила радостно улыбаться.

Рамсес не удержался и снова спросил, но теперь, естественным образом, удивленно:

– У Вас улыбка не сходит с лица, даже когда Вы говорите о родителях?

– А я уже столько думала. Вот, всю жизнь! Что для меня теперь все – как происходит, то пусть тому и быть, а главное уже свершилось и у нас родилась дочь, – Юля улыбалась еще выразительней. – А их я сильно люблю – они подарили мне жизнь. Как вспоминаю о них, мне всегда становится приятно и тепло на душе.

В своей смятенной душе Рамсес не мог ничего разобрать, где так и не зародилось понимание услышанному. Он думал, что Юля не должна с восторгом относиться к родителям, зная, как они с ней поступили. Но… Толи он что-то упустил, когда обо всем говорила Юля, толи в нем противился и никак не подключался к чему-то более возвышенному некий невидимый лучик связи, который способен относиться ко всему с пониманием, как это, возможно, происходило с ним, когда он был здоров на голову. Но сейчас Рамсес слабо мог осмыслить, почему у Юли нет обиды на отца и мать?

Посчитав, что достаточно уже головоломкам прыгать от одного вопроса к другому, он спросил:

– Родители сами отдали Вас к бабушке с дедушкой?

– Наверное, да. Если бы бабушка с дедушкой не забрали меня к себе, то я бы отправилась в детдом. А бабушка говорит, если Бог дал кому-то душу, то с ней надо хорошо обращаться. Вот они меня и обучили всему тому, что я умею. Благодаря им, я посещала специальные занятия и полюбила ходить в ту школу. Теперь я горда, что могу работать. Я трудилась при церкви, а пока я только с Верой. Но мы с Дэвисом ни на что не жалуемся. Нам платят социальную пенсию и отец Велорет нам помогает вместе с прихожанами.

– Постой, но, если бабушка с дедушкой так отнеслись к Вам, почему тогда они противились Вашей взрослой жизни и сейчас Вы не с ними?

По мере того, как Рамсес узнавал подробности о Юлиной жизни, он никак не мог ни то, чтобы понять, а уже и не в силах был сопоставлять услышанное. Ровно настолько было скудно теперь с мозгами из-за проблем с головой, считал он. Параллельно плачевному мыслительному фону, его все больше тянуло к аналитике, где все должно было выглядеть, хотя бы более-менее логичным. Сам он отчетливо не понимал с чем это связано, но по какому-то зову сердца чувствовал.

– Я же сбежала из дома и никто не знает, где я сейчас.

– Как?! – удивлению Рамсеса не было предела.

– Когда я выросла, бабушка с дедушкой взяли надо мной опеку, как за большим «ребенком».

– Разве плохо, когда о тебе заботятся?

– Нет, не плохо, пока мы растем, – очаровательно улыбаясь, ответила Юля, но тут же стала серьезной и с серьезным видом добавила: – А я уже не ребенок. Я такой же человек, как все! Вот, Вам, я думаю, не понравится, если скомандовать, как Вам сейчас поступать. И правильно. Ведь взрослые делают все для детей, чтобы они потом могли жить, как обычные люди. Но, когда я захотела замуж, по их мнению, почему-то мне этого было нельзя. Они боялись, что у нас родятся такие же дети – с синдромом Дауна и им сразу становилось страшно подумать об этом. Они не хотели таких же деток, как мы с Дэвисом, чтобы с ним потом им сидеть. Представляете?.. Но я не собираюсь Веру кому-то отдавать. Понимаете?

Рамсес, в знак согласия, задумчиво покачал головой, но все больше погружался в нервические раздумья. Так же он предположил, что его, как и Юлю, кто-нибудь тоже ищет: минимум, тот один, кто ударил по голове и это точно! Еще искать могли родители или девушка, если, конечно, он не один на белом свете.

– Получается, они не знают, куда Вы ушли?

– Я взрослая. Я им сказала, что ухожу жить с Дэвисом и, чтобы они не волновались. Раз в неделю я им пишу письмо. Об этой церкви они не знают. Ее построили недавно, после ухода отсюда военных. Когда я познакомилась на улице с Дэвисом, то он привел меня сюда. В первый день он сказал мне, что так и не признался своей прабабушки про помощь церкви. В последнее время она даже просто так на что-то сильно обижается. То же самое сделала и я в первый раз, когда вернулась из церкви домой. И потом, я так и не сказала. А как получилось все с Дэвисом, я стала вовсе скрывать о том, что, уходя на прогулку, встречаюсь с ним в церкви. Я боялась, что они придут сюда и запретят мне вообще все.

– Но ваши родственники – они знакомы друг с другом?

– Нет. Мои и слушать не хотели, что я буду жить с мужем. И у него не лучше. Прабабушка, как узнала, что я забеременела, то, чуть не умерла от переживаний!

Юля отмахнулась и не стала в очередной раз пересказывать эту историю. Улыбаясь, она посмотрела на Веру и потом, недоумевая, немного с грустью пожала плечами.

– Получается, бывает так, что люди сами хотят потеряться? – тихо спросил Рамсес, но, не обращаясь конкретно к Юле, а задумываясь вслух.

– Чего?

– Это я к слову сказал.

В задумчивости, он посмотрел на церковь. В свете уходящего солнца уже с трудом различался облик прельстительного Божьего храма, но очертания куполов строгим и четким золотым клеше продолжали тесниться к небу.

– Красивая у вас дочь, – сказал Рамсес, возвращая мысли в эту комнату.

– Очень! Некоторые люди, украдкой, – Юля хохотнула, – спрашивают у нее, хорошо ли мы о ней заботимся? Но… – счастливая, улыбающаяся Юля покачала головой, стараясь подобрать те выражения, которые смогли бы отразить самое искреннее отношение к ребенку. Но все же она ответила обычным предложением, которое, пожалуй, невозможно заменить ничем другим, – мы так сильно ее любим!

– Зачем спрашивать-то? По ней же видно.

– Наверное, потому что мы живем несложно. Но я стараюсь! Она чисто и красиво одета. И Вера всегда радостна. Дэвис охотно и мне помогает во всем, и продолжает заботиться о бабушке. Ей много лет, он не стал волновать ее во второй раз и не сказал о рождении дочери, чтобы с ней ничего не случилось, – на секунду Юля поджала губы, затем, продолжила: – Я его понимаю, никто не хочет оставаться один. Хотя, мы и есть у него, но, если умрет прабабушка, то он останется один: ни с кем из прошлой жизни, – далее Юля заговорила немного повеселев. – А еще, я люблю готовить и вязать. Что я делаю, Дэвис носит бабушке. А ей говорит, как о покупке, чтобы она не волновалась. Я такой ковер ей тоже смастерила и только с ее любимыми расцветками – желтым и зеленым.

– Уверен, что я, как человек непомнящий, – Рамсес виновато улыбнулся, – могу научиться от Вас не только улыбкам, но и, как жить самостоятельно, если вообще так ничего и не вспомню.

– Пожалуйста. А вообще-то, да. Вот, кто-то меня спрашивает, как мы – инвалиды можем жить самостоятельно? Несмотря ни на что, мы счастливы с Дэвисом. И самое райское у нас, что все получилось и никто не отнял нашу веру…

– Дочь? – перебивая, вырвалось уточнение у него: он попросту не поспевал в своем восприятии за ходом жизнерадостной Юли с ее восторженными рассуждениями.

Она рассмеялась.

– Что вы?! Зачем у родителей отнимать дочь? Нет! Я имела в виду, мы с Дэвисом всегда верили в то, что наступит тот день и час, когда нас примут, как всех людей. И это свершилось!.. Верочка – нам дочь. Значит, она состоит из полностью меня и Дэвиса. А нашу девочку воспринимают, как здорового ребенка! – похвасталась она. – Понимаете? – он не ответил, а Юля продолжала: – И нам не надо стараться ее прятать от чужих, чтобы дочу не обижали и не оскорбляли, – неожиданно для Рамсеса, Юля умолкла и стала серьезной. Она выдержала настоль продолжительную паузу, что он подумал, не переключила ли Юля внимание на что-либо другое и уже забыла, о чем хотела сказать. Это походило на то, как поступала в беседе прабабушка Дэвиса – Юля так же, как и она, впоследствии добавила, но с грустью: – Мы искренне не хотим, чтобы от комментариев людей Вера страдала, как мы.

У Рамсеса, до этой минуты прибывающего в легком, греющем душу, настроении, внутри пробежал холодок: внезапно он возник в груди, но, как-то легко и в то же самое время остро проскользнул по нервным окончаниям к голове, где и растворился так же неожиданно, как появился. По выражению лица нельзя было предположить, что Рамсес чувствовал внутри себя – он продолжал пить чай и, время от времени, поглядывал то на Юлю, то на Веру.

Пожалуй, короткая внутренняя перемена стала причиной того, что Рамсес по-другому начал относиться к истории с Юлей. Не пытаться анализировать. Вообще отбросить логическое мышление, чем до этого он занимался, сопоставляя тот или иной факт. Рамсес просто, безо всякого понимания, услышал (обычное для всех) желание – жить так, как хочется. Он перестал относиться к ее мечтам, как к чему-то сложному и только потому, что она – не такая, как (видите ли) он. А ведь ему даже сейчас, несмотря на состояние, хочется действовать так, как он сам желает – этому, вне всяких сомнений, не требовалось подтверждений. И уж точно Рамсес знал, что никто не сможет отобрать у него, столь родные ему, желания, где за обдуманным решением непременно он сделает выбор и обязательно сам!

Уйдя в себя в задумчивости, он машинально сделал очередной глоток чая. Все еще горячий напиток вернул мысли к происходящему вокруг и он посмотрел на Юлю. Она, как и прежде, сидела напротив, но теперь всматривалась в окно. Вместе с тем, милая улыбка хозяйки потеряла доброжелательность и вскоре – располагающей дежурной гримасой – она застыла на лице.

Боком сидя к окну, Рамсес заметил большую тень, которая скользнула в комнату и застыла на месте. Он не сразу повернулся, чтобы посмотреть, кто остановился у окна. Внимание было приковано к Юле: до этого радостная, она изменилась в лице, казалось бы, до неузнаваемости и, затаив дыхание, она замерла в ожидании.

– Мама! – испуганно крикнула Вера и, подбежав, она прильнула к ней.

Юля обхватила ребенка, прижимая голову девочки к себе, и так, чтобы закрыть ей оба уха.

– Что, дэ-бил-ка!!! – послышался со стороны улицы, приглушенный оконным стеклом, истеричный выкрик молодого человека.

Рамсес обернулся к окну, чтобы посмотреть.

На улице стоял молодой человек. Он прильнул к решетке окна, а руки сложил над головой, соорудив козырек из пальцев, и пытался разглядеть что-либо в комнате. Попытки же были напрасными: отсутствие освещения внутри и белоснежный плотный тюль – сводили его усилия на, нет. За спиной «пытающегося рассмотреть» стояла свора молодых людей. Тяжело было понять, сколько их там. Кто-то о чем-то сказал «смотрящему» и они разом принялись гоготать, как дикая стая гусей. Дальше последовали другие короткие реплики. По-прежнему слов было не разобрать, но стадный гогот перерос в истерию с еще более специфическими, но все так же отвратительными, звуками.

– Слышь! – громко заговорил «смотрящий», не шелохнувшись за окном, и его было слышно. – Чеканушка, ты там, или закрылась в казарме?! Покажи личико!

Полуживотные звукоподражания языковому общению людей – поодаль от металлической конструкции из прутьев – усилились.

Рамсес поднялся с места с твердым желанием направиться к ним.

– Пожалуйста, не надо, – спокойно, шепотом, попросила Юля, придержав его за руку. – Пусть думают, что нас нет. Они уйдут. А нас, как и всегда, Боженька защитит.

– Юля, я не могу и не хочу сидеть на месте, видя, что «эти» – за решеткой – себе позволяют!

– Вы не понимаете. Зачем? Они все равно пойдут спокойно прочь. И еще я боюсь, когда дерутся. И Вы же еще больны, – искренне уговаривала Юля. Всецело желая остановить Рамсеса, она прибегала к всевозможным аргументам. – Правда, не надо к ним ходить. Они уйдут. Им не известно, что в комнате кто-то есть. Вот, когда у себя был отец Велорет, он к ним вышел и все закончилось миром. А Вам – не надо к ним.

– Отец Велорет живет здесь же?

– Да, его комната напротив.

К решетке окна припали еще двое и также попытались разглядеть комнату. Они переговаривались, то друг с другом, то выкрикивали ересь в адрес Юли. И этот ужас полнейшей бессмыслицы сопровождался гомерическим смехом за окном, который, Рамсесу казалось, был в большей степени наигранным.

– Придурошная, отдай ребенка родителям, у которых выкрала младенца!

– Открой нам дверь! – как и прежде, настаивал тот «смотрящий», который встал первым. Он стоял по центру и не собирался уходить. – Ну? Хочешь, я тебе новый анекдот расскажу?

«Поймала девочка-Даун золотую рыбку.

Только собралась ей голову открутить, а рыбка, вдруг, молвит ей человечьим голосом:

– Не губи меня, исполню любое желание!

Девочка, отрывая рыбке хвост и кидая его в воздух, говорит:

– Лети, лети лепесток, через запад на восток…»

Пожалуй, Рамсесу тяжело было представить, чтобы они так же «умирали со смеху» от чего-либо другого. Сейчас же, собравшиеся за окном, буквально (и уже не наигранно) принялись смеяться до слез.

– Во, ты, шальная, ща сидишь там и, наверное, тоже мило ликуешь от анекдота! А с нами-то че не поделишься радостью?

– Пырь, – обратился молодой парень к рассказчику анекдота, который стоял пообок с ним у решетки – ты тупо облажался, до этого настаивая перед нами, что она в комнате. Но ты умудрился и выкарабкаться, переведя стрелы на клевый анекдот. Респект! – добавил он, и они сделали «чек», ударив руками о ладонь друг другу.

В комнате стояла тишина. Юля, как и прежде, удерживала Веру за голову, время от времени, целуя дочь. Казалось, она совершенно не обращает внимания на происходящее за окном.

Душа Рамсеса была полна смятением чувств, он не предпочел разделить объяснение Юли, но и не вмешивался, как она умоляла его об этом. В большей мере из-за того, чтобы, действительно, не злить этих молодых людей. Если бы он не вышел победителем после разборок, те вполне могли выкинуть какую-нибудь большую подлость по отношению к Юле и Вере.

– С чего это я облажался?! – вдруг, возмутился Пырь и это выглядело, как «позднее зажигание» с его стороны.

Те, кто заглядывали в комнату, втроем отпрянули от окна. Оставаясь там же, двое из них стали выяснять отношения.

– Ты, че, тоже Даун? – заорал первым Пырь.

Рамсес предположил, что в среде собравшихся Пырь был «лидер» – этот мог позволить себе вызывающий тон. В то время как другой «оппонент» Пыря стоял с опущенной головой. Помимо этого, Пырь вел себя так, как подобает лидеру – чтоб в назидание другим.

– Че, это я Даун? – выкрикнул (но робко) «оппонент» Пыря.

– Слово «Даун» весьма строго и четко подчеркивает мое отношение к тем, кто, не поняв, куда лезет, делает глупость и считает, что единственно только он прав!

– Если ты настаиваешь на слове «Даун» и это не риторика, то я тебе отвечу, я не «Даун»!!! Это, чтобы ты уяснил!!! – продолжал в ответ кричать «оппонент», но теперь, то, в какой форме он это делал, явилось полной неожиданностью для Рамсеса.

– Если тебе так важно почувствовать превосходство надо мной, то я соглашусь с тем, что у тебя коэффициент интеллекта повыше, нежели у меня. Да пожалуйста, на и пользуйся, – Пырь развел руки. – Но тут ты не путай реальность с виртуальностью, где там ты под Никами умничаешь по отношению к другим. Потому что я, в отличие от читающих твои посты в инете, знаю, что у тебя реальные неприятности в личной жизни. И тебе прямо так и хочется почувствовать себя крутым хотя бы на страницах Интернета. В виртуальности-то, никто не сможет физически помешать тебе избавиться от комплексов, настучав по твоему куполу за супер крутые в заумных формах наезды (в виде фраз) на других. Но ты сейчас не в виртуальности и поэтому, попридержишь!

– Я не ухожу от реальности, закрываясь в виртуальности, – позволял себе и дальше «оппонент» кричать на Пыря. – Я не знаю, что уж ты там ведаешь обо мне, но моя судьба этого не требует и я ей доволен! А вот ты только что пропалил еще один комплекс, от которого пытаешься уйти, отрываясь сейчас на мне! Потому, что ты слаб и глуп и поэтому для меня не важно твое мнение. А в представлении обо мне – выражена твоя, а не моя жизнь…

Было похоже на то, что «оппонент» и не думал останавливаться. Но в это время Пырь кулаком ударил того в лицо, и завязалась драка. Дерущиеся упали и дальше не было видно, что там происходит. Лишь было слышно, как остальные, стоявшие рядом с ними, начали громко подбадривать их к более активным действиям.

Понадобилось несколько секунд, чтобы вокруг бьющейся пары, собравшиеся впали в состояние анабиозного бешенства, желая зрелища. Оголтелый шум, гам и ругань – все это стало походить на некую свору бездомных, временно разъяренных, но говорящих собак, которые сбились в стаю, гонимые животным инстинктом и с человечьей искренностью уподобились четвероногим тварям.

Рамсес не сразу, но заметил, что половина оголтелых «тварей» вытянула руки, в которых удерживала нечто такое, что было обращено в сторону дерущихся.

Рамсеса это заинтересовало, и он спросил:

– Что у них в руке? Этим они хотят прекратить драку?

– Да, нет… – растерянно произнесла Юля. – Это телефоны. Сейчас они делают видео. Потом показывают по Интернету.

– Точно! Телефон! – торжественно сказал Рамсес, на время утратив интерес к происходящему за окном. – Как я сразу не подумал! Или не вспомнил, – он виновато улыбнулся, – но сейчас не важно! – Рамсес ощупал карманы и печально подытожил: – С собой его у меня точно нет, но я же ничего не путаю, телефоны есть у всех?

Юля засмущалась.

– У нас с Верой, его нет.

– То есть и у меня его может не быть?

– Это Вы должны знать, можете Вы позволить им пользоваться или нет? Но судя, как Вы одет, он должен у Вас быть.

– Что означает, позволить?

Рамсес смотрел на Юлю, ожидая пояснений.

– Это, – начала говорить она, но задумалась и только затем продолжила: – когда есть мечта, а потом это сбывается на самом деле.

Так сразу Рамсес не смог вспомнить, мечтал ли он когда-то о телефоне и смог ли его заполучить, но, чтобы уточниться относительно (затем) себя, он спросил:

– Вы мечтаете о телефоне?

– Конечно! – всецело и весело отреагировала на вопрос Юля.

«Тогда, – подумал он, – я тоже мечтал. Но, вот, смог ли себе позволить, несмотря на, идеально поглаженный Дэвисом, костюм?..»

Рамсес оставил мысли. Так же, как и Юля, он посмотрел в окно. Со стороны улицы голоса начали стихать. Когда-то плотное кольцо вокруг дерущихся стало распадаться. Молодые люди с большим интересом принялись просматривать записи на телефонах, нежели продолжали глазеть на самих участников драки, которые к этому времени устали вести борьбу на земле. Просмотр отснятого материала теперь им явно доставлял большее наслаждение. Это находило подтверждение в том, что обладатели мини-фильмов демонстрировали их друг другу, при этом, хвастаясь и громко комментируя тот или иной эпизод. Гусиноподобный гогот смеющихся снова дал о себе знать. Правда, теперь не повсеместно, а носил отдельный характер, где та или иная пара смотрела на кадры и время от времени издавала звуки гортанной радости.

После чего, растолковывая, на их взгляд, интересные эпизоды в драке и усладив синдромом психической зависимости животного бешенства, злобная челядь направилась в противоположную от церкви сторону. При этом они не оборачивались и совершенно не обращали никакого внимания на плетущихся позади драчунов, лица которых были в крови.

Юля, продолжая прижимать дочь к себе, еще какое-то время молчала и вглядывалась вслед удаляющимся молодым людям, а потом, отпустив Веру, на секунду она закрыла руками глаза.

– Еще чаю? – спросила Юля, убирая руки от глаз. Ее губы чуть дрогнули, чтобы улыбнуться, но из этого ничего не получилось.

– Нет, спасибо, – тихо ответил Рамсес и еще тише добавил: – Я и напился, и сыт!

– Тогда, идите, пожалуйста, на диван, я уберу со стола.

Рамсес присаживался, когда громко кто-то постучал по оконной решетке.

– Мама! – опять выкрикнула Вера и вновь кинулась к ней, удерживая подаренную куклу за руку.

Он резко обернулся на стук. На этот раз по другую сторону окна никого не было.

– Юля, Вы не видели, кто это был? К сожалению, я не смотрел в ту сторону, когда садился.

– Я тоже не видела. Но, так стучат Дэвис или отец Велорет.

То, как испугалась Вера, не вселило в Рамсеса твердость, что, на сей раз, это был папа или священнослужитель.

Юля вытерла о полотенце руки и направилась к двери.

– Вы идете открывать дверь? – удивился Рамсес.

– Да, конечно, – не менее удивленно ответила она.

– Вера, а Вы увидели, кто постучал? – продолжал задавать вопросы Рамсес.

– Не заметила, – отозвалась детским голоском, испуганная Вера. – Мне стало страшно.

– Так, Юля, идемте-ка вместе. Но открывать буду я.

– Хорошо, – согласилась она и нерешительно пожала плечами.

Из комнаты первым вышел Рамсес. За ним шла Юля: она продолжала улыбаться и за руку вела дочь. Когда они свернули в маленький коридорчик, Рамсес попросил всех не шуметь и ступать, по-возможности, тихо. Юля и Вера приподнялись и пошли на цыпочках.