Текст книги "Проклятый род. Часть 1. Люди и нелюди"

Автор книги: Виталий Шипаков

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 20 страниц) [доступный отрывок для чтения: 9 страниц]

– Да уж наслышаны о твоем новом тесте, князь, – язвительно промолвил Любомир Збаржский, ближайший дуг Казимежа.

Нисколь не выказав обиды, а наоборот, согласно кивнув, литовский канцлер продолжил наседать на Вишневецкого:

– Вот я о чем и говорю. Да будь ты хоть язычником, но только изъяви желание в войско вступить, отказа не будет. Никто про веру твою даже не спросит.

Переведя дух и обращаясь уже ко всем собравшимся, Волович с издевкой заявил:

– Вон, казаки малоросские, прежде чем кого к себе принять, первым делом спешат узнать о том, какому богу он молится, и нас, католиков, к примеру, ни под каким видом в свое братство не возьмут. А мы им всегда рады, превеликой важности тайны доверяем. Или может, так теперь заведено – все люди братья, все твари божьи, – Станислов вопрошающе взглянул на епископа. – Но скажите мне тогда, панове, из-за чего с Московией воюем, коль ни земли ордена Ливонского, ни святая вера католическая тут ни при чем. За что более десятка лет кровь наших воинов льется, и чего достигнем мы, подобный путь избрав?

Ни епископ, ни польские князья и уж тем более Радзивилл не нашли ответа. В каминном зале опять воцарилась недобрая тишина, нарушаемая лишь тихим бормотанием Мечислава, который, стоя возле братьев Бекешей, что-то лопотал им на венгерском языке. При этом норовистые мадьяры, усердно слушавшие толмача, стали с нескрываемым презрением поглядывать на не в меру разошедшегося литвина, а поляки ждали, что скажет Вишневецкий. Ясно было, что именно к нему обращены обличительные речи Воловича. Однако Казимир счел за благо до поры до времени помолчать, вальяжно развалившись в кресле, он лишь улыбнулся своему строптивому гостю. Не получив ответа, Станислав вновь заговорил, распаляясь все больше и больше.

– Молчите, ну так я отвечу. Как говорится, кому война, а кому мать родная, – кивнул он на Вишневецкого, но, вспомнив, что все же находится у него в гостях и должен соблюдать хоть какие-то приличия, причислил к виноватым и самого себя. , – Нам воеводам, больше всех она выгодна. Каждый год теперь на Русь, как на разбойный промысел, ходим. Крымский хан, на успехи наши глядя, поди, от зависти лопнуть готов. Только как бы от этой войны сама Речь Посполитая в упадок не пришла. Зачем такой порядок завели – мужиков в войско сманивать? Им ведь тоже страсть к наживе присуща, валом в ополчение идут. Скоро сеять хлеб да за скотиною ходить будет некому, все солдатами сделаются. И куда такой дорогой мы придем – неизвестно. Или все гораздо проще, кто-то льстит себя надеждой, что ослабеет держава наша от сражений нескончаемых и начнется в ней смута. Тут-то он ее подавит рукой железной да станет править самовластно, наподобие царя Ивана Грозного.

Недоверчиво покачав головой, Станислав уже без всяких недомолвок обратился к Казимиру:

– Помни, князь, Речь Посполитая не Русь, татарами к покорности приученная. У нас народец побойчей, может не пойти под власть самодержавную. В каждом племени свои найдутся вожаки, власти жаждущие. Те же малороссы захотят от Польши отколоться, а не смогут сами по себе существовать, так к своим единоверцам московитам переметнутся. Так что как бы вся эта война за веру большим безверием не обернулась, дело-то уже к тому пошло, – Волович повернулся к епископу. – Тут недавно мои люди нападение на папское посольство отразили. Нашлись же нехристи, что на слуг святейшего дерзнули напасть. Просто нелюди какие-то и видом очень странные – одеты были словно нищие, а вооружены не хуже шляхтичей или казаков. Жаль, мы подоспели поздновато, всю охрану живорезы успели перебить, но сам посланник был еще жив, хоть и весь израненный. Умирая, грамоту сию он мне вручил да просил в Варшаву поскорей доставить, но кому доставить, не успел сказать, вот и пришлось ее прочесть, – Станислав вынул из кармана запятнанный кровью свиток с сорванной печатью и положил его на стол.

– Королю послание оказалось предназначено. Просит в нем святейший Папа повелителя Речи Посполитой поскорей раздор с Московией уладить да условиями мира царя Ивана шибко-то не притеснять. По всей Европе еретики подняли головы. Во Франции, Голландии, не говоря уж о неметчине да прочих землях лютеранских, большие неудобства католическая церковь от протестантов терпит. А мы вместо того, чтобы помощь оказать, лучших воинов за веру к себе сманиваем.

Епископ Полоцкий в ответ не проронил ни слова, он лишь посмотрел на Вишневецкого со злобным недоумением. Досадовать преподобному отцу Петру было от чего. Кому, как не ему были известны настроения, царившие в последнее время в Ватикане. Это по совету Вольского князь попытался перехватить послание Папы к королю.

Почуяв его более чем укоризненный взгляд, Казимир, к великому удивлению своих сподвижников, с лучезарною улыбкой на лице и чрезвычайно мягким, почти заискивающим голосом обратился к канцлеру Литвы.

– Право, зря ты так расчувствовался, князь Станислав. Всех нас, даже самого себя, обвиняешь непонятно в чем. Ну какая от войны быть может выгода. Это кажется, что добыча велика, а копни поглубже – так, крохи малые имеем супротив того, что тратим на содержание своих полков. Ты вот Августа покойного припомнил, мол, он с помощью моей войну затеял. Может быть, оно и так, да только нынешний король Стефан еще большую приверженность к ратным подвигам имеет, оттого и получил корону польскую. Так что обличать друг друга невесть в чем, да задавать вопросы, ответы на которые не нам держать, я не вижу смысла. Надо грамоту сию передать по назначению, – взяв свиток, Казимир вернул его Воловичу. – Пусть Папа Римский от имени господнего, а король Стефан от имени народа, его избравшего, решают – воевать с Московией иль нет, а мы люди служивые, любому их веленью подчинимся.

Обескураженный смиренной рассудительностью своего недруга, Станислав не нашел, что ответить. Стоя, как затравленный кабан пред сворой псов, он уже искренне сожалел о своей несдержанности. Откуда простоватому литвину было знать, что, вынув грамоту, он вынес себе смертный приговор. Это пред Мечиславом легко куражиться и делать вид, что не боишься никого. На самом деле все немного иначе. Король, он и в Речи Посполитой все ж таки король. Казимир прекрасно понимал – за тайный сговор да убийство Ватиканского посла можно поплатиться головой. На заступничество молчаливого епископа и прочих братьев иезуитов в данном случае рассчитывать не приходилось. Виной всему этому был ненавистный теперь как никогда Волович.

Продолжая безукоризненно играть роль радушного хозяина, Вишневецкий задушевным голосом обратился к заклятому врагу:

– Хороший человек ты, князь Станислав. Из всех знакомых мне людей, пожалуй, самым честным будешь. Поверь, делить нам с тобой нечего. Верно я, панове, говорю, – вопросил он остальных князей, при этом так взглянув на Радзивилла, что, несмотря на задушевный тон хозяина, тому сделалось явно не по себе.

«Боится меня, сволочь чванливая. Это хорошо, значит, помощи Воловичу ждать не от кого», – обрадовался Казимир и продолжил свою речь:

– В нынешнее время непростое нам, истинным сынам великой Речи Посполитой, друг за друга крепко надобно держаться, а потому предлагаю за дружбу выпить.

Не дожидаясь Мечислава, Вишневецкий сам, наполнив кубок, начал обходить гостей. Когда дошел черед до Станислава, он обнял малость ошалевшего литвина и, не снимая руки с его плеча, весело спросил:

– А что, друзья, не пора ли нам свое уединение нарушить, дамы-то, наверное, заскучали без нас? Коли князь Станислав не дозволяет схизматов покорять, то пусть любезен будет предоставить нам возможность быть покоренными его красавицей женой.

Окончательно сбитый с толку, Волович безропотно принял несколько игривое предложение Казимира и первым направился к выходу, желая только одного – поскорей увидеть свою Елену. Когда он да устремившиеся вслед за ним мадьяры вышли за порог, Вишневецкий строго заявил:

– А идти в Московию иль нет, мы после решим.

Поляки с Радзивиллом лишь кивнули в знак согласия, только молодой, бесхитростный Замойский растерянно спросил:

– Так как же все-таки поступим, Казимир, готовить мне мой полк к походу?

– Готовь, конечно, Михай, неужели ты думаешь, что этот твердолобый канцлер моей воле может воспрепятствовать.

3

Когда все гости удалились, князь поманил перстом дрожащего от страха дворецкого.

– Чего трясешься-то, как девка пред грехопадением? – обратился он с издевкой к своему верному рабу. – Как будто бы тебе впервой душегубством заниматься. Ну да ладно, объяснять, я вижу, ничего не надобно, сам уж обо всем догадался.

– То-то и оно, что догадался. От одних лишь помыслов о предстоящем деле жуть берет. Шутка ли, не какогонибудь шляхтича простого, а канцлера Литвы лишить жизни приказываешь. Гляди, князь, коли прознает кто об этом, не только мне, но и тебе между плахой да петлей придется выбирать.

– Коли прознает кто, – глумливо передразнил Казимир наперсника. – Непременно прознать должны, сучьи дети, чтоб неповадно было никому перечить моей воле. А ты слюни подбери, смотреть на тебя тошно. Я обещал тебе возможность дать вину искупить – вот и радуйся доверию моему, – с угрозою напомнил он и уже более спокойно добавил: – Дурак ты, братец, как я столько лет такого недоумка возле себя терплю, ума не приложу. В том-то вся и суть, что извести литвина надо так, чтоб доказать мою причастность к его смерти никто не смог, – Казимеж примирительно дотронулся до плеча Мечислава. – Я что, тебя с топором к нему в карету посылаю? Сам-то можешь не убивать, душегубов у нас, что ли, не хватает. Чего ты давеча о казаке из отряда Лятичевского мне плел? Как он там – ангелом иль бесом прозывается?

– Юрко Ангел, – враз воспрянув духом, радостно ответил Мечислав.

– Вот его и озадачь, нечего без пользы слоняться здесь, в Варшаве. Кстати, где он сейчас?

– У нас в саду, со своими малороссами бражничает, похваляется, как казаков донских рубил.

– Стало быть, не одному тебе известно, что он недавно на Московии да на разбойном Дону побывал? – задумчиво спросил Вишневецкий.

– Надо полагать, Юрко шельмец от своих россказней выгоду немалую имеет, наверно, уже всех своих дружков чубатых на выпивку раскрутил.

– Ну что ж, видать, удача сама плывет нам в руки. Казак, само собою, православный, недавно с Дону воротился, он-то ясновельможного канцлера и убьет. Все, как нельзя лучше, сходится. Мы таким манером не только от Станислава избавимся, но и ненависть к схизматам в сердцах шляхетских разожжем. Вона до чего уже дошло, что русские лазутчики в самой столице Речи Посполитой стали резать наших воевод. Да после этого, я думаю, речи мирные вести и от похода на Московию отговаривать ни у кого язык не повернется, – обрадовался Казимир.

– Оно, конечно, так, да только вот какой промашки бы не вышло. Ну, прикончит Юрко Воловича – кинжалом там пырнет или стрельнет, это уж его души разбойной дело, но уйти-то ему вряд ли удастся, – попытался возразить Мечислав. Однако, завидев недовольство на лице господина, боязливо залепетал: – Это я к тому, что где б нам лучше задуманное совершить. Если прямо здесь, так непременно гости Юрка схватят, а по пути домой достать Станислава невозможно будет. Не такой Волович дурак, каким кажется. Сюда-то он со своей красавицей, считай, что без охраны заявился, только кучер да два лакея с ними прибыли, но наверняка где-нибудь поблизости, скорей всего, у городской заставы, их верные слуги поджидают. Они-то душегуба нашего близко к князю не подпустят. Ну и потом, даже если Ангелу удача шибко улыбнется и сможет убежать, то эта ж сволочь речистая проболтаться может о содеянном, а уж если схватят да начнут пытать, – непременно нас выдаст.

Досадливо скривившись, князь прервал его болтовню:

– Зря обидел я тебя, Мечислав, дураком обозвал. Ты, оказывается, не дурак, вон как наперед все просчитал, а всего лишь полудурок, – и дав дворецкому затрещину посильнее прежней, злобно прорычал: – Только кто тебе сказал, что твой Ангел, Воловича убив, сам в живых остаться должен. Такого допустить нельзя ни в коем случае, но вот уж это, друг любезный, твоего ума и рук забота.

Озадачив своего наперсника, Казимеж легкой, танцующей походкой направился к гостям. Спускаясь вниз по лестнице, он придирчиво взглянул на перстни, украшавшие его левую руку. Даже преданный Мечислав не знал, что в одном из них, который с яхонтом, хранится медленный яд, а в другом, украшенном рубином, сонное зелье. Глядевший вслед ему дворецкий вдруг почуял жуткий страх.

– Лихо князь судьбой Юрка распорядился. Как бы он меня с ним вместе не отправил к праотцам. Слишком в страшную я тайну оказался посвящен, а молчать-то, как известно, лишь мертвые умеют, – подумал дворецкий. Однако, малость, поразмыслив, все-таки решил: – Нет, не посмеет. Ведь выросли же вместе, да и кто еще ему служить так верно будет.

Рассуждения Мечислава были, в общем-то, довольно наивны. Нагрешили они с князем предостаточно и были крепко связаны чужою кровью, но до убийства канцлеров раньше дело никогда не доходило. Между тем коварный Вишневецкий неспроста любовался своими перстнями. Первый, с ядом, предназначен был как раз наперснику, а второй – красавице Елене.

Привыкший привлекать всеобщее внимание, Казимир был очень удивлен, когда, спустившись вниз к гостям, не был встречен их восторженными возгласами. Зачарованные взоры всех без исключения мужчин и ревнивоненавидящие большинства присутствующих дам, были направлены в сторону Воловича. Гордо подбоченясь левой рукой, правой канцлер опирался на спинку кресла. Рыцари, обступившие его, не позволили Казимежу сразу разглядеть ту, к которой, как подсолнухи к солнцу, тянулись головы этих лучших воинов Речи Посполитой. Новая волна сладостной тоски подкатила к сердцу злодея-князя. Ему почудилось, что от кресла, возле которого стоит Станислав, исходит необычное, почти волшебное, розовое сияние. Молчаливо шествуя между почтительно расступающимися гостями, Вишневецкий двинулся на этот ласково манящий свет. Подойдя к аж вздрогнувшему при появлении его литвину, он с надменною усмешкой уставился на единственное оставшееся между ним и неведомой красавицей препятствие. Этим препятствием была всклокоченная, подобно львиной гриве, голова и широкая спина Замойского, который, преклонив колено, стоял перед женою канцлера. В тот же миг необычайно нежная, блеснувшая перламутром розовых ноготков да переливом украшавших ее колец, длиннопалая женская рука легла на плечо Михая, и над лохматым его челом восстала княгиня Волович. Усмешка сразу же исчезла с лика Вишневецкого. Он увидел богиню. Назвать иначе эту женщину было просто невозможно. Казимеж даже не расслышал, что сказал ему Волович, представляя свою жену. Позабыв о войне, Папской грамоте, ненавистном Станиславе, князь глядел на прекраснейшую из всех встречавшихся ему на жизненном пути красавиц.

Нет, конечно ж не любовь расцвела в его жестоком сердце. Что такое любовь, светлейший, пожалуй, вообще не знал, ее он не испытывал даже в детстве к родной матери. Всепоглощающая, какой не ведал он даже в годы буйной юности, страсть охватила Казимира. Вишневецкий теперь думал только об одном, как овладеть этой женщиной. Уже ничто на свете не могло остановить его в стремлении нынче же ночью заполучить в свою постель ее прекрасное, излучающее колдовское сияние тело.

Видно, угадав княжьи помыслы, жена Воловича взглянула на Казимежа, но не привычное ему ответное желание или испуг, а насмешливое, граничащее с презрением понимание терзающих мужскую душу страстей, увидал князь в огромных, синих, как вечернее небо, Елениных очах.

Ушедшая с Замойским красавица уже кружилась в танце, ее муж, удивленный странным молчанием Вишневецкого, отошел к епископу и о чем-то оживленно с ним беседовал, а зачарованный хозяин дома по-прежнему стоял возле покинутого богиней кресла. Откровенно понимающий взгляд молодой княгини поверг Казимежа в полное смятение. Всяких дам довелось ему повидать, и очень умных и до смешного глупых, но чтоб вот так, с первого же взгляда быть разгаданным женщиной, этого еще не случалось. Бешеная страсть стала уступать место ненависти, но желание обладать Еленой от этого нисколько не уменьшилось, а забушевало с еще большей силой.

Обуреваемый столь разноречивыми чувствами, Вишневецкий настолько ушел в себя, что все присутствующие в зале, кроме красавицы-колдуньи, перестали для него существовать. Усевшись в кресло, еще хранившее ее тепло, он прикрыл глаза и принялся обдумывать убийство Воловича. Уж теперь-то оно стало просто неизбежным.

Нет, все ж таки любовь была знакома Казимиру, себя светлейший любил самозабвенно. А потому строптивый муж, дерзнувший перечить его воле, и гордячка жена, которая с такою легкостью заглянула ему в душу, должны жестоко поплатиться. Хотя нанесенное княгиней оскорбление было лишь плодом чрезмерного, почти болезненного самолюбия Вишневецкого, не более. Он, пожалуй, очень удивился бы, узнав, что Елена Волович, а вернее Елена Озорчук, с нескрываемым презрением да насмешливым пониманием глядит на всех мужчин без исключения, и на то у ней есть веская причина.

4

Одна из дальних вотчин Станислава Воловича почти соседствовала с хутором полковника Озорчука. Между ними лежали лишь владения хорунжего Гжегожа Шептицкого, но принадлежавшие ему несколько деревень с их окрестностями, благодаря редкостной безалаберности хозяина, пришли в такой упадок, что заросшие бурьяном поля да заваленный буреломом лес напоминали уголок первозданной дикой природы. Сам же Гжегож – лихой рубака, беспробудный пьяница и мечтатель, давно уж перебрался на жительство в дом своего боевого товарища полковника Яна, который из жалости пригрел Шептицкого, не дав окончательно пропасть непутевому собрату. Впрочем, хорунжий был далеко не одинок в своем несчастье. Чуть не половину населения хутора Озорчука составляли обнищавшие по велению судьбызлодейки или в силу собственных пороков рыцари, ранее служившие под его началом. Однако не только нищета объединяла старых воинов вокруг любимого начальника. Все вместе они могли достойно противостоять произволу, который чинили в Речи Посполитой князья-магнаты. Управляющий имением Воловича, попытавшийся прибрать к рукам земли Гжегожа, получил такой отпор, что не только он, а и сам канцлер побаивались появляться в пределах братства ветеранов былых сражений с турками. Родом литвин, Озорчук, по примеру деда и отца, держался православной веры, но это нисколько не мешало ему преданно дружить с католиком-поляком Шептицким. Принцессой сей крохотной рыцарской державы была, конечно же, дочь полковника Елена.

Умершую в родах мать Еленка вовсе не знала. Поначалу девочку растила бабушка, проведшая остаток дней в хлопотах по воспитанию внучки да ожидании из нескончаемых походов своего отважного сына. После ее смерти заботы о дочери Яна возложила на себя его рано овдовевшая сестра пани Марыся. Бездетная, на редкость мягкая характером, до безумия влюбленная в племянницу, она с трудом справлялась с не по возрасту смышленой, избалованной девчушкой, которая отчаянностью нрава не уступала отцу полковнику и целый день носилась по хутору с холопскими детьми, мало чем от них отличаясь. Так все и шло своим чередом, пока не наступила для Елены Озорчук пора девичества.

Годам к четырнадцати ее презрительно-пренебрежительное отношение к тете резко изменилось. Теперь уже часами Еленка могла слушать рассказы словоохотливой, знавшей куда лучшие времена Марыси о Варшаве, о балах в замках благородных князей-рыцарей. Ранее, почти с ненавистью встречавшая попытки своей наставницы обучить ее грамоте да хоть каким-то правилам приличия, Елена стала столь прилежной ученицей, что за полгода научилась читать-писать и сама потребовала у Марыси обучить ее манерам, присущим дамам благородного происхождения. Воображая себя княгиней или даже королевой, она, с гордо поднятой головой величавою походкой расхаживала теперь по родительскому дому. Однако зародившиеся в сердце деревенской девочки мечты о другой, как ей казалось, полной счастья да веселья, столичной жизни, так и оставались мечтами. Когда очнувшись от грез Еленка видела подле себя не прекрасных принцев, а престарелых, изрядно потрепанных и вечно пьяных друзей отца, душа ее переполнялась столь горьким разочарованием, что хотелось убежать неведомо куда. Но бежать особо было некуда, разве только к лесному озеру в заброшенном имении дяди Гжегожа.

Время текло быстро, словно вода в реке. Ян оглянуться не успел, как дочь вошла в тот возраст, в котором большинство девиц ее звания давно уж вышли замуж, но к Елене никто еще ни разу не посватался. Да и откуда было взяться жениху в забытом богом и людьми литовском хуторе. На все готовый ради дочери Озорчук всерьез стал думать, а не перебраться ли в Варшаву и, поступившись гордостью, напомнить о себе королю. Но, как назло, лично знавший Яна и благоволивший ему Август Сигизмунд скоропостижно умер, и при дворе властителей Речи Посполитой началась такая круговерть, что бесхитростному простодушному полковнику туда соваться потеряло всякий смысл.

Неизвестно, чем бы закончилось затянувшееся Еленкино девичество, если б не одно событие, которое едва не обернулось кровавым побоищем. Однако сей неприятный случай, как ни странно, завершился весьма благополучно, всеобщим удовлетворением, за исключением разве что самой Елены.

В то лето девице-красавице минуло восемнадцать лет. Длительными знойными днями, когда большинство обитателей хутора укрывшись от жары по укромным углам впадало в спячку, она повадилась ходить купаться на лесное озеро. Здесь, на берегу украшенного желтыми кувшинками водяного зеркала, Еленка могла целыми часами лежать на мягкой, как пуховая перина, траве, провожая взглядом колдовских своих глаз плывущие по небу облака, и мечтать. Привыкший к своеволию дочери, отец не обращал на это особого внимания, впрочем, что могло случиться с принцессой маленького рыцарского государства в ее владениях. Тут, в лесной глуши, и встретилась прекрасная Елена с всемогущим канцлером Литвы Воловичем.

5

Вопреки свободе нравов, столь свойственной вельможам Речи Посполитой и их подругам, Станислав искренне был предан своей княгине Анне, на которой женился смолоду да по большой любви, а потому ее безвременная кончина стала для Воловича настоящим несчастьем. Попытки позабыть жену в объятиях варшавских прелестниц не уменьшили его страдания, наоборот, стало только хуже. К тоске по утерянной любимой добавилось еще и чувство вины пред ней. А может, было все гораздо проще, простонапросто не попадалась князю женщина, способная затмить воспоминания об Анне.

Между тем вдовство сделало пятидесятилетнего, лысоватого и тучного Станислава завидным женихом. Многочисленные варшавские невесты так одолели князя своей бесстыдной назойливостью, что он решил на время уединиться в самой дальней от столицы вотчине.

Чтоб не помешаться от тоски и вынужденного безделья, литовский канцлер с утра до ночи пропадал на охоте. Как-то раз, увлекшись погоней за оленем, Станислав вначале оторвался от своей челяди, а вскоре вовсе потерял ее из виду. Продолжая преследовать необычайно резвое животное, он не заметил, как оказался во владениях строптивых соседей. Лишь когда покрытый пеной конь стал спотыкаться, князь остановился. Сказочная красота светлозеленой, в человеческий рост травы, тихо шелестящей под дуновением ветра, и вид могучих сосен зачаровали его. Спешившись, Волович направился к блестевшему впереди между деревьями озеру, ведя коня на поводу. Нестерпимая жара и пыл напрасной погони пробудили в нем желание окунуться в воду. Неторопливо пробираясь сквозь заросли, он уже почти достиг берега, но, услышав плеск воды, остановился. Встреча в одиночку со своенравными соседями даже ему не предвещала ничего хорошего. Сняв приметный красный плащ да сапоги со звонкими шпорами, Станислав все-таки подкрался к берегу и обомлел. В озере плавала русалка, собирая похожие на маленькие солнышки водяные лилии.

– Занесла меня нелегкая. Не зря боятся люди этих мест. Потому они, видать, такие бесстрашные, Озорчук с сотоварищами, что нечистая сила им прислуживает. Вон, даже озеро у них русалки стерегут, – с опаскою подумал Станислав, но убегать не стал. Притаившись в кустах, князь принялся подглядывать за девицей-рыбой. Очень уж хотелось посмотреть на ее хвост. Однако, вдоволь наплескавшись в голубовато-серебристых волнах, та не нырнула в омут, а поплыла к берегу, где на примятой траве лежало белое женское платье. Когда русалка вышла из воды, Волович убедился, что никакого хвоста у ней нет, она стояла на двух ногах, да еще каких. Длинные, тонкие голени переходили в на редкость соблазнительные бедра, а, как только лесная женщина нагнулась, расправляя на траве свое платье, Станислав углядел ее поросшее пушистым светлым волосом срамное место. Вид его да в меру широкого округлого зада привел пожилого князя в неистовое возбуждение, сродни тому, что он когда-то испытал, впервые увидав голое женское тело. Замерев на месте, всемогущий канцлер всея Литвы был не в силах оторвать свой взор от эдакого чуда. Тем временем неведомая красавица вновь распрямилась, показав при этом, что ее очаровательные ножки и зад переходят в тонкую осиную талию и прямую худощавую спинку, прикрытую ниспадающими чуть ли не до пят волнами белых, немного потемневших от воды волос. Вздев к небу руки с цветами, чудесница оросила невидимое князю лицо крупными каплями воды, что сорвались с желтых лепестков, затем разжала тонкие длинные пальчики и осыпала себя лилиями. Всего на миг лесная дива обернулась к нечаянному соглядатаю, открыв свой лик, груди, живот, вызывающе обнаженное лоно, но тут же улеглась на расстеленное платье, исчезнув из виду.

Толком разглядеть ее Волович не успел, однако был готов поклясться спасением души, что она божественно красива. Сколько просидел Станислав в своем убежище, он и сам не знал – может, час, может, более, но нахлынувшее возбуждение не покинуло его, а мысль уйти из колдовского леса так и не пришла в объятую розовым туманом седовато-лысоватую княжью голову. Когда пламя страсти выжгло до конца смущение и страх, безутешный вдовец крадучись направился к русалочке. Чутье движимого любовным желанием самца сразу же вывело Воловича к лежащей в траве девушке, и та предстала перед ним во всем своем сказочном великолепии.

Русалочка спала, а потому Станислав имел возможность беспрепятственно любоваться этим чудным созданием природы. Зрелая женственность тела чаровницы трогательно сочеталась с совсем юным, почти детским, ликом. Уже высохшие волосы оказались не обычного льняного цвета, а имели редкостный серебристо-пепельный оттенок. Невысокой лоб подчеркивали тонкие темные брови. Сомкнутые веки обрамляли длинные, изогнутые ресницы. Безупречной формы носик был чуть вздернут вверх, что и придавало лицу красавицы задорное по-детски выражение. Ярко-алые, чувственно припухлые губы так и просили поцелуя. Маленькая родинка на левой щеке да нежный мягкий подбородок довершали ее прекрасный облик. На длинной тонкой шее, чуть выше левой ключицы князь углядел еще одну очаровательную родинку.

Груди русалочки, несомненно, могли бы пробудить желание даже у глубокого старца. Не по-девичьи большие, но по-девичьи упруги, они были подобны райским яблокам и венчались нежно-розовыми маленькими сосками. К одному из них-то и припал губами окончательно утративший рассудок Волович.

Потревоженная чаровница тихо застонала во сне, сладко потянулась, сначала вытянув, а затем широко раскинув свои божественные ножки. То была последняя капля, переполнившая чашу терпения обуреваемого любовной страстью мужчины. Не в силах более сдерживать себя, князь набросился на русалочку.

Внезапность нападения предрешила исход их схватки. Когда девушка открыла большие синие глаза и, увидев насильника, поняла, что происходит, тот уже вторгался в ее еще не ведавшие соития, прикрытые венчиком невинности врата любви. Пытаясь сбросить нападающего, она, подобно необъезженной кобылке, ударила задом, чем лишь поспособствовала своему растлению. Жалобно вскрикнув, жертва княжьей похоти, не переставая сопротивляться, впилась жемчужно-белыми зубами в заросший жесткой щетиной подбородок обидчика, но это только сильнее распалило Станислава. Он так стиснул несчастную в объятиях, что та стала задыхаться и полузадушенная впала в забытье. Растлив девушку, Волович тотчас же излился, однако страсть его на этом вовсе не угасла. Не останавливаясь ни на миг, благородный муж продолжил зверски насиловать русалочку. Окропленная семенем и кровью ее девственно узкая пещерка стала расширяться, покорно принимая твердокаменную мужскую плоть. Подхлестнутый предчувствием новой волны блаженства, насильник со всей силой ворвался в свою жертву, погасив ее слабый стон запоздалым поцелуем. Когда любовный пыл немного поугас, Станислав, наконец, разжал объятия. Лежа рядом с растерзанной им девушкой, он по-прежнему не мог отвести от нее глаз. Изнасилованная, обесчещенная русалка оставалась все так же прекрасна. Тихо постанывая, она то подгибала ножки, прижимая бедра к животу, то судорожно вытягивала их. Синие глаза красавицы были закрыты, а с пушистых ресниц катились чистые, как бриллианты, слезы. И тут всесильный канцлер сердцем понял, что не в силах расстаться со своей нечаянной находкой. Словно волк овцу он схватил столь нежданно обретенную любимую и побежал к истомленному ожиданием коню.

6

Княжеская челядь была изрядно удивлена, когда увидела хозяина, на всем скаку влетевшего в ворота замка. Вид его был по меньшей мере странным – в разорванной рубахе, без сапог и пояса, он обеими руками прижимал к груди что-то большое, завернутое в плащ. Очертаниями сверток был похож на человеческое тело. Как бы в подтверждение догадки слуг, из-под драгоценной шелковой ткани выскользнули пряди белых волос. Не сказав ни слова, Станислав спрыгнул с седла, резво, словно юноша, взбежал по лестнице и скрылся в своих покоях.

Войдя в опочивальню, Волович бережно уложил похищенную на роскошную, укрытую мягким бархатом постель. Русалка тотчас же скинула с себя его плащ. В ее огромных синих, увлажненных слезами глазах вовсе не было страха. Колдовские очи раскрасавицы излучали столь горькую обиду и такое презрение к насильнику, что захлестнутый очередной волной неудержимой страсти князь на миг остановился.

– Прости, милая, я над собой не властен, – виновато промолвил он и начал целовать заплаканные глаза, лихорадочно горячие губы, тоненькую шейку, округлые плечи своей пленницы, окончательно пьянея от аромата полевых цветов ее необычайно нежной, позолоченной солнечным загаром кожи. Обесчещенная девушка не сопротивлялась. Ободренный покорностью русалочки Волович вновь вошел в нее, стараясь быть на этот раз как можно ласковее. Бедняжка только вздрогнула да прикрыла маленькой ладошкой зардевшееся от стыда лицо. Соитие их было чрезвычайно долгим, ощущая приближение извержения, Станислав останавливался, стремясь подольше продлить свое блаженство.