Текст книги "Тени сна (сборник)"

Автор книги: Виталий Забирко

сообщить о нарушении

Текущая страница: 14 (всего у книги 33 страниц) [доступный отрывок для чтения: 14 страниц]

Из-за двери ванной комнаты доносился ритмичный звук надуваемого платья. Гюнтер вздохнул и набросил на себя халат.

Через минуту из ванной комнаты появилась одетая горничная, платье на ней нелепо пузырилось. Она подошла к Гюнтеру почти вплотную, снова критически осмотрела ногу и приказала:

– А ну садись! Садись, садись…

Он сел в кресло. Горничная взяла сумку и опустилась возле его ног на колени.

– Так болит? – спросила она, ощупывая ступню.

– Не очень… – поморщился Гюнтер. – Как тебя зовут?

Горничная бросила на него изумленный взгляд и рассмеялась.

– Линда. Между прочим, мы вчера утром знакомились.

«Действительно, было такое… – вспомнил Гюнтер. – Только, может быть – суккуба Линда?» Он изобразил на лице смущение.

– Ничего страшного, – подвела итог осмотра Линда.

– Сейчас мы ее разотрем чудодейственной мазью, и все как рукой снимет.

Она достала из сумочки баночку с ядовито-зеленой мазью и стала наносить ее на ногу. Гюнтер поморщился. Вид «чудодейственной» мази вызывал почему-то воспоминание о детских пальчиках, зафаршированных в колбасу из ужей. Ему остро захотелось, чтобы горничная побыстрее ушла, и он смог бы заняться делом.

Ногу от втираемой Линдой мази стало покалывать, а затем она постепенно занемела, как от анестезина. Несмотря на энергичный массаж, ступня не разогрелась, а наоборот похолодела; кожа на ноге побледнела, словно в составе мази было что-то отбеливающее, сквозь нее ярко высветились сине-голубые вены.

– Ну-ка, попробуй ступить, – предложила Линда.

Гюнтер встал и чуть не упал. Боль исчезла, но появилось странное ощущение необычной легкости в ступне. Он прекрасно чувствовал ногу и контролировал ее, но в то же время она как бы зажила своей жизнью – стала легкой до невесомости и, более того, ее словно что-то подталкивало вверх. Гюнтеру показалось, что натри ему Линда и вторую ногу, он бы воспарил над землей и смог ходить по воздуху.

– Огурчик! – заключила Линда, пряча баночку с мазью в сумочку. – Повязку можешь не делать. К вечеру забудешь, какая нога у тебя болела.

– Спасибо, – неуверенно поблагодарил Гюнтер.

Покачиваясь с пятки на носок он пытался приноровиться к новому качеству ноги.

Линда фыркнула.

– Пока! – небрежно попрощавшись, она закинула сумку через плечо и направилась к двери. Бесформенная пена платья скрипела, шуршала и пузырилась аэростатом индивидуального пользования на каждом шагу.

– А как насчет сегодняшнего вечера? – спросил вслед Гюнтер, страстно желая, чтобы его не было.

– Завтра, птенчик. Сегодня я занята.

– Дежуришь в ночь?

– Нет. Просто сегодня полнолуние, – многозначительно сказала она и, противно скрипнув платьем по филенке двери, вышла.

Гюнтер поморщился как от зубной боли. «Черт бы вас всех побрал с вашей таинственностью и многозначительностью!» Он подождал, пока шуршание платья в коридоре не стихло, и запер дверь на ключ. Затем быстро извлек из сумки идентификатор и попытался найти на полу следы кота. Практически все следы они с Линдой затоптали, и ему пришлось, ползая на коленях, прощупать идентификатором чуть ли каждый сантиметр пола, пока возле журнального столика не нашел два четких отпечатка. И еще ему повезло у подоконника – несмотря на сквозняк идентификатор зафиксировал слабый запах кота. Но, когда Гюнтер вывел результаты съемки на дисплей компа, они оказались ошеломляющими. Следы кота дали семидесятивосьмипроцентную сходимость со следами в мотеле – как это могло быть, Гюнтер не понимал. Отпечаткам положено либо совпадать, либо не совпадать. Впрочем, по пятнам на экране было видно, что следы кота не имеют папиллярных узоров. Где-то Гюнтер то ли читал, то ли слышал, что папиллярные узоры у животных находятся на носу, но кот (или, быть может, коты?) не соизволил ткнуться носом в пол ни в «Охотничьем застолье», ни здесь. Еще большее недоумение вызвал у Гюнтера анализ запаха – вот он-то показал полную идентичность. Такого просто не могло быть. Это не папиллярный узор. Запах любого живого существа варьируется в зависимости от состояния организма, потребляемой пищи, окружающей среды и прочих подобных факторов. И хотя по запаху легко установить, кому именно он принадлежит, абсолютной сходимости быть не может. Одинаково, не меняясь во времени, пахнут только неодушевленные предметы. И то, если к ним никто не прикасается, и с ними ничего не происходит.

На всякий случай Гюнтер загнал в комп проверочный тест; но компьютер оказался в порядке. Так и оставшись в недоумении, был ли это тот же кот, что и в мотеле, или другой (может, они ночевали на одной помойке?), Гюнтер разделся и залез в ванну.

Приняв ванну (душа он не признавал и пользовался им только в крайних случаях, как в мотеле), он приступил к бритью. Как и надеялся, на щеке уже почти ничего не было, кроме легкой припухлости. Но для верности после бритья он сделал массаж. Сейчас хорошо бы поспать, прежде, чем горничная принесет кофе, но из-за Линды он ночью не смог поработать, и теперь нужно было наверстывать упущенное.

Набросив на себя халат, он вышел из ванной комнаты и достал из сумки приемник. Затем соединил его с компом на обратную связь, сел в кресло за журнальный столик и стал прослушивать вчерашние записи. Комп самостоятельно снимал кристаллозапись, отсекал пустые места и посторонние шумы и, ведя хронометраж, включал воспроизведение только при человеческой речи и в достаточной степени идентифицируемых звуках.

В общем-то Гюнтеру не очень повезло с «клопами». Хотя кое-что он все-таки узнал. Но это кое-что только еще больше запутало дело.

Бургомистр проснулся в мотеле в 8.12. В 8.45 он позавтракал, перебросился несколькими ничего не значащими фразами с хозяином мотеля и прислугой и в 9.02 выехал в Таунд. В 10.21 он уже был у себя дома. В 10.23 он разулся и «клоп» в каблуке отозвался еще только один раз, в 10.50, когда туфли почистили. Чистила туфли, очевидно, прислуга – звук шагов человека, чистившего туфли, не совпадал со звуком шагов бургомистра, персонифицированным компом. В 10.25 замолк «клоп» в плечике пиджака – бургомистр переоделся и, надо понимать, повесил пиджак в шкаф. В 10.32 бургомистр достал из портфеля папку, зачем-то полистал бумаги, но через две минуты снова положил папку в портфель. В 10.37 он вышел из дому, сел в машину и в 10.46 появился в полицейском участке. Разговор с начальником полицейского участка был коротким, с 10.48 до 10.54, и из него Гюнтер уяснил, что о найме частного детектива в полиции не подозревают. Бургомистр, извинившись, что листы несколько перепутаны, вернул папку с делом начальнику участка, и Гюнтер понял, что делал с папкой доктор Бурхе дома. Только почему бургомистр предоставил ему не все дело, а только выдержки из него? Какую информацию утаил доктор Бурхе и зачем? И почему начальник полиции заискивает перед бургомистром, подобострастно заверяя, что сам разберет бумаги? Передача материалов следствия в руки постороннего лица, пусть даже и бургомистра, грозила судом за служебный проступок. Что-то за начальником полиции числилось такое, что два года тюрьмы за служебное преступление пугали его меньше, чем отказ бургомистру в услуге. Впрочем, и выполнять свое обещание – разобрать листы дела – начальник полиции не собирался. Сразу же после ухода доктора Бурхе в 10.56, он зазвенел ключами и, так и не открыв папку, спрятал ее в сейф. И «клоп» под зажимом папки замолчал, заэкранированный броней сейфа.

В 11.15 бургомистр вернулся домой (комп дал восьмидесятичетырехпроцентную вероятность по количеству ступенек крыльца и лестницы, звуку шагов по ковру, их количеству и продолжительности интервалов между открыванием четырех дверей). В 11.19 замолчал и последний «клоп» под ручкой портфеля, если не считать записи звука двух безответных звонков телефона (в 13.21 и в 16.03), находившегося где-то неподалеку от оставленного портфеля. И все же именно этот «клоп», единственный из всех, вновь отозвался в 21.46. Где был в этот промежуток времени бургомистр и с кем встречался, для Гюнтера осталось неизвестным. Хотя, надо признаться, времяпровождение доктора Бурхе интересовало его все больше и больше. О чем, например, говорил бургомистр во время обеда в «Звезде Соломона» с отцом Герхом и баронессой фон Лизенштайн?

Касался ли разговор «кота в мешке», подсунутом доктором Бурхе Гюнтеру, и, если да, то какое отношение к делу имеют священник и баронесса? Впрочем, баронесса ясно какое… А вот роль священника была для Гюнтера не совсем понятной, несмотря на подслушанный им разговор, состоявшийся поздним вечером в доме бургомистра. Гюнтер прослушал его два раза и полностью занес в память компа.

Когда в 21.46 «клоп» в ручке портфеля вновь отозвался телефонным звонком, послышался звук открываемой двери, кто-то быстро прошагал к телефону и снял трубку.

«Охотник – восемьдесят шесть процентов», – по звуку шагов персонифицировал на дисплее комп.

(«Охотник – он же бургомистр, доктор Иохим-Франц Бурхе», – ввел Гюнтер в память компа дополнительную информацию.)

– Доктор Бурхе у телефона.

Неразборчивое бормотание из трубки.

– Да. Хорошо. Заходите, я жду вас.

Гудок отбоя, характерный звук опустившейся на рычаг телефона трубки, скрип то ли кресла, то ли дивана.

Щелчок и неясное потрескивание.

– Фру Шемметт?

Семисекундная тишина.

– Да, доктор Бурхе.

«Голос женский, немолодой, сорокапяти-пятидесятипяти лет. Тембр высоких и низких частот срезан динамиком. Телефон или селектор» – дал пояснение комп.

– Фру Шемметт, ко мне сейчас зайдет отче Герх. Я жду его в кабинете.

– «Селектор с прислугой», – понял Гюнтер.

– Хорошо, доктор Бурхе.

Щелчок отключенного селектора. Скрип кресла, непонятный шорох. Шипение зажженной спички, шумная затяжка сигаретой.

21.50 – 22.04. Тишина в кабинете (вырезано компом).

22.05. Звук открываемой двери.

– Добрый вечер, святой отец. Проходите, располагайтесь.

Грузные медленные шаги. Снова скрип синтетической обивки кресла.

– Не иронизируйте. Иохим. – Голос глухой, рокочущий. – Добрых вечеров в Таунде нет.

Будут, святой отец. Надеюсь, скоро будут. Вам, как всегда, мозельское?

Звук открываемого бара, перезвон стеклянной посуды, бульканье.

– Не рано ли в вас проснулся оптимизм, Иохим?

– Не верую, но надеюсь, святой отец. Вы не обратили внимание на туриста в «Звезде Соломона»? В темных очках, с фотоаппаратом через плечо? Он сидел в центре зала за одним столиком с…

– Nomina sunt odiosa! Тем более, вечером…

– Боитесь накликать нечистую силу, святой отец? Солнце еще не село. Кроме того, магистр достаточно безобиден, а мы с вами сидим в пентаграмме.

– Береженного и бог бережет, Иохим. А пентаграмму рисуют вокруг себя, а не заранее.

– Это эклетика, святой отец. Когда бы не была нарисована пентаграмма, или даже схизматический круг, они прекрасно справляются с bete noire. Лишь бы в линии не было разрывов. Сам проверил.

– Не буду спорить. Я не схоласт, Иохим, и верю вам на слово. Так вы наняли сыщика?

– Да. Частного детектива из Брюкленда.

– Жаль что вы не показали мне его в «Звезде Соломона». Зачем вы пришли на встречу со своей светской куклой?

– Чтобы показать ее детективу.

– Не понял?

– Полагаете, что я нанял детства для поиска украденного у вас реализатора Серого? Не считайте меня глупцом!

– Тогда что же вы…

– Я поручил ему найти похищенных младенцев из госпиталя святого Доминика. Будто бы я отец незаконнорожденного сына и пекусь о судьбе своего чада. Вот поэтому я показал ему в «Звезде Соломона» баронессу. Думаю, что до сплетни о нас детектив уже докопался.

– Но у баронессы дочь… Послушайте, Иохим, вы болван! Все три младенца были девочками!

(«Болван вдвойне, – подумал Гюнтер. – Даже девочки от тебя не могло быть».)

Молчание. Скрип синтетической обивки.

– В полицейских протоколах не указан пол детей, – медленно проговорил бургомистр. – Думаю, что это не существенно.

– Напрасно вы так думаете, Иохим. Ищейки, как правило, достаточно пройдошистые люди.

Снова молчание.

– Что же, пусть раскапывает и это. Пусть копает как угодно глубоко. До сути он все равно не доберется. Лишь бы вывел на похитителя.

– Вы полагаете, Иохим, если он найдет похитителя, нам это что-нибудь даст? Вспомните, как мы пытались «вычислить» вора книг из библиотеки бургомистрата? Книги мы видели в руках у шести человек. Петер Гаузер в открытую читает их каждую ночь во время дежурства. Но что нам это дало? Петер инкуб, он не может быть похитителем. А книги берет у кого-то – и это самый прямой след!

– Так что вы предлагаете, святой отец? Поручить детективу найти книжного вора? Не доходите до смешного. Ни один здравомыслящий человек, не говоря уже о детективе, не поверит, что я ищу книги, когда окунется в жизнь Таунда. А потом, книги, хоть и самый прямой след, но он уже закрыт. Вспомните судьбу Гонпалека, которого я попросил взять почитать у Петера конституцию «Ommnipotentis Dei» папы Григория X и, по возможности, узнать, у кого он достает книги?

– Почему закрыт? В городе никто не знает о вашей просьбе. Ходят слухи, что Гонпалека убрали за отказ носить одежды еретика…

– И слава богу, что так говорят! Но путь-то закрыт с той стороны. Если наш «пинкертон» выйдет на этот путь, я ему не завидую.

– А вы, Иохим, надеетесь, что путь через похищенных детей ближе?

– Да, святой отец. И гораздо ближе, чем вы думаете. Книги нужны только время от времени, поэтому они находятся у разных лиц. А вот некрещенные младенцы… Они пошли, как и зубы Гонпалека, на порошки и снадобья. И следы их заканчиваются не у рядовой суккубы, и, тем более не у инкуба.

(Гюнтер содрогнулся. Самые чудовищные предположения о судьбе детей оказались наиболее близкими к истине. До какого же мракобесия здесь докатились!)

– Послушайте, Иохим, из ваших слов я понял, что вы предоставили сыщику полицейское досье? В том числе и дело Гонпалека?

– Да. Но не все. Только то, что посчитал нужным.

– Какого дьявола вы впутываете сюда полицию?! Если ваш сыщик вступит в контакт с Губертом…

– Не упоминайте имя врага человеческого всуе! – с иронией перебил священника бургомистр. – Накликаете… Не вступит. В соответствии с условиями договора. А потом, Губерт сам по уши в дерьме в деле с Серым. Так что не в его интересах болтать. Да и не знает он ничего.

Молчание. Тяжелый вздох, стук стакана о стол, скрип освобождающегося кресла.

– Хорошо, Иохим. Посмотрим, во что это выльется.

– Посмотрим.

Глухие, удаляющиеся шаги священника.

– Вы забыли трость, святой отец. На улице вечереет.

– Спасибо.

Шаги возвратились.

– Спокойной ночи, Иохим. Да хранит вас святой дух!

– И вам того же, отче.

Звук удаляющихся шагов. Шорох зажигаемой спички. Шумная затяжка сигаретой. 22.48. Конец записи. Больше «клоп» из ручки портфеля не отзывался.

Гюнтер откинулся на спинку кресла. «Кот в мешке» потяжелел. Добавились книги из библиотеки бургомистрата, некто Губерт из полиции, какой-то реализатор (вероятно, прибор) и Серый. Очевидно, кличка, и, судя по упоминанию рядом с ней полиции, кличка уголовника. Спрашивается. какой прибор может быть у уголовника?

Гюнтер вспомнил мнение бургомистра о судьбе детей и откинул с правой ноги полу халата. Несмотря на горячую ванну, нога по-прежнему была беломраморной, кожу покалывали холодные льдистые иголки. Он тщательно, сантиметр сантиметром ощупал ступню. Опухоль спала, и боли не чувствовалось. Нога, как нога. Но при мысли, что в «чудодейственной» мази могут оказаться столь чудовищные ингредиенты, ему стало не по себе.

Напоследок Гюнтер прокрутил запись своих вчерашних разговоров с пятого «клопа», которого носил в лацкане пиджака. С записью беседы с магистром Бурсианом вышла небольшая странность – записался только голос Гюнтера, все его реплики, ответы на вопросы магистра, а вот голоса магистра слышно не было. Почему-то именно с магистром аппаратура забарахлила. Поневоле могло повериться, что магистр напрямую связан с нечистой силой, если бы Гюнтеру не приходилось встречаться с узкополосными глушителями избирательного действия. Судя по фокусу магистра с собственной тенью, он вполне мог иметь такой глушитель.

Опустив в память компа некоторые из разговоров. Гюнтер рассоединил комп и приемник и спрятал их в сумку. Жаль, что в приемнике было только пять каналов. Не очень разумно он распорядился «клопами». Он взглянул на часы. Без двух одиннадцать. Несмотря на обработку записей компом, прослушивание тем не менее отняло порядочно времени. Он подошел к двери и повернул ключ. И как раз вовремя, потому что буквально минут через пять в дверь постучали.

– Войдите! – крикнул Гюнтер.

Вошла горничная, миловидная пожилая женщина.

– Доброе утро, гирр Шлей. Ваш кофе и газеты.

– Спасибо.

– У вас прибрать?

Гюнтер бросил взгляд на передвижной столик с остатками ужина.

– Не сейчас. Через полчаса я уйду.

– Ваш счет за вчерашний ужин.

Гюнтер взял листок и с трудом удержал на месте брови, полезшие было вверх. Линда действительно любила повеселиться. С каменным лицом он расплатился.

Горничная ушла. Гюнтер сел за журнальный столик, налил кофе и взялся за газеты. Ничего нового, тем более о Таунде, газеты не сообщали. Завал на автостраде все еще не растащили, даже точного числа жертв не было установлено. В голове Гюнтера невольно возникла странная параллель между вчерашним сожжением уборочной машины и видением повредившегося рассудком водителя клина голых ведьм на помелах над автострадой. Он раздраженно отбросил газеты. Ведьме на помеле, несомненно, было бы легче «стартовать» с третьего этажа (будь он у госпиталя святого Доминика), чем со второго. Так же, как и забрасывать нечистотами с высоты гостиницу «Старый Таунд».

Он допил кофе и принялся одеваться. Карманы пиджака оттопыривались оружием, он хотел было переложить его в сумку, но задержал в руках. Кажется, он начинал понимать, на что намекал бургомистр в «Охотничьем застолье», говоря, что своим личным оружием Гюнтер в Таунде может только ворон пугать. Он положил «кольт» на стол, а из «греты» вынул обойму. Догадка оказалась верной. Пули блестели полированным блеском белого металла, а у зажима гильзы на пулях стояло фабричное клеймо пробы чистого серебра. Гюнтер вынул патроны из барабана «кольта» и увидел ту же картину. Производство серебряных пуль, осиновых кольев и прочих аксессуаров борьбы с нечистой силой в стране, похоже, вышло из кустарных мастерских и было поставлено на поток.

Наперекор предупреждению бургомистра Гюнтер бросил «антибесовское» оружие в сумку и достал свой «магнум». Класть его в карман было бы по меньшей мере неумно – слишком он оттягивал карман и кособочил пиджак, – поэтому сделал петлю из запасного соединительного шнура компа и подвесил пистолет под мышку.

И тут он вспомнил о соседе. Неизвестно, с какой целью в Таунде оказался Моримерди, но оставлять сумку с аппаратурой в номере, как вчера, не стоило. Как там говорил отче Герх – береженого и бог бережет. Гюнтер отпустил ремень сумки подлиннее и перебросил ее через плечо. Затем зашел в ванную комнату, взял веточку из пучка, принесенного с места сожжения уборочной машины, а пучок бросил в мусорную корзину.

ГЛАВА СЕДЬМАЯ

Спустившись на первый этаж, Гюнтер не вышел в фойе, а свернул в левое крыло гостиницы и прошел до конца коридора. Он не ошибся. Служебные помещения находились здесь и занимали четыре последние комнаты. На трех дверях висели таблички, а на крайней, меньшей по размеру, обшарпанной и грязной не было ничего. Гюнтер толкнул дверь без таблички, и она, как он и предполагал, распахнулась. В каждой гостинице есть каморка, куда складывают ненужный хлам и редко требуемый инвентарь, и эта каморка никогда не запирается.

Прямо у входа громоздились друг на друге три сломанных полотера и два пылесоса с побитыми кожухами и разорванными шлангами. По внешнему виду полотеров и пылесосов трудно было предположить, что они вышли из строя вследствие эксплуатации – искореженные корпуса наводили на мысль о стихийном бедствии, как-будто бытовые машины извлекли из-под обвала при землетрясении или извержении вулкана. Далее, выставленные в ряд вдоль стены, стояли новенькие, блестящие лаком на ручках, половые щетки и швабры, посередине комнаты высились две пирамиды ни разу не использованных оцинкованных ведер, и здесь же на полу лежала стопка чистых джутовых мешков. А в самом дальнем углу у небольшого окна с запыленными стеклами в кучу были свалены метлы. Судя по контрасту между состоянием бытовых машин и их исторических предшественниц, в гостинице зрел контрреволюционный заговор в сфере уборки помещений.

Переступая через тряпки и ведра, Гюнтер подошел к окну, поставил на подоконник сумку и поднял метлу. В отличие от половых щеток и швабр метлой часто и добросовестно пользовались – прутья были основательно измочалены, ручка отполирована руками. И еще метла была необычно легкой. Казалось, подбрось ее, и она зависнет в воздухе.

Он легонько подбросил метлу на руке, и она действительно медленно, как пушинка, спланировала. Непроизвольный озноб пробежал по спине. Если верить в мистику, такая метла ночью притягиваясь лучами луны, или по какому-то там другому механизму черной магии, могла не только воспарить над землей, но и нести на себе седока.

Гюнтер достал из кармана вчерашнюю веточку и сравнил ее с прутьями метлы. Ветки были одного растения.

– Омела, – услышал он за спиной и резко обернулся.

В дверях, прислонившись к косяку и сложив на груди руки, стоял ночной портье. В своем неизменном черном, с иголочки костюме, белоснежной рубашке и галстуке. И Гюнтер мог поклясться, что, несмотря на отсутствие пятен и пыли на костюме, одежды после подметания улицы Петер не менял.

– Это омела, – повторил Петер. Он улыбался снисходительной улыбкой, глаза сквозь просветленную оптику очков смотрели с ехидцей. – Паразит такой. На деревьях растет. Лучшего для метлы не сыщешь.

Гюнтер отвел глаза в сторону. До сих пор он считал, что омелу называют ведьминой метлой только из-за внешнего сходства и ее ветви для подметания не годятся. Но вот поди же ты… Он аккуратно положил метлу на место и почувствовал, что руки у него дрожат. Разрозненные факты, наконец, выстроились в четкую логическую цепочку. Омерзительнейшую до неправдоподобия. Только не показать этому самодовольному юнцу всей своей ненависти. Не расплескать ее раньше времени…

С трудом сдерживая себя, Гюнтер повернулся и со сконфуженной улыбкой человека, застигнутого за неприглядным занятием, подошел к Петеру.

– Омела, говоришь? – переспросил он треснутым голосом.

Петер еще больше оскалился.

– Тогда, извини, – процедил Гюнтер, схватил Петера за лацканы пиджака и, подсев под портье, бросил его через себя на пол каморки.

Со страшным грохотом и звоном ведра разлетелись в стороны, с сухим треском посыпались швабры и щетки. Гюнтер прикрыл дверь и вставил в дверную ручку половую щетку. Петер неуверенно ползал по полу на четвереньках, наощупь разыскивая очки. Гюнтер шагнул к нему и, когда Петер накрыл очки ладонью, с силой наступил на руку каблуком. Стекла очков хрустнули.

Петер заскулил, Гюнтер убрал ногу, но, не дав портье рассмотреть окровавленную ладонь, пальцем приподнял его подбородок и нанес снизу страшный удар кулаком. Казалось, в этот удар он вложил всю свою ненависть и отвращение к ублюдкам, готовящим из младенцев бесовские снадобья.

Удар отбросил Петера спиной на метлы, и он так и остался на них лежать, судорожно втягивая разбитым ртом воздух и очумело щурясь на Гюнтера близорукими глазами.

– Так, значит, омела, – повторил Гюнтер, наклоняясь над портье. Его трясло от бешенства. Он взял Петера за галстук и подтянул его лицо к своему.

– Омела?!

– Т-т… т-та… – сквозь крошево зубов выдавил Петер. Он поперхнулся, закашлялся, и сгусток кровавой слюны, скользнув из рта по бороде, упал на белоснежную рубашку.

– Чьи это метлы? Чьи метлы, я спрашиваю?!

Петер невразумительно промычал и опять закашлялся.

– Чьи? Суккубы у тебя их тут на день оставляют?! А где твоя метла, суккуб Петер?

По лицу Петера промелькнуло недоумение.

– Ах, прости! Инкуб Петер! Тебе метлы иметь не положено! На метлах летают ведьмы, а не ведьмаки…

Лицо Петера посерело, он стал приходить в себя после удара. Сквозь пленку бессмысленности в глазах проявился страх.

– Кто делает эти метлы? У кого ты берешь книги?!

– Шне… – Шешу… – прошипел Петер разбитым ртом и замотал головой.

– Что?!

– Шне мшушу! – с надрывом провыл одними легкими Петер.

Гюнтер понял, что перестарался и сломал портье челюсть.

– Ах, ты не можешь! Не можешь сказать! За это тебя козел подмажет! А серебряную пулю в живот хочешь? Или осиновый кол в зад?

Лицо Петера словно покрылось изморозью. Гюнтер неторопливо извлек «магнум» и подбросил его на ладони. Глаза Петера не отрываясь следили за пистолетом.

– Ну?

– Шы шне шужнеше мшеня… – закрутил головой Петер.

– Еще как, – процедил Гюнтер. – Пристрелю, как шелудивого пса. За младенцев, я нафарширую твой живот серебром, как утку черносливом. Ну?!

Он снял предохранитель.

– Шнет! – затрясся Петер. – Шья тшетжей шне тшкал!

– А кто? Кто их украл?

– Шне шаю. – Петер затрясся в истерике. – Шешно шово, шне шаю! Похоже, он в самом деле не знал.

– А у кого ты берешь книги?

– Шу… Шли… мшайтшо!

– У кого?

– Шу…

Тело Петера вдруг резко изогнулось дугой.

– Шлинтша Майштшо!!! – выкрикнул он, раздирая легкие. Судорога перевернула его лицом вниз, его вырвало, и он затих.

Гюнтер поднял голову портье за волосы. Глаза Петера закатились, он был в глубоком обмороке.

«Шплинт Мастер, – подумал Гюнтер. – Или Шплинт Маэстро. Похоже на кличку, если правильно понял шипение портье. Хотя – очень странная кличка. Впрочем, книжная цепочка, скорее всего, никуда не ведет. Напрасно бургомистр и священник возлагают на нее такие большие надежды. Как выдал бы комп – девяностопроцентная вероятность того, что этот самый Шплинт Маэстро (или, как его там?) такая же «шестерка», как и инкуб Петер. Один – хранитель книг, другой – хранитель метл».

Положив голову портье на метлы так, чтобы он в беспамятстве не захлебнулся собственной кровью, Гюнтер взял сумку, вынул из ручки двери щетку и вышел из каморки.

На улице Гюнтер остановился в нерешительности. Идти в «Звезду Соломона» завтракать после стихийно происшедшего допроса не хотелось.

Чтобы снять возбуждение и привести мысли в порядок, он пошел по улице спокойным прогулочным шагом. Сам того не замечая, свернул на знакомую Стритштрассе и неожиданно для себя вышел к сожженной уборочной машине. От машины остался покореженный жаром металлический остов, стены ниши закоптились сажей до самой крыши, на пол-улицы разлилась лужа засохшей грязно-бурой пены, неприятно скрипящей под ногами. К удивлению Гюнтера зевак на месте происшествия не было, лишь у стены одиноким охранником стоял полицейский. Маленький, пухленький, похожий на вчерашнего, если бы не пунцовое лицо и не форменная, вместо мотоциклетной, каска с куцым серо-белым плюмажем.

Гюнтер подошел поближе, полицейский повернулся к нему, и они встретились взглядами.

«Бог ты мой!» – содрогнулся Гюнтер. Все-таки это был его знакомец. Но куда делся его «проникающий» взгляд! Моргая воспаленными веками, полицейский смотрел на Гюнтера тупо и невидяще. Видно досталось ему ночью крепко. Гюнтер скользнул взглядом по мундиру – чистый, отутюженный, пряжка и пуговицы, в том числе и верхняя, сияли.

«Слава богу, что живой», – подумал Гюнтер, но облегчения от этой мысли не получил.

– Добрый день, – поздоровался он. – Не подскажите, как пройти в библиотеку бургомистрата?

Полицейский молчал. Он не слышал и не видел Гюнтера.

– Вы что, соляной столб? – тронул его за рукав Гюнтер.

– Что?

Полицейский вздрогнул, но муть в его глазах только чуть просветлела.

– Я спрашиваю, где у вас находится библиотека?

Полицейский впал в меланхолическую задумчивость. Было видно, как его мысли пытаются тяжело провернуться.

– В ратуше, – как-то неуверенно махнул он рукой за спину Гюнтера и снова погрузился в прострацию, медленно, как курица, моргая воспаленными веками.

– Благодарю, – кивнул Гюнтер и, обойдя полицейского, пошел дальше по улице. Возвращаться на площадь не стал – к посещению библиотеки он пока не был готов.

Он шел по правой стороне улицы и смотрел под ноги. Брусчатка посреди мостовой была укатанной и полированной, здесь же, с краю, почему-то часто встречались выбоины и колдобины. Создавалось впечатление, что дома на улице выросли как грибы, и своим появлением из-под земли покорежили мостовую. Конечно, все объяснялось проще – когда-то, когда мостили улицу, вся она была такой же неровной, как и у обочины, но время, миллионы ног и колес отполировали ее середину и оставили практически в неприкосновенности обочину, так как здесь предпочитали не ходить, особенно в вечернее и ночное время. Ибо смельчак-прохожий рисковал попасть под груду мусора или струю помоев, низвергавшихся из окон. И когда «культурный слой» битых черепков и нечистот в конце-концов убрали с улиц, здесь опять же не ходили, но теперь уже просто по причине неудобства. А ведь он вчера ночью здесь бежал! Как только ноги не переломал…

Метров через двадцать Гюнтер увидел знакомую подворотню, при дневном свете оказавшуюся небольшой аркой, ведущей в глухой дворик-тупичок. Честно говоря, ночью подворотня показалась ему больше. Он присмотрелся и внутри арки под стеной заметил расколотый набалдашник трости. Все-таки он не ошибся.

Над аркой на кронштейне с завитушками висел чугунный газовый фонарь, а чуть сбоку от него на сером фоне стены блестел эмалью номерной знак: «Стритштрассе, 9».

«Стоп! – сказал себе Гюнтер. – А не зайти ли в гости к магистру? Приглашал, как-никак. Вряд ли визит к нему что-нибудь добавит, но все же…»

Он миновал одноэтажный магазинчик скобяных товаров некоего Фрица Бертгольда, стоявший чуть в глубине улицы, подошел к следующему, высокому, трехэтажному, жилому дому и в недоумении остановился. На фасаде дома висела табличка с пятнадцатым номером. Гюнтер оглянулся. У магазинчика скобяных товаров был одиннадцатый номер. На противоположной стороне улицы шли четные номера домов: восемь, десять, двенадцать, четырнадцать…

Растерянно озираясь по сторонам, Гюнтер почувствовал себя в глупейшем положении. Он подошел к крыльцу входной двери пятнадцатого дома и стал внимательно изучать список жильцов.

– Вы кого-нибудь ищете, сударь? – услышал он из маленького зарешеченного окошка рядом с дверью. В каморке консьержки сидела на стуле пожилая сухонькая женщина в жестко накрахмаленном чепце девятнадцатого века, со строго поджатыми губами и недоверчивым взглядом.

– Прошу прощения, фру, я ищу дом номер тринадцать.

Старушка вздрогнула и перекрестилась. Тень недоверия в ее глазах выросла до размеров непереубедимости.