Текст книги "Тени сна (сборник)"

Автор книги: Виталий Забирко

сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 33 страниц) [доступный отрывок для чтения: 14 страниц]

– Ну… – неопределенно протянул Гюнтер. Ему была не совсем понятна связь между молчанием горожан и самоубийством аптекаря.

– Так вот, о руке и внутренних органах. В средние века из частей тела повешенного еретика готовили разные бесовские снадобья. Теперь понятно?

– Вы хотите сказать…

– Именно. Еще кофе?

Гюнтер машинально кивнул. Его передернуло.

– Мерзко!

– Ну почему? Если вдуматься, то почти то же самое делают с трупами в морге. Различие состоит лишь в том, что для снадобий требуются части тела непременно с висящего трупа, только с еретика, и операция проводится не когда вздумается, а ровно в полночь.

– Еретика… – пробормотал Гюнтер. – Пожалуй, мы все в наше время годимся для такой роли.

– Да. Но Гонпалек особенно. Мы, так сказать невыявленные еретики. А аптекарь… Вы знаете, полгода назад нас, как говорят в городе, посетила божья благодать…

– Я слышал… Так это тот самый аптекарь, который снял с себя анафему покаянной молитвой?!

– Вот именно. Как видите, по всем канонам инквизиции он единственный в городе, кого церковь может с полном основанием назвать еретиком, пусть даже и раскаявшимся. Не зря же его нашли повешенным в желтом балахоне, разрисованном чертями, и в таком же шутовском колпаке.

– Вы полагаете, что это не самоубийство?

– А вы как полагаете?

– М-да… – Гюнтер затушил окурок и достал следующую сигарету. – А полиция?

– Официальную версию вы знаете. В полиции тоже служат люди. И у всех есть семьи… И никто не хочет последовать за аптекарем.

– Но это же абсурд! Полиция боится обыкновенной банды распоясавшихся юнцов! Что они – мафия, что ли?

Губы, то ли горбуна, то ли горбуньи, изобразили горькую усмешку.

– А вы когда-нибудь видели настоящую ведьму, голую, летящую по воздуху верхом на метле? У нас, может, и сподобитесь. Тем более, завтра полнолуние… И, поверьте, к мистике в Таунде относятся очень серьезно. Чересчур она материальна. Что же касается банд юнцов, то, если бы вы служили в полиции, знали бы, что подобные банды всего лишь накипь. Кто-то действительно летает на метлах, наводя ужас на весь город, крадет некрещенных младенцев, напускает порчу, причем, весьма материальную, а молодежь им подражает. Играет в ведьм и колдунов, жестоко играет. Но их игры – лишь пена. Варево варится другими.

«Стоп! – сказал себе Гюнтер. – Вот мы и вышли на младенцев…»

– Вы служили в полиции? – быстро спросил он.

– C моими-то недостатками? – беззлобно рассмеялся бесполый горбун. – Для того, чтобы знать, кому и чему подражает молодежь, достаточно иметь трезвую голову, умение анализировать и кипу газет под рукой.

– Вы, я вижу, реалистически смотрите на мир, – проговорил Гюнтер. – Но одновременно почему-то напускаете мистического туману. Не могу представить, что вы сами верите в некротические бредни.

Остренькие плечики неопределенно дернулись.

– Я не заставляю вас верить. Поживете в Таунде, сами увидите.

Гюнтер покивал, соглашаясь, и осторожно спросил:

– Мне почему-то кажется, что нервное расстройство вашей племянницы как-то связано с бесовскими играми молодежи…

– Ее окунули в самое варево. – Лицо горбуна помрачнело. – Она служила сиделкой в госпитале святого Доменика, и во время ее дежурства похитили трех младенцев. Прямо у нее на глазах.

Гюнтер сочувствующе склонил голову.

– Да, я слышал… Говорят даже, что один ребенок самого бургомистра…

Редкие брови горбуна взметнулись вверх. Послышался кашляющий звук, похожий на кудахтанье.

– Ах уж эти сплетни о баронессе! По секрету скажу, Марта, ну, моя племянница, рассказывала, что доктор Бурхе лет пять назад негласно обследовался в госпитале на предмет бездетности. Результат оказался для него безнадежным.

– Вот что значит сплетни! – хмыкнул Гюнтер. – Мне кажется, что в том мистическом тумане, который вы пытались здесь напустить, такая же доля истины. Вот, например, ваша племянница – она видела похитителей? Реальных, не мистических ведьм на помелах?

– Боюсь, что как раз здесь вы и ошибаетесь. Сцена похищения, а, может быть, сам вид похитителей оказали на Марту столь сильное воздействие, что она три дня находилась в каталептическом состоянии. Сейчас ходит как сомнамбула, напичканная транквилизаторами, а стоит спросить о похищении, впадает в истерику. Психика у нее нарушена основательно. И еще. Никогда не верила в бога, но после происшествия буквально пропадает в церкви и молится просто неистово…

Гюнтер сочувствующе покивал и понял, что ему пора ретироваться. Во всяком случае большего он из горбуна вытащить не сможет. Разве что уточнит его пол.

– Извините, – сказал он. – Я, кажется, разбередил вам душу неприятными воспоминаниями. Благодарю за кофе. Сколько я должен?

– Не за что извиняться. А кофе будем считать моим угощением. Мне было приятно, что хоть в этот вечер кто-то разделил мое одиночество.

– В таком случае, благодарю за угощение. Всего вам хорошего.

– И вам всего хорошего, – услышал он вслед. – Будьте осторожны на улице. В Таунде вечер.

ГЛАВА ПЯТАЯ

Пока Гюнтер сидел в кондитерской, смерклось окончательно. Глубокий вечер медленно переходил в ночь, но как-то непривычно, не по-городскому – при полном отсутствии пешеходов, автомашин, сияния люминесцентных реклам и вывесок, музыки из открытых дверей ночных клубов и ресторанов. Правда некоторые витрины все-таки светились, но блекло, через плотные шторы, да кое-где из окон сквозь ставни прорезались полоски света. Живя в соответствии с патриархальным укладом, город засыпал рано, с заходом солнца. И без того узкие улицы, казалось, сдвинулись черными стенами, почти срослись крышами, в прорезь между которыми проглядывало необычное для города ярко-звездное небо.

Наконец-то дело начинало прорисовываться. Конечно, рассуждения «горбатого оно» о пене и вареве – чушь обывательская. Молодежная банда может запугать нескольких владельцев магазинов, кафе, – пусть даже целый квартал. Но чтобы весь город? Да еще так, чтобы полиция боялась расследовать дело о похищении младенцев? При воспоминании о детях у Гюнтера неприятно засосало под ложечкой. Проведение параллели с «самоубийством» аптекаря вызывало омерзительнейшие ассоциации. Как сказал горбун: «похищение некрещенных детей?» Если так, а, похоже, что это действительно так, то далеко ребята зашли в своих неомистических игрищах.

Гюнтер остановился у одного из домов и при свете зажигалки разглядел название улицы. Стритштрассе, 15. Несмотря на темноту, шел он верно. Еще два поворота, затем ресторанчик «Звезда Соломона», а дальше площадь и гостиница. Вспомнил, что в соседнем доме живет магистр Бурсиан, и у него мелькнула мысль воспользоваться приглашением и зайти к старику. Но тут-же одернул себя. Чересчур он вымотался для вечерней беседы, и, кроме того, если верить горбуну, то поздним вечером его никто на порог не пустит.

«Бог с ним, с магистром, – подумал он и снова вернулся к размышлению о деле. – С младенцами кое-что выяснили. Похоже, о похищении в городе знают все, и чьих рук это дело – тоже. Пусть не конкретно, но знают. И доктор Иохим-Франц Бурхе, он же бургомистр, он же охотник, он же работодатель. Он же отец одного из похищенных младенцев, которого от него быть не могло. Тогда, спрашивается, зачем ему это нужно? Для поддержания паблисити бургомистра и установления мира и спокойствия в городе? Не слишком ли все просто и… накладно для бургомистра? Или он платит не из своего кармана, а из и без того оскудевшего бюджета бургомистрата?»

Попадись ему это дело с год назад, он бы только обрадовался такому повороту. Когда известны столь конкретные причины похищения (Гюнтер поежился), найти преступников – дело чистой техники. И не ежился бы он сейчас, и спала бы его совесть, как спала она, когда он предавал чужую любовь в деле с сыном газетного магната.

Тишина улицы действовала подавляюще, заставляла поневоле настораживаться, и поэтому голоса Гюнтер услышал издалека. Вначале приглушенные, по мере приближения они становились все четче. Он замедлил шаг.

Говорили женщины, судя по звонким голосам, молодые. Говорили открыто, не таясь, что несколько удивило Гюнтера. Похоже, одна из них командовала, а остальные, изредка откликаясь, выполняли какую-то работу. Доносились звуки неясной возни, звяканье, что-то лилось.

Гюнтер осторожно приблизился.

– Эй, суккуба! Кто там наверху?

– Суккуба Ивета!

– Радиатор больше поливай, радиатор! А ты, суккуба, подай ей еще канистру. А где суккуба Мерта? Опять ее нет!

– Мерта разбирается с одной праведницей…

– Сколько раз повторять, что не Мерта, а суккуба Мерта!

Гюнтер остановился метрах в пятнадцати и стал пялить глаза в темноту, пытаясь что-нибудь рассмотреть. Но зрение оказалось бесполезным. Гораздо больше говорили слух и обоняние: в темноте булькало, лилось и сильно пахло бензином.

– Еще есть? – донеслось из темноты.

– Последняя.

– Заканчиваем. Канистры бросайте на сиденье.

Послышался глухой стук сбрасываемых в кучу пустых пластиковых канистр. Журчание прекратилось.

– Все?

Слышалось только непрерывное быстрое капанье.

– Все.

– Суккубы Мерты так и нет? Начнем без нее.

Несколько мгновений длилось молчание, затем измененный женский голос жутковато протяжно провыл:

– Именем Сатаны!

– И вящей темной силой его! – подхватил глухой хор женских голосов.

И тут же полыхнул огромный огненный шар, больно резанув по глазам. Гюнтер поспешно отступил в тень.

В нише между домами пятиметровой высоты кострищем пылала уборочная машина. Чуть в стороне полукругом к огню стояло с десяток обнаженных женщин с какими-то длинными палками в руках.

«Вот это да!» – изумился Гюнтер, отступая дальше в тень за угол дома.

Но рассмотреть женщин подробнее ему не удалось. Сзади послышалось торопливое шарканье. Он резко повернулся, и тут-же получил по лицу жесткий удар пучком сухих веток. Схватившись за щеку, отпрыгнул к стене, вжался в нее спиной и принял защитную стойку. Но повторного нападения не последовало. Ударивший настолько быстро проскочил вперед, к пылающей уборочной машине, что Гюнтер успел заметить только тень.

Суккуба Мерта? – послышалось от огня. – Опять опоздала? С праведницей никак совладать не можешь? Придется тебя к козлу направить…

– Там кто-то есть! – вместо оправданий услышал Гюнтер. – Я его зацепила!

«Это обо мне», – понял он и, отпрянув от стены, побежал по улице прочь. Попасться в руки сонму эксгибиционисток ему не улыбалось.

Он бежал, стараясь ступать по булыжнику как можно тише. Хорошо, что подошвы туфель каучуковые, а огонь, горевший в нише между домами, не освещал спину. Как назло, совсем некстати разболелась нога, и тут Гюнтер вспомнил, что ближайший переулок находится метров за пятьсот. Тогда он, рискуя переломать себе ноги о ступеньки крылец подъездов, побежал вдоль домов, отталкиваясь от стен правой рукой, а левой держась за саднящую щеку.

Ему повезло. Метров через тридцать рука ткнулась в пустоту и он, не раздумывая, нырнул в подворотню. Хотел сразу же за углом вжаться в стену но неожиданно наткнулся на кого-то, тоже прячущегося здесь, плотного и маленького. Человек сдавленно икнул, Гюнтер сильнее придавил его к стене и зажал рот ладонью, ощутив под рукой жесткие топорщащиеся усы. Другая рука чисто профессионально пошла вниз, делая отсечку, попала по руке сопротивляющегося, и о мостовую тяжело ударился пистолет. Человек судорожно всхлипнул, но не затих и принялся тыкать Гюнтеру в живот чем-то колющим. Тогда Гюнтер ударил его коленкой в пах и снова провел отсечку. Под ребром ладони хрустнула палка. Одновременно с этим Гюнтер сильно оттолкнул от себя голову человека, пытаясь ударить его затылком о стену. Глухо звякнуло – похоже, на человеке была каска. Защищающийся мгновенно воспользовался неудачей Гюнтера – чуть ослабевшей хваткой за рот – и попытался укусить. Гюнтер отдернул руку, хотел схватить толстяка за ворот, чтобы провести удушающий прием, но пальцы заскользили по плотной жесткой материи. Коротышка, очевидно собрав последние силы, боднул Гюнтера каской. В нагрудном кармане хрустнули очки, и Гюнтер, оторвав от ворота защищающегося пуговицу, отлетел к противоположной стене. Фотоаппарат мотнулся на плече и сочно врезался в каменную кладку.

Человек заметался в подворотне, не найдя другого выхода выскочил на улицу… И угодил в самую гущу погони.

– Вот он! – послышался ликующий женский крик, и неясные тени заметались по улице. Затем донесся глухой стук падающего тела и шорохи возни на мостовой.

– Попался поросеночек! Упитанный ты наш!

В ответ раздался ужасный, леденящий душу вой. Гюнтер оцепенел, по коже пробежали мурашки.

– Что воешь, поросеночек? Глупый! Берите его, суккубы!

Похоже, его подхватили и поволокли по мостовой. Вой быстро удалялся, будто пойманного человека везли на машине. При этом слышалось быстрое ритмичное шарканье, словно на колеса автомашины нацепили щетки, подобно тому, как зимой надевают цепи.

Вой давно стих, а Гюнтер все никак не мог выйти из оцепенения. Чисто машинально сунул в карман зажатую в кулаке пуговицу и, не рискуя включать зажигалку, пошарил по мостовой. Найдя чужой пистолет и подобрав обломки палки, он переждал немного и только тогда осторожно вышел на улицу.

Тишина. Будто ничего не случилось. Ни одно окно, ни одна дверь не приоткрылись. Улица словно вымерла. Черные дома стояли мрачным ущельем. Только из ниши между домами, бросая на стены блики, вырывались дымные языки пламени.

Нетвердой походкой, со все еще звенящим в голове леденящим воем, Гюнтер опасливо приблизился к огню. Возле горевшей машины никого не было. Гудело пламя, трещала, сворачиваясь, оранжевая краска, со взрывом, разметывая искры, лопнули вначале одна, а затем другая покрышки.

Гюнтер поднял руки к лицу, чтобы вытереть пот, и увидел, что они заняты. Он сунул пистолет в карман, а обломки палки внимательно рассмотрел. Модная в Таунде трость. Осиновая. Кол. Он швырнул обломки в огонь.

В горящей машине что-то со звоном щелкнуло, и из образовавшейся трещины в баке с мыльным раствором засипела тоненькая струйка пара.

«Пора уходить», – понял он. Повернулся и ощутил, как под ногами хрустят сухие ветки. Тупо посмотрел на мостовую – разбросанных веток было много, – потрогал щеку. Затем нагнулся и подобрал несколько штук.

Шипение струи пара за спиной перешло в угрожающий свист, и Гюнтер заспешил прочь. Только когда раздался оглушительный взрыв, он остановился и оглянулся. В отсвете огня на мостовую выплеснулась волна пены, сквозь нее выскочило пару языков пламени, и все погасло. Остался только звук: шипение, потрескивание, да щелчковый звон остывающего металла.

До гостиницы он добрался без приключений. У входа немного задержался: как мог почистил костюм, снова потрогал саднящую щеку, посмотрел на башенные часы. В ярком свете практически полной луны часы показывали далеко за полночь. Он сверил время с ручными часами и вспомнил, что на этом меридиане в летнее время смеркается около одиннадцати.

Ночным портье оказался тот же приветливый парень в очках.

– Добрый вечер, – поздоровался Гюнтер, стараясь держаться к нему правой стороной лица.

– Добрый… – с некоторым сомнением протянул парень, внимательно рассматривая Гюнтера. Он заложил страницу своего фолианта закладкой и аккуратно закрыл его. Как в полицейском участке закрывают перед подследственным досье, чтобы он не смог ничего прочитать. Затем подал ключ.

– Простите, как вас зовут? – спросил Гюнтер.

– Петер.

– Будьте любезны, Петер, передайте горничной, чтобы с утра меня не беспокоила. Кофе пусть подаст после одиннадцати. И обязательно газеты.

– Хорошо, гирр Шлей. Спокойной ночи.

– А вам спокойного дежурства.

Оставив на конторке мелочь, Гюнтер поднялся на второй этаж. В конце коридора кто-то запирал дверь, а затем из коридорчика, соседнего с номером Гюнтера, появилась фигура высокого поджарого мужчины и направилась навстречу.

«Еще кто-то хочет совершить ночную прогулку, – подумал он. В голове почему-то возникли глупо-садистские ассоциации. – Интересно, если он попадет в лапы к суккубам будет ли столь же страшно выть, как коротышка?»

Они поравнялись. У мужчины было волевое замкнутое лицо, под пиджаком ощущались тугие, без грамма жира сплетения мышц.

«Нет, не будет, – решил Гюнтер. – Материться будет. Если только всем кости не перемелет…»

У своей двери он остановился и посмотрел вслед соседу. Мужчина свернул на лестницу и, судя по звуку шагов, стал спускаться.

«Где-то я видел его лицо, – неожиданно подумал Гюнтер. Он напряг память. – Лицо немного моложе… Давно, значит, встречались… Кажется, что-то связанное со старыми политическими лидерами левых европейских партий… фотографиями в газетах… То ли Арисменди, то ли…»

Он вспомнил, и неприятный холодок зашевелился в груди.

«Моримерди! Ничего общего с политическими деятелями, кроме созвучия фамилии, и, тем более, с газетными фотографиями. Если у политических деятелей карьера начинается фотографиями на газетных полосах, то у таких, как Моримерди, – заканчивается. Военная контрразведка. Лет двенадцать назад было одно дело у политической полиции с военной контрразведкой. Тогда Моримерди проводил совместное совещание. Вряд ли он, конечно, помнит рядового инспектора политической полиции, тем более, что Гюнтер на совещании не выступал. Хотя, чем черт не шутит! Да, но что нужно здесь военной контрразведке?!»

Гюнтер задумчиво стоял у двери, подбрасывая в руке ключ. И тут заметил, что из-под нее просачивается полоска мигающего, мертвенного света.

«Господи, – подумал он, – не хватало мне самому удариться в некроманию!»

Он прислушался и сквозь толстую, наверное, дубовую, прошлого века, дверь с трудом расслышал, что в номере какой-то мужчина что-то истерически выкрикивает.

«Будет интересно, если голые девки-ведьмы приволокли коротышку именно в мой номер и устроили здесь шабаш», – мрачно подумал он и осторожно потянул за ручку. Дверь оказалась не запертой и легко приоткрылась.

В номере на стене во всю мощь работал телевизор. Пастор новореформистской церкви в Брюкленде преподобный отче Пампл, затмивший своими проповедями массу телезвезд, отправлял службу на стотысячном стадионе «Уикли».

– Грядет! – исходил пеной воинствующий пастор. Он сорвал с себя мирской пиджак и безжалостно топтал его. В белой рубашке, галстуке бабочкой и с микрофоном в руке пастор был похож на конферансье.

– Сатана грядет! – вещал он громоподобным гласом гигаваттных динамиков. – На погибель нам и детям нашим! В обличье бледном… и со звездой красной!..

Стадион ревел.

Гюнтер вошел в номер и закрыл дверь. Затем обошел вокруг королевской кровати. Здесь, не видимый от дверей, стоял столик на колесиках, уставленный бутылками и закусками, а на кровати, поджав под себя ноги, сидела смазливая брюнетка в пышном, напоминающем ком пены из огнетушителя, платье. С неуемным восторгом, словно наблюдая финальный матч по кетчу, она смотрела на экран.

– Я, случайно, не ошибся номером? – спросил Гюнтер.

Брюнетка, наконец, заметила хозяина.

– Ну, вот, – сказала она голосом горничной и надула губы. – Приглашает поужинать, а сам бродит где-то!

Гюнтер налил себе четверть стакана, выпил. Кажется, что-то французское, ударившее в нос парфюмерным букетом.

«Девочка не прочь погулять за чужой счет», – вяло подумал он.

– Я сейчас, – буркнул Гюнтер и прошел в ванную комнату.

В зеркале он внимательно осмотрел лицо. Вся левая половина, не только щека, но и лоб, затекла багровыми рубцами. К счастью, царапин не было. Если после душа сделать массаж с лосьоном, то к утру должно пройти.

Положил букет сухих веток на край умывальника и снял с плеча фотоаппарат. В футляре что-то жалобно звякнуло.

«За ваш счет, доктор Бурхе», – мрачно констатировал он опуская фотоаппарат в мусорную корзину, даже не открыв футляра. Туда же и за тот же счет последовали и раздавленные солнцезащитные очки. Затем он стал выгребать из карманов и отправлять в корзину все сегодняшние покупки.

Боевой трофей оказался армейским «кольтом». Гюнтер переложил его в освободившийся карман, а со дна извлек пуговицу. Блестящую, просто сияющую, форменную пуговицу с полицейского мундира. Он вспомнил усы под своей ладонью, закрывающей рот коротышки в подворотне, каску и искренне пожалел служаку полицейского с «проникающим» взглядом. Пуговица полетела в унитаз. Незачем прислуге ее видеть. Затем он вспомнил о соседе, за ремешок извлек из мусорной корзины фотоаппарат, открыл его и засветил пленку.

ГЛАВА ШЕСТАЯ

Пещера напоминала нору, старую и заброшенную. В сером мраке угадывались рыхлые земляные стены, с низкого, в рост человека, свода пучками сочащихся влагой мочал свешивались корни с комьями земли. Под ногами чавкало, а из глубины норы доносились четкое ритмичное шарканье. Шурх-шурх, шурх-шурх. Сухой звук в пропитанной сыростью норе казался нереальным.

Осторожно отводя от лица свисающие корни, Гюнтер пробирался на звук. Сверху с шорохом сыпались комки рыхлой мокрой земли, застревали в волосах, попадали за шиворот. Гюнтер шел и шел, а звук не приближался. Далеко спереди появился желтый лучик света, он мигал, иногда надолго исчезал, но рос, разгорался, пока не превратился в пламя свечи. Гюнтер остановился. Учащенно забилось сердце. Поперек норы стояла большая трехсотведерная бочка, наполовину вкопанная в землю, на ней горела оплывающая воском свеча, а за бочкой, охватив ее руками, сидел огромный, красный в отблеске света, мрачный человек и, наклонившись вперед, не отрываясь, смотрел на свечу. Был он тучен, волосат и безобразен. Руки и грудь настолько сильно заросли густой седой шерстью, что трудно было различить где его собственная, а где шерсть безрукавки из овечьей шкуры. Гладко выбритое лицо имело мало общего с человеческим: нос-свиным рылом, рот-пастью, с торчащими сомкнутыми клыками.

Гюнтер застыл на месте, боясь пошевелиться. Казалось, сделай он движение, его заметят, и произойдет нечто страшное.

Откуда-то со стороны, словно голос диктора за кадром, донеслось: – «Это был вурдалак. – Почему-то голос говорил в прошедшем времени. – Звали его Аристарх Васильевич, но сырое мясо он тоже ел и свернувшейся кровью не брезговал…»

Страх толчком крови перешел в необузданный ужас, хотелось дико закричать и бежать без оглядки, но Гюнтер оцепенел и не мог пошевелиться. Гулко стучало сердце, шорох падающих капель превратился в шум сильного дождя, и все тем же метрономом звучало непонятное сухое шарканье. И тут он заметил рядом с бочкой рыжую то ли собаку то ли лисицу со свалявшейся шерстью. Она сидела на земле остервенело грызла полусгнившую лопаточную кость и затравленно косилась на Гюнтера. Хвост ее шаркал по бочке и раздавалось: шурх-шурх, шурх-шурх…

Свеча оплыла, остался один огарок, и огонек замигал.

– Ну, вот и все… – утробным голосом удовлетворенно протянул вурдалак и стал медленно подниматься. Казалось ног у него нет, а из-за бочки, подобно опаре, вырастает только чудовищно огромное необъятное туловище. Когда голова вурдалака достигла свода пещеры, он перестал расти. Взгляд наконец, оторвался от свечи, пополз по бочке, затем по земле, достиг ног Гюнтера и начал подниматься вверх. Гюнтер почувствовал, как его тело постепенно каменеет под взглядом вурдалака. Окаменение поднималось все выше, вот уже достигло горла, перехватило дыхание… Сейчас они встретятся взглядами… И тут свеча погасла.

Превозмогая окаменение, Гюнтер рванулся в сторону и очнулся от кошмарного сна, сидя на кровати.

Уже рассвело, в открытое окно вливался свежий утренний воздух. Все еще не придя в себя и не совсем понимая, где находится, Гюнтер огляделся. Рядом с кроватью стоял передвижной столик с остатками ужина, а на одном из кресел опавшей пеной лежало надувное платье горничной. Самой горничной («Черт, – подумал он, – даже имя не спросил…») в номере не было, но из ванной доносился шум душа. Как шум дождя. А из открытого окна слышалось то самое «шурх-шурх…»

Он облегченно откинулся на подушку. Давненько не видел снов. А уж кошмаров, наверное, с детства. Верный привычке все подвергать анализу, он принялся разбирать кошмар. Несомненно, между сном и вчерашним днем прослеживались явные ассоциативные связи. Темнота, вурдалак – это ночной Таунд и шабаш суккуб. Даже то, что вурдалак русский, объяснялось вчерашней мессой пастора Пампла на стадионе «Уикли». Другое дело, откуда голос за кадром и имя?.. Он вспомнил. Недавно по телесети прошел сериал американского боевика, в котором контингент американской космической станции ядерного базирования спасает в открытом космосе двух терпящих бедствие русских астронавтов. Конечно, оба они оказываются кадровыми кагебистами, проникшими на станцию с целью запустить ракеты на Штаты и начать ядерную войну. И звали их Аристарх Натальевич и Вольдемарис Васильевич… Чушь. А вот откуда собака? Кот, что ли? Единственная ассоциация была с цветом шерсти – слишком он похож на выцветшие чернила визитки магистра Бурсиана.

– Шурх-шурх, шурх-шурх… – доносилось из открытого окна, и Гюнтер вспомнил вчерашнее шарканье по мостовой Стритштрассе.

Он спустил с кровати ноги, хотел встать, но тут же, охнув, снова сел. Лодыжка правой ноги распухла, по коже пошли сизые разводы.

«Добегался», – подумал он, но все же встал и, стараясь сильно не наступать на ногу, проковылял к окну. На площади человек в фартуке поверх черного выходного костюма подметал мостовую куцей метлой.

«Вот, значит, что за палки я видел вчера у суккуб», – понял Гюнтер.

Человек повернулся, и он узнал Петера, ночного портье. Петер улыбался и работал с удовольствием. Можно было подумать, что роль дворника ему нравится и что его костюм предназначен именно для таких целей.

Гюнтер отошел от окна. Взгляд, скользнув по платью горничной, перескочил на журнальный столик. На столике среди разбросанных в беспорядке газет лежала дамская сумочка. Она чем-то напоминала обложку фолианта портье – добротная темная кожа, застежка с пряжками, золотое тиснение букв, – и только длинный ремешок выдавал ее истинное предназначение.

Гюнтер подошел поближе и прочитал: «Ганс Христиан Андерсен». Сумочка все же оказалась книгой. Только зачем такой длинный ремешок – через плечо носить, что ли? Вспомнив магистра Бурсиана, Гюнтер с улыбкой расстегнул пряжки и открыл книгу. Наугад, где-то посередине.

«Кухня ломилась от припасов, – прочитал он, – жарили на вертелах лягушек, начиняли детскими пальчиками колбасу из ужей, готовили салаты из поганок, моченых мышиных мордочек и цикуты. Пиво привезли от болотницы, из ее пивоварни, а игристое вино из селитры доставали прямо из кладбищенских склепов. Все готовили по лучшим рецептам, а на десерт собирались подать ржавые гвозди и битые церковные стекла».

Гюнтер с недоумением захлопнул книгу и принялся застегивать пряжки. Вот уж никогда бы не подумал, что Великий Сказочник писал такое. И тут он заметил, что надпись на обложке серебряная, а не золотая, как ему показалось вначале. Гюнтер убрал руку и прочитал: «Malleus Maleficarum». Он перевернул книгу. На другой стороне обложки никаких надписей не было.

– Что за чертовщина?! – тихо выругался он и снова стал расстегивать пряжки. Но раскрыть книгу не успел. От кровати послышалось грозное шипение, и Гюнтер застыл на месте.

На полу сидел черный с металлическим ошейником кот из мотеля «Охотничье застолье». Пасть его была ощерена, глаза горели недобрым огнем, тело напряглось, готовясь к прыжку.

«Пистолет… Где пиджак?!» – лихорадочно пронеслось в голове. Гюнтер еще не успел подумать, что спасительного мелового круга здесь нет, как кот прыгнул.

Он швырнул навстречу коту книгу и бросился к шкафу, куда ночью повесил пиджак. Но шкафа не достиг. правая нога подвернулась, острая боль пронзила ступню, и он упал. Боль была адской, однако чувство контроля над собой Гюнтер не потерял. Он перекатился на спину, подобрался, готовясь встретить новый прыжок кота.

Но кот и не думал нападать. Он схватил зубами книгу за ремешок и неспешно затрусил к окну. В сторону Гюнтера кот не смотрел. Вспрыгнул на подоконник – при этом книга встрепенулась страницами, как пойманная птица – и ступил на карниз.

Превозмогая боль, Гюнтер подхватился на ноги, распахнул шкаф и, сорвав с вешалки пиджак, бросился к окну. Кот уже прошел по карнизу до угла дома и теперь сидел там, гордо зажав в зубах добычу. Из-под мышки у него торчал невесть откуда взявшийся зонтик.

Гюнтер лихорадочно зашарил по карманам пиджака, схватил за рукоять полицейский «кольт», но извлечь его не смог. «Кольт» запутался в подкладке и никак не пролезал в прорезь кармана.

– Что здесь происходит? – раздался за спиной женский голос. – Что за грохот?

Гюнтер резко повернулся. В дверях ванной стояла голая мокрая горничная. Ее поза, обнаженное тело настолько ярко ассоциировались с ночными суккубами, что Гюнтер растерялся.

– Да вот… – пробормотал он, комкая в руках пиджак. Упал… Нога у меня…

Он швырнул пиджак в свободное кресло.

Горничная проводила пиджак недоверчивым взглядом, затем подошла к окну и выглянула на площадь, перевесившись через подоконник.

– Петер подметает! – хихикнула она. – Привет, Петер!

Она замахала рукой.

Гюнтер схватил ее за плечи и оттащил от окна.

– Ты бы еще на площадь голой выбежала!..

– А что такого? – снова хихикнула горничная и спросила: – Так что у тебя с ногой?

Гюнтер показал. Она посмотрела на ногу, покачала головой, поцокала языком.

– Где тебя так угораздило? Обожди немного, я сейчас.

Она подхватила платье и скрылась в ванной комнате.

И не успела дверь за ней закрыться, как Гюнтер снова выглянул в окно. Кота на карнизе уже не было. Единственное, что он успел заметить, так это раскрытый белый, красными цветочками, зонтик, наполовину торчащий из-за угла гостиницы почти у самой мостовой. Зонтик захлопнулся и исчез за углом. Гюнтер ошарашенно обвел взглядом площадь. Петер, встретив его взгляд, перестал подметать, улыбнулся, подмигнул, и Гюнтер непроизвольно отпрянул от окна.

В голове царил полный сумбур. Коты, суккубы, метлы, горничные-двойняшки, осиновые колы, еретики, младенцы, вурдалаки… В памяти всплыл силуэт горничной в проеме двери ванной комнаты, и Гюнтер запоздало поежился.

Он еще раз внимательно прошелся взглядом по комнате. Под журнальным столиком стояли босоножки и еще одна, теперь уже настоящая, дамская сумочка. Не раздумывая (горничная в любой момент могла войти), он выдернул из-за лацкана пиджака иглу-микрофон и хотел воткнуть ее в подошву босоножки. Но, подняв босоножку, даже не стал пытаться. Босоножка была как гиря, подошва из цельного куска дерева – очередной стон моды, докатившийся то ли из средневековой Японии, то ли из застывшего во времени Тибета. Гюнтер поставил босоножку на место и воткнул иглу под монограмму на сумочке. Конечно, сумочка бывает с хозяйкой реже, чем босоножки, но выбирать не приходилось. Тем более, что он вообще не был уверен, стоит ли это делать. Так, для проформы.