Текст книги "Иван Грозный и Девлет-Гирей"

Автор книги: Виталий Пенской

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 20 страниц) [доступный отрывок для чтения: 9 страниц]

Так или иначе, но Девлет-Гирей сделал хороший ход. Он показал Сигизмунду, что намерен и далее придерживаться достигнутых ранее договоренностей о совместных действиях против «московского» (правда, при условии внесения предоплаты – не случайно русский летописец, рассказывая о набеге 1562 г., подчеркнул, что «царя крымского поднял на царевы и великого князя украйны Жигимондь-Августа король Полский, и казну великую для того король ко царю прислал»)^{210}. Заодно хан продемонстрировал Ивану, что у него есть еще порох в пороховницах и что он может, улучив момент, больно ухватить московского медведя за гачи. Теперь слово было за Иваном, и он не замедлил его произнести.

В ноябре 1562 г. из Москвы в Ярославль был отправлен дьяк Б. Щекин с наказом подготовить к отъезду в Крым ханского гонца Джан-Мухаммеда «с товарыщи семи человек», причем летописец особо отмечал, что «были они задержаны с крымским послом с Ян-Болдуем в Ярославле лет до семи и до осми для царевы Девлет-Киреевы неправды». 26 ноября татарин и его товарищи были доставлены в Москву и предстали перед Иваном, который передал Джан-Мухаммеду грамоты Девлет-Гирею и «князю» Сулешу. Обращаясь к «царю», русский государь, по сообщению летописца, писал: «Похочет царь со царем и великим князем дружбы и братства, как де царя и великого князя князь великий Иван Васильевич все Русии был з дедом его с Минли-Гиреем царем в дружбе и в братстве, и царь бы прислал к послу своему Ян-Болдую (который сидел с 1558 г. в Ярославле, задержанный по приказу Ивана. – П.В.) свой полной наказ, или бы прислал своих иных послов, как ему на том дружба утвердити». Выразив сожалению о сохраняющейся «недружбе» и о набеге татар на Мценск, Иван тем не менее предложил крымскому хану разменяться послами, что должно было послужить началом переговоров о заключении мира между двумя государствами. 3 декабря татарин покинул Москву и отправился в Крым^{211}.

Джан-Мухаммед, добираясь в Москву и отъезжая из нее, без сомнения, мог наблюдать за тем, как по дорогам к Москве и на запад от нее шли отряды воинских людей, тянулись обозы с провиантом, фуражом и всяким военным снаряжением. Скрыть военные приготовления Ивана было трудно, да и вряд ли царь стремился к этому – нужно было поразить «крымского» их размахом, создать у него впечатление колоссальной военной мощи Русского государства и безнадежности борьбы с ним. Эти масштабные военные приготовления были частью плана русского царя по овладению Полоцком – важным в политическом, экономическом и стратегическом отношениях городом Великого княжества Литовского. История о «Взятьи Полоцком Литовской земли» заслуживает отдельного и большого рассказа, а пока отметим лишь, что, если не считать похода на Казань в 1552 г., это было самое масштабное военное предприятие Ивана Грозного, настоящий «крестовый поход». Застигнутый врасплох, Сигизмунд II не сумел оказать полочанам никакой поддержки, и 18 февраля 1563 г. Иван вступил в город, одержав блестящую победу.

После возвращения в Москву из победоносного похода 29 апреля русский царь отправил в Крым «Офонасия Федоровича Нагово с сеунчом полотцским, а послал ко царю и х колге Магмет-Кирею с Офонасием полотцские поминки, жеребцы литовские в седлех литовских, и ошенки и узды, у всего наряд серебреной; да полотцково же полону послал королевских дворян ляхов Савастиана да Якуба». Цель этой посылки была абсолютно прозрачна. Хан должен был убедиться, что у Ивана слова не расходятся с делом, и то, что рассказывал Джан-Мухаммед – чистая правда, полоцкие же «поминки» – яркое тому свидетельство. Конечно, плохо, что долгое время русский и крымский цари враждовали и «ссылок» меж двумя государями не было, но если «Девлет-Кирей царь похочет с царем и великим князем в братстве и в любви быти и учнет Офонасею о том говорити, чтобы ему в братстве и в любви быти по тому, как с Саиб-Киреем царем, и поминки к нему посылати, каковы посыланы к Саиб-Кирею царю», то Афанасий Нагой должен был немедленно списаться с Иваном и приступить к переговорам «посолским обычаем»^{212}. Внушительная демонстрация военной силы Русского государства должна была только подкрепить слова московского посланника.

Отметим, что, помимо кнута, Иван показал хану и пряник. По его приказу в 1562 г. был срыт Псельский город, чрезвычайно сильно беспокоивший крымцев, не без оснований проводивших аналогии между возведением этой крепости и строительством крепости на р. Свияга на ближайших подступах к Казани накануне ее падения. В.П. Загоровский расценивал этот шаг как серьезнейшую ошибку Ивана, показавшую «…политическую недальновидность и дипломатическую слабость Ивана Грозного, вставшего после разрыва с “Избранной Радой” на путь террора и удовлетворения собственных, зачастую нелепых прихотей…». Такая чрезвычайно негативная оценка нового политического курса Ивана IV представляется нам ошибочной – выше мы уже неоднократно подчеркивали всю сложность войны с Крымом и ее бесперспективность на то время не только в военном, но в экономическом и социально-политическом отношении. Представляется, что историк в этом случае стал жертвой негативного стереотипа об Иване Грозном, созданного врагом первого русского царя князем A.M. Курбским. Как писал другой отечественный историк, А.И. Филюшкин, «Курбский отомстил своему врагу, Ивану Грозному, прежде всего тем, что сумел навязать читателям свой взгляд на русскую историю XVI в… Вот уже несколько столетий мы смотрим на русский XVI в. через очки, надетые Андреем Курбским на историков…»^{213}.

Чтобы не возвращаться к этому вопросу еще раз, отметим, что, разрушив Псельский город, Иван взамен приказал продолжить укреплять южную границу, перекрывая доступ татарам к сердцу Русского государства. Так, в 1563 г. был отстроен Новосиль, в 1566 г. были возведены Орел и Епифань, за ними последовал в 1568 г. Данков^{214}. Построенные и восстановленные в 1550-х – 60-х гг. города-крепости в Поле образовали практически непрерывную линию укреплений, протянувшуюся от верховьев Оки на западе до Цны на востоке, перекрыв важнейшие пути вторжения татар в Русскую землю.

Однако вернемся к посольству А.Ф. Нагого. Демонстрируя свое расположение к Девлет-Гирею, царь наказал своему посланцу передать «крымскому», что он возложил опалу на тех, кто ссорил его прежде с крымским «царем», прежде всего на А.Ф. Адашева, И.М. Висковатого и И.В. Большого Шереметева Фигура «Ширмерда», по справедливому замечанию А.И. Филюшкина, к тому времени в отношениях между Москвой и Крымом приобрела знаковый характер^{215}. Посол также должен был передать, что Иван собрался было возложить свою опалу и на прежнего посла в Крыму Ф.Д. Загряжского, который, получается, также был среди тех, кто разжигал вражду между Иваном и его «братом», да вот беда – «Федора Загряжского в животе не стало».

На руку Нагому играло еще чрезвычайно удачно выбранное время для его поездки в Крым. Дело в том, что со второй половины 1562 г. отношения между Крымом и Литвой начали портиться. Сигизмунд II, чрезвычайно недовольный пассивностью хана в момент, когда русские перешли в наступление не только в Ливонии, но и вторглись в собственно литовские земли, более того, готовились к походу на Полоцк, стал задерживать размен послов и отправку хану «поминков», к регулярному поступлению которых в Крыму уже успели привыкнуть. Раз за разом Девлет-Гирей направлял своих гонцов с посланиями к королю и великому князю, а тот молчал, пока наконец хан не выдержал и прямо заявил, что ежели Сигизмунд не выполнит своих обязательств, не отпустит его посла и не отправит «поминков», то не только ни о каких враждебных действиях с его стороны по отношению к «московскому» не может быть и речи. Более того, хан пригрозил, что он может переменить свое отношение к предложениям Ивана, тем более что тот пообещал прислать «за чотыри и за пять годов поминков во двое, што ты, брат наш, ку нам посылаешь»^{216}. Так начался печально знаменитый «крымский аукцион», когда Москва и Вильно пытались склонить Девлет-Гирея на свою сторону. Последний же не без успеха, как отмечал А.И. Филюшкин, «…пытался извлечь из этого максимальную прибыль для себя, вымогая «поминки», взятки и подарки…», угрожая (и порой приводя свои угрозы в исполнение) попеременно той и другой сторонам вторжением^{217}.

И опять вернемся к посольским делам. Нетрудно заметить, что Иван возлагал на миссию А. Нагого большое, если не огромное, значение. Серьезные уступки, сделанные им хану, должны были, очевидно, продемонстрировать Девлет– Гирею искренность его мирных намерений. В то же время Иван показывал, что он идет на переговоры по своей доброй воле, не желая продолжать кровопролитие, но это не означает, что он не готов, в случае необходимости, к отпору. Весной того же 1563 г. на государевой украйне снова выставляется сильная завеса, состоявшая из двух линий. 1-ю составили усиленные гарнизоны украинных городов, а 2-ю – 3 полка с 3 воеводами на Туле, причем предусматривалось, что в случае появления татар воеводы украинные и береговые должны были сойтись вместе^{218}. Обращает на себя внимание, что «береговой разряд» на этот раз встал не на Оке, а южнее, под Тулой, и там же, судя по всему, должен был произойти сход воевод в случае прихода крымских людей. Так что Иван был готов ко всяким неожиданностям (хотя, надо отметить, в 1563 г. силы, выдвинутые на южную границу, были невелики). И долго ждать неожиданностей не пришлось. Когда миссия Нагого находилась уже в пути, посла догнал московский гонец, сообщивший ему, что в конце апреля на Михайлов приходили 10 тыс. татар под началом «царевичей» Мухаммед-Гирея и Адыл-Гирея вместе с Дивей-мурзой и некоторыми другими татарскими «князьями». Известий об этом набеге нет ни в летописях, ни в разрядных книгах, но Сигизмунд II поздравлял впоследствии хана с «фортуной», поэтому можно предположить, что определенного успеха посланному Девлет-Гиреем добиться все же удалось. Однако, как справедливо замечал отечественный историк А.А. Новосельский, «как ни успешен был этот набег крымцев, он уже не мог уничтожить плоды зимнего похода Ивана IV под Полоцк»^{219}, равно как и начавшиеся переговоры между посланцем Ивана Грозного и крымским «царем». Более того, Иван не стал укорять хана этим набегом, возложив ответственность за него на «азовских ногайских людей».

Итак, начавшийся с прибытием Нагого в Крым процесс переговоров между двумя государями, казалось, пошел на лад. Обменявшись гонцами и грамотами, Иван и Девлет-Гирей как будто нашли общий язык и сумели договориться. 2 января 1564 г. Девлет-Гирей «шертовал» Ивану перед его посланниками А. Нагим и Е. Ржевским и даже согласился воевать вместе с Иваном против его недругов (под ними понимался, конечно, Сигизмунд, но имя его в шерти названо не было). Позиции промосковской «партии» при ханском дворе усилились, и можно было рассчитывать, что хан, и без того не очень горевший желанием ходить на «московского» (слишком рискованными были эти походы, не то что набеги на черкесов или литовцев), станет более податливым и лояльным по отношению к Москве. А тут еще и новость о том, что Девлет-Гирей отказался поддержать турецкий замысел похода на Астрахань. Одним словом, на первый взгляд, складывалось впечатление, что политика уступок, взятая на вооружение Иваном, принесла желанный успех – то, чего не удалось добиться силой, было достигнуто миром.

Однако очень скоро все эти радужные надежды рассеялись, подобно утреннему туману. Противники соглашения с Москвой при ханском дворе (среди которых было немало казанских аристократов и астраханцы) при поддержке литовских дипломатов делали все возможное, чтобы сорвать окончательное утверждение договора между Иваном и Девлет-Гиреем. Формально камнем преткновения стали два вопроса, разрешить которые так и не удалось, – заключение союза против Сигизмунда, на котором настаивала Москва, а хан под всякими предлогами стремился уклониться от принятия на себя твердых обязательств выступить против великого литовского князя, и размер присылаемых Иваном «поминок», которых явно не хватало для того, чтобы заткнуть рты всем недовольным скупостью «московского» при ханском дворе. Среди этих недовольных оказались и два влиятельнейших «князя», с мнением которых Девлет-Гирей не мог не считаться – Хаджи Ширинский и Дивей-мурза. Позиция последнего была тем более весома, что к тому времени, судя по всему, ногаи, сохранившие прежний кочевой образ жизни, стали ударной силой крымского воинства, и ссориться с ногайским вождем хану было совсем не с руки. До самого конца июля вокруг ханского стола шла глухая, но от того не менее ожесточенная борьба между сторонниками и противниками мира с Русским государством. А. Нагой никак не мог повлиять на исход этой борьбы, так как литовским властям, используя Козаков, удалось создать серьезные проблемы в сношениях между Москвой и Бахчисараем. В конце июля 1564 г. в настроении хана произошел резкий перелом. Хаджи Ширинский, Девлет-мурза поддержали требования казанца Ямгурчи-Хаджи и черкесского князя Ахмед-Аспата, врага князя Темрюка, дочь которого была замужем за Иваном. Они добились внесения обсуждения вопроса об утверждении шерти «всей землей» на «большую думу».

«Приговор» татарской «большой думы» стал сильнейшим ударом по надеждам русского царя. Нет, татарская знать, конечно, была за «замирение», но на каких условиях! Мало того, что противники Москвы сумели добиться одобрения требования выплаты «Магмет-Киреевой дани», но они еще захотели, чтобы Иван отказался от владения Казанью и Астраханью! А тут еще подсуетился Сигизмунд II, приславший как раз к этому времени гонца с известием, что он высылает хану двойную против прежнего «казну» и обещает еще выплатить «Саип-Киреевы» «поминки», что должен был прислать, но пока так и не отправил «московский». И хан не устоял. 5 августа к Нагому явились ханские посланцы, объявившие русскому послу о том, что «царь» намерен замириться с Иваном на условиях, принятых «большой Думой», после чего Нагой и его люди фактически были посажены под домашний арест. Послу стало ясно, что это война, и он попытался известить об этом Москву, но ни один из его гонцов, спешно отправленных на родину, туда так и не попал. 17 августа Девлет-Гирей выступил в поход на «государеву украйну».

В Москве не были готовы к такому повороту событий. Нет, конечно, на всякий случай войска на южной границе держали, и весной «береговой разряд» заступил на службу. Но если обычно его полки растягивались от Калуги до Коломны вдоль всего левого берега Оки, то теперь 5 его полков с 10 воеводами сосредоточились на правом фланге завесы, под Калугой. Это было сделано с расчетом оказать поддержку полкам на «литовской украйне» в случае прихода «литовских людей». А на южной границе фактически остались лишь гарнизоны в «украинных» городах, которые могли бороться с отдельными отрядами татарских наездников, но не со всей крымской ратью. Понадеявшись на ханское «шертование», Иван «воевод больших с людми в украиных городах от Крымской стороны не держал». Более того, если верить летописцу, «Девлет-Киреева царева злаго умышленна и ссылки с полским королем не ведуще», Иван «воевод своих и людей, которые стояли того лета по украйным городом, по домом егда время отпущати, отпустити тогды велел, а оставлены тогда малых прихода ради, лехкие воеводы с малым бяше людми по укарйным городом»^{220}. Можно, конечно, обвинить царя в том, что он допустил столь серьезный просчет и не обезопасил «крымскую сторону», но тогда, когда планировалась летняя кампания 1564 г., казалось, что все идет как нельзя лучше и вот-вот будет достигнуто соглашение с Девлет-Гиреем. Резкий поворот в политике хана застал Москву врасплох, тем более что из-за нарушившейся из-за действий литовских казаков связи между Иваном и Нагим в русской столице не могли, как раньше, держать руку на пульсе событий и вовремя сориентироваться в изменившейся буквально за несколько дней на 180° ситуации. За день до выступления хана, 16 августа, русский государь отправил в Крым татарского посланца «князя» Караша и вместе с ним «отпустил» своего гонца А.Н. Мясного с грамотой, а в ней Иван писал Девлет-Гирею «о миру и о любви» и о желании поскорее разменяться послами и завершить благополучно начатое «замирение»^{221}. Вот так – Иван еще был уверен в том, что длящиеся уже больше полугода переговоры вот-вот завершатся успехом, а хан тем временем уже приказал седлать коней, и в Москве об этом даже и не подозревали!

На Русь надвигалась большая беда, но, к счастью, ряд обстоятельств позволил избежать худшего. Прежде всего хан, не очень, видимо, уверенный в успехе своего предприятия и не стремившийся, видимо, к тому, чтобы слишком уж подыграть своему союзнику Сигизмунду и разорвать окончательно налаженные с таким трудом контакты с Иваном, решил не идти через «коломенские места» прямо на Москву (как ему советовал, если верить летописи, Сигизмунд). При подходе к русским рубежам высланные вперед татарские сторожи «поймали на Поле казаков и по украиным украиных людей», которые на допросе показали, что «царь и великий князь сам на литовского не пошел, а поехал с Москвы молитися не в далные места». Узнав об этом, хан отказался от намерения «лезти» через реку и решил ограничиться опустошением «рязанских мест». 1 октября 1564 г. Девлет-Гирей «стал у города у Рязани, а отпустил людей в войну. И многие волости и села повоевали меж Пронска и Рязани по реку по Вожу, а за город до Оки реки до села до Кузминского».

Неожиданный приход татар застал рязанцев врасплох. Неприятель давно уже не приходил сюда, и люди привыкли к спокойной и мирной жизни – как писал летописец, «в тех местех николи воиньские люди не бывали и брежениа тут никоторого не бе, занеже пришли крепости и лесные места». Рязанцы бросились кто куда – кто спешил укрыться в Рязани и Пронске, в других больших и малых городах и городках, а кто не поспевал, тот бросился за Оку, надеясь найти спасение там, «и тех тут татарове изымаша на перевозе». Но и те, кто успел было перебраться на другой берег Оки, рано радовался – «видевшее же татарове, которые иные бежащии преехали за реку, они же седчи в суды, а иные на конех преплывше немногие, и тут за рекою беж похватав, и опять назад татаровя возвратишася за царем»^{222}.

Беда была бы еще больше, если принять во внимание крайне неудовлетворительное состояние Рязанского кремля. Он давно требовал починки, но на это, как всегда, не было денег – да и так ли уж нужно было торопиться с приведением его в исправность, если враг давным-давно не появлялся под его стенами. В итоге, как писал летописец, «град ветх велми бяше, но иные и стены палися». И вот под этот обветшавший «град» пришел сам «царь», и не только со своей легкой конницей, но и с нарядом. Вряд ли Рязань устояла бы, если здесь случайно не оказался боярин А.Д. Плещеев-Басманов – тот самый Алексей Басманов, что за девять лет до того отличился при Судьбищах. За эти годы постаревший воевода успешно повоевал в Ливонии, участвовал в «полоцком взятье», а теперь снова оказался на «крымской украйне». Надо полагать, Басманов с сыном Федором, своими людьми и небольшим отрядом рязанцев возвращался с «береговой» службы домой, в свое поместье. И тут на пути домой ему стало известно о появлении татар. Старый и опытный воевода и его полчане не растерялись, «шед под люди, крымскых людей побили и языки поймали, не дошед города»^{223}.

Лирическое отступление – читая лаконичные строки летописей и разрядных книг, рассказывающих об этих осенних днях, осознаешь, что перед нами разворачивается картина, ничуть не уступающая по драматизму и динамике любому историческому боевику, да хотя бы тому же «Царству небесному»! И в самом деле, снова перед нами город, оставшийся без защиты, куда сбежались в поисках укрытия жители окрестных деревень и городков, павший духом епископ и немногочисленные воины гарнизона неготовой к обороне крепости, благородный герой (уж в чем, в чем, а в «дородстве» Басманову не откажешь!), пробивающийся сквозь несчетные сонмища супостатов в, казалось бы, обреченный город и берущий на себя его оборону, многодневная осада города беспощадными ворогами, жаждущими крови, женщин и добычи, – и, без иронии, ибо так и все и было, счастливый конец!

Но вернемся обратно к нашей истории. Допрошенные с пристрастием пленники показали, «что пришед царь Девлет-Кирей, а с ним дети его, калга Магмед-Кирейцаревич да Алды-Гирейцаревич, со всеми крымскими людми (а было их, если верить летописи, 60 тыс. – П.В.) …». Басманов, оценив всю важность этих сведений, не медля ни минуты, отправил «языков» в Москву к царю (летописец писал, что «то и первая весть про царя, безвестно убо бяше пришел»), а сам поспешил в Рязань садиться в осаду. Он успел вовремя. В городе почти не было ратных людей, его укрепления, как уже было отмечено выше, пришли в негодность, рязанский епископ Филофей и «сущие люди во граде» пришли в уныние: казалось, от татар уже нет спасения и оставалось только молиться и надеяться на милость Божию. И тут появился Басманов. За то немногое время, что было ему отведено, он успел сделать немало. Он не только вдохнул в впавших в уныние горожан и сбежавшихся в Рязань окрестных крестьян, но, самое главное, «у града же тогда крепости нужные с нужею едва поделаша и града покрепиша и бои по стенам изьставиша». И когда хан подступил к городу, его уже ждали во всеоружии.

4 дня Девлет– Гирей с главными силами своей рати стоял под стенами Рязани, Несколько раз татары ночью пытались взять штурмом город, «с приметом и с огнем многажды прихождаху», но каждый раз были отражаемы сидельцами. Рязанские пушкари со стен палили по татарам, когда те осмеливались близко подойти к ним, а Басманов со своими людьми «из града выезжжаа, с татары бишася». Отчаянной обороной он рассчитывал выиграть время для сбора полков, и не ошибся в своих расчетах. 2 октября Иван, находившийся в то время в Суздале на богомолье, узнал о приходе Девлет-Гирея и поспешил в Москву. Тем временем собравшаяся экстренно Боярская дума под председательством царевича Федора приговорила отправить на берег воевод И.П. Федорова и И.П. Яковлева с государевым двором и немногими ратными людьми, что оказались проездом в Москве, «занеже не бе убо время в ту пору людскому собранию бытии: все розпущены были по домом».

Пока посланные гонцы поднимали вернувшихся было домой служилых людей, Федоров и Яковлев выдвинулись к Коломне и оттуда «посылали от себя за реку под люди голов не в одны места. И снявся те головы с Михайловскими (князь Ф.И. Татев и М.Н. Глебов. – П.В.) и з дедиловскими (князья Ф.М. Трубецкой и Ю.Ф. Барятинский. – П.В.) воеводами и с ыными (надо полагать, поднятые по тревоге, на помощь рязанцам поспешили все украинные воеводы. – П.В.), во многих местех крымъскых людей блиско царевых станов побивали и языки крымъские многие, имянных людей, имали»^{224}.

Смелые и успешные действия украинных воевод и упорная оборона возглавляемых Басмановым рязанцев вынудили хана принять решение отступить. Эффект внезапности был уже утрачен, русские опомнились и стягивали к местам, где хозяйничали татары, все новые и новые силы. Дальнейшее промедление грозило большими неприятностями – вплоть до «прямого дела», а скованное захваченной добычей и драгоценным ясырем, татарское войско теряло свой главный козырь – высокую мобильность. Одним словом, не дожидаясь возвращения в лагерь всех разосланных для грабежа и людоловства «загонов», хан 5 октября снялся с места и начал быстрый отход домой. И он не ошибся, ибо не насытившийся ширинский «князь» Мамай со своими людьми (согласно летописи, их было 4 тыс.) решил попытать счастья в одиночку и вернулся. Однако, не успев распустить своих людей для «войны», он был атакован Басмановым, к которому к тому времени присоединились государевы дворяне и Михайловский воевода Ф.И. Татев со своими людьми, и потерпел сокрушительное поражение. Множество татар было перебито, а 500 вместе с самим Мамаем были взяты в плен^{225}.

Иван, вернувшийся в столицу 6 октября, собрался было выступить своими людьми к Коломне «для своего дела и земского против крымского царя», однако тут к нему пришло известие об отступлении неприятеля, и он отменил свой поход. В Рязань к А.Д. Басманову и его сыну был послан князь П.И. Хворостинин «с речью и з золотыми за службу», на берег были отправлены дополнительные силы, а «за реку», к Рязани, на всякий случай были отряжены воеводы И.П. Яковлев и князья А.П. Хованский и A.M. Ромодановский^{226}. Но все эти меры оказались не нужны – больше татары в этом году не приходили.

Во всей этой истории прихода «царя» под Рязань есть одно интересное обстоятельство, на которое обратил внимание отечественный историк А.В. Виноградов. Оказывается, во время осады Рязани Девлет-Гирей вступил в переговоры с Басмановым и передал ему грамоту для Ивана IV. В этом послании хан обвинял «московского» в том, что близившиеся к концу переговоры о «замирении» были сорваны по вине самого Ивана, который отказался платить «Магмет-Кирееву дань» и не отпустил без всяких условий задержанное в Москве крымское посольство. Вскоре после этого к царевичу Ивану Ивановичу прибыл гонец от калги Мухаммед-Гирея с посланием, содержание которого было сходным с письмом Девлет-Гирея^{227}. Во всей этой истории обращает на себя внимание тот факт, что и хан, и его наследник умолчали о требовании передать Крыму казанский и астраханский «юрты». Что это? Хитроумная интрига со стороны хана, отнюдь не заинтересованного в том, чтобы окончательно поставить крест на переговорном процессе с Москвой и отправившегося в поход только потому, что этого хотела настроенная резко против соглашения с «московским» «казанская» «партия»? Не пытался ли тем самым хан оставить для себя лазейку для продолжения «крымского аукциона», позволявшего ему без особых на то усилий играть на стремлениях Москвы и Вильно заручиться его, ханской поддержкой, и разменивать обещания примкнуть к одному из соперников за его благосклонность на щедрые «поминки»? Как будто в пользу такого варианта свидетельствует освобождение русского посольства в Крыму из-под фактического ареста после возвращения хана в Крым. И хотя сам хан в личный контакт с А. Нагим не вступал, он не препятствовал переговорам с ним Джан-Мухаммеда и сбору русскими дипломатами информации о дипломатических контактах Сигизмунда с турецким султаном и султана с Девлет-Гиреем. Наконец, возобновились и пересылки между Москвой и Бахчисараем. В конце июня 1565 г. в Москву прибыл из Крыма посланный годом раньше туда гонец А. Мясной с грамотами от А. Нагого и ханский гонец Акинчей с тремя короткими посланиями Девлет-Гирея, адресованными Ивану Грозному.

Хотя эти грамоты не содержали ничего обнадеживающего (в частности, в одной из них хан озвучил требование передать ему Казань и Астрахань), Иван не стал медлить с ответом и меньше чем через месяц после приема крымского гонца отправил его в обратный путь вместе со своим гонцом С. Бертеневым. И, поскольку требования хана были отвергнуты, а «великие поминки» были обещаны «крымскому» и его «земле» только после размена послами, то наученный горьким опытом предыдущего года царь заблаговременно подготовился к возможному нашествию. Как писал летописец, комментируя действия Ивана, «для крымского неправды, что с царем и великим князем гонцы будто ссылается, а на государевы украйны приходил, и для бережения государь воеводам по берегу и по украйным городом стояти велел». В марте был составлен «розряд от Поля и по берегу», гарнизоны украинных городов были усилены, а на берегу, в Коломне, Кашире, Серпухове и Калуге развернулись 5 полков рати под началом большого воеводы И.Д. Вельского (10 воевод, 37 голов, т.е. примерно 8—9 тыс. детей боярских с послужильцами). 1 мая новосильский воевода Ю.Ф. Барятинский получил царский указ «итти на Поле к Сосне и за Сосну». В случае появления татар предусматривался «сход» воевод украинных городов с воеводами береговой рати, а несколько позднее роспись была несколько изменена. В Москве решили, что в случае прихода самого крымского «царя» войско должно было разделиться. Большая часть рати оставалась на берегу прикрывать сердце Русского государства от неожиданного прорыва «злых татаровей». Три же полка под началом воеводы князя И.Ф. Мстиславского (4 воеводы) должны были «по вестям итить з берегу» навстречу неприятелю и, нападая на отделившиеся от основной массы татарского воинства отряды, сдерживать врага, добывать «языков» и отслеживать перемещения противника. С подготовкой к отражению очень даже возможного нападения врага связан один интересный эпизод. 19 мая с Поля «прибежал» станичник с вестью, что на реке Мерла (к западу от нынешнего Харькова), на Муравском шляху, замечена была татарская сакма, а «обапол по мурамскому же шляху шли люди многие, а позади сакмы слышет зук велик». Получив эту новость, в Москве срочно отправили на усиление береговой рати в Калугу воеводу И. Меньшого Шереметева «на подводех». Понятно, что конницу на подводах посылать не будут, значит, вместе с воеводой столицу покинуло несколько статей стрельцов, которых для повышения их мобильности посадили на собранные с московских посадских людей подводы^{228}.

Одним словом, в 1565 г., несмотря на то, что боевые действия на литовском фронте продолжались, Ивану Грозному удалось собрать на южной границе довольно приличные силы, и она была, не в пример прошлому году, надежно прикрыта. Эти приготовления не были напрасны. Конечно, сегодня трудно восстановить перипетии той глухой борьбы вокруг ханского трона между сторонниками и противниками союза с «московским», между «московской» и «казанской» «партиями». Однако, размышляя post factum над событиями тех лет, создается впечатление, что сам Девлет-Гирей, отнюдь не пылая излишней воинственностью, помнил о том, как он пришел к власти. Потому-то он, лавируя между разными группировками татарской знати, склонялся на сторону той из них, что была наиболее влиятельна в данный конкретный момент. А весной—летом 1565 г. «казанская» «партия», «партия войны», явно доминировала на крымском политическом небосклоне. И, продолжая переписываться с Иваном об условиях замирения, хан был вынужден идти у нее на поводу. Видимо, так можно объяснить тот факт, что после относительно компромиссной грамоты, что была передана от хана через Басманова, Иван получил новую, с более жесткими требованиями (о которой говорилось выше). И именно давлением со стороны «казанской» «партии» можно, на наш взгляд, объяснить решение хана, не дождавшись ответа из Москвы, «всесть в седло» и снова отправиться в набег. Во всяком случае, так можно трактовать сообщение А. Нагого Ивану IV, в котором он, рассказывая о событиях бурных лета и осени 1565 г., писал, что, встретив по пути на «государеву украйну» московского гонца С. Бертенева и ознакомившись с грамотами Ивана, Девлет-Гирей решил было повернуть назад. Однако, узнав об этом, «на царя и на царевича пришли землей со всем войском, что им воротиться немочно, потому что многие люди пошли на войну, а лошадей покупали заимья»^{229}. Причина для продолжения похода, конечно, более чем весомая! Видимо, поход 1564 г. и в самом деле оказался для татар удачным, и в следующий ход на Москву собралось множество охотников за живой добычей. Ради такого случая влезшие в долги, они не собиравшихся отказываться от надежды разжиться «животами» и полоном только потому, что к хану приехал какой-то там гонец от правителя «неверных». А рисковать своей короной, да и жизнью в придачу ради того, чтобы продолжить переговоры с неуступчивым русским царем Девлет-Гирей не желал.