Текст книги "Каисса"
Автор книги: Виталий Чижков
сообщить о нарушении
Текущая страница: 9 (всего у книги 25 страниц) [доступный отрывок для чтения: 10 страниц]
Глава 9
Большинство жизненных задач решаются как алгебраические выражения: приведением их к самому простому виду.
Л. Н. Толстой
Лев Иванович.
10 августа 2035, пятница
Владыка не был ни фанатиком, ни суеверным, ни поборником какой-либо идеи, ни даже верующим, несмотря на наличие сана и христианские обряды вроде крещения или венчания, проводимые им в общине. Ему больше нравилась статистика с ее законом больших чисел и цепями Маркова. Если взять огромное количество букв и хаотично переставлять их достаточное количество раз, то на очередном шаге получится «Гамлет» или «Преступление и наказание». Если прожить достаточно лет в Обители, населенной специфическими по своей натуре людьми – нужно быть очень оригинальным человеком, чтобы отринуть цивилизованное городское общество только из-за идеи, – и читать много книг о всяком паранормальном и религиозном, то на очередном шаге начнут сбываться события из пророчеств.
Конечно, Владыка был удивлен совпадениями сегодняшнего дня с байкой без морали, рассказанной талантливым татуировщиком с признаками душевной болезни. Но их число еще не перевалило за ту грань, когда в них стоило бы увидеть нечто, не поддающееся обыденной логике. Фиолетовые тучи бывают, объективно. И шаровые молнии тоже. В природе и сиамские близнецы бывают, и плотоядные растения, и рыбы с фонариками. Наверное, даже горящие терновые кусты где-то растут.
И девушки со сплитом языка, набивающие змей, тоже встречаются. В Обители, может, даже чаще обычного. Ничего странного, что одна из них заглянула сегодня во флигель. Тем более этот Ульский говорил, что от придуманной легенды с Апокалипсисом он «словил дикий инсайт» и начал штамповать образы из нее всем клиентам…
Но все равно Пистолетова не покидало какое-то странное возбуждение. Такое бывает иногда, когда в голове десятки мыслей, идей и планов. И они все играют в чехарду, перепрыгивая друг через друга. Дерутся ради внимания своего владельца, словно телепередачи за прайм-тайм. Мечутся, как пираньи, которым в аквариум кинули кусок мяса. В итоге это не приводит ни к чему: за прокручиванием своего внутричерепного богатства человек просто лежит в кровати без действия, в ожидании, когда нервное напряжение отпустит и можно будет хотя бы дойти на кухню за чашкой кофе.
Так и Лев Иванович сидел неподвижно в своем кресле с пустым кубком в руке, ментально мастурбируя на собственный образ спасителя человечества. Владыка представлял, как вклинивается в легенду Жени Ульского и помогает Ангелу победить, защищая его, как Цербер защищает Антихриста, пришедшего в Обитель забрать Клару. Было приятно. Очень. Кажется, вот почему рассказанная каким-то заключенным городская легенда сначала завладела вниманием Ульского, а теперь пробралась и в голову Пистолетова.
Через полчаса после того, как Клара впопыхах выбежала из приемной, к Владыке зашел следующий гость – заместитель главного врача госпиталя, дюжий хирург Иванов. В своих волосатых медвежьих руках он сжимал сверток из желтого полиэтилена.
– Иваныч, мы там процедурку сделали, – подмигнул Иванов, довольный. – Без вас. Товарищ просто ночью пришел в общину, а санитар вас не нашел во флигеле.
Иванов протянул Владыке сверток, и в этот момент он выскользнул из ручищ хирурга и плюхнулся прямо на стол. Полиэтилен развернулся, и из свертка вывалилась ампутированная рука с разводами засохшей крови, но все еще теплая и пульсирующая.
Владыка выпучил глаза и с минуту не моргая смотрел на умирающую конечность. Потом он покачал головой и, ссутулившись, закрыл было лицо ладонями. На лбу проступила испарина. Он не знал, куда деть руки – Владыка то обхватывал свой толстый живот, то теребил мочку уха, чесал лысину, тер веко.
– Что за товарищ? – спросил Пистолетов дрожащим голосом.
– Полицейский, полковник, – ответил Иванов. – Но молодой, тридцать лет. Дайте вашим особистам, пусть просканируют. Вдруг там что-то интересное есть. Может, доступы какие-то ихние.
Сама по себе ампутированная конечность не представляла ничего необычного. Она была частью «процедурки», о которой вслух никто в Обители не говорил, но многие знали. Придумал ее лично Владыка, который, несмотря на его простую речь и неопрятный внешний вид, был человеком интеллектуальным, математического склада ума и хорошим организатором. В другой жизни он мог бы стать топ-менеджером, руководящим программистами в какой-нибудь крупной организации: уж что-что, а умел он и команду хорошую подобрать, и процессы наладить, и с кем надо договориться.
Обитель в ее текущем виде была во многом заслугой Пистолетова. Именно он основал Федеральный фонд Обителей России. На этапе образования общин их будущее население перевело все свои активы в ФФОР. Это было одним из условий вступления. В Обителях-то финансы все равно смысла не имели. А вот Фонд должен был как-то взаимодействовать с внешним миром для разных нужд общины. Одного бартера не хватало. Все-таки маленькое поселение со своей внутренней экономикой было устроено чуть сложнее племени дикарей из джунглей, меняющих рыбу на бусы.
На подходах к границам Обители стояли многочисленные КПП спецслужб и блокпосты военных – комар не пролетит без проверки. Постоянно проживать в общине могли только нечипированные граждане. Они имели право выходить за кордон за продуктами или на прогулки – ненадолго, буквально на несколько часов, максимум на сутки. Если обительский – а их полный список с фотографиями имелся у Бюро, и за пределами общины за ними наблюдали дронами визуально – задерживался, то его принудительно доставляли обратно полицейские патрули.
Чипированные могли посещать Обитель на короткое время. Например, приходили туристы посмотреть на быт общины, репортеры, ремонтные бригады для обслуживания инфраструктуры. Но до полуночи их всех выдворяли из Обители местные будочники.
Полиция могла заходить на территорию общины только для задержания чипированных граждан, а нечипированных трогать было не по закону. Этим воспользовались некоторые преступники и крупные должники еще до массового чипирования. Они сейчас жили неплохо, могли даже безнаказанно выбираться в город. Конечно, дроны мгновенно определяли их как преступников. Но задерживать их было нельзя, поэтому в Управу Обители просто отправлялось требование подвергнуть данного индивида суду сразу, как он вернется в общину. Требование, как правило, игнорировалось. Так что членство в Обители, по сути, давало иммунитет от любого наказания.
Уже после чипирования многие люди, чаще всего криминального образа жизни, тоже захотели вступить в общину. Но было поздно. И тогда Владыка сел думать, крепко думать. Если Пистолетов что-то себе в голову втемяшит, то хоть треснет пополам, но придумает, как сделать.
В Обители можно было жить только без чипа, вне Обители – только с ним. За порчу чипа Партия наказывала большим сроком; даже если схемка сама ломалась, нужно было в течение суток прийти и заменить ее. Иначе – срок. Технически чип было невозможно извлечь из руки, чтобы он не сломался.
Владыка прикидывал разные варианты. Если прийти в Обитель и там вынуть чип, то полиция возьмет общину штурмом, перевернет все вверх дном, найдет и упечет виновника за решетку – порча чипа под юрисдикцией государства, а не Обителей. Сначала извлечь чип и потом идти в Обитель просить убежища – вообще невозможно, потому что задержат мгновенно и увезут в тюрьму. Аналогично и со сломанным чипом – тогда развернут на приобительских КПП, отправят заменять.
Нужно было сделать так, чтобы человек пришел в Обитель с чипом, а затем чип «ушел» бы из общины, но человек остался там, чип – в руке. На первый взгляд, задача нерешаемая, но не для Владыки.
Нужно было просто отделить руку от человека, ампутировать прямо с чипом – это было решением. Оставались технические трудности. Микросхема умела определять, находится она в живой конечности или нет. Как только кровоток останавливался, то чип сразу посылал в систему Информирования сигнал о смерти гражданина и блокировался, а на место выезжала полиция и скорая за телом. Кроме того, были же еще наноботы, которые циркулировали по всему организму и тоже передавали информацию. От них тоже нужно было избавляться. Для решения этих задач Владыка собрал всех инженеров и врачей, которые находились в Обители.
И они разработали алгоритм. Сначала на чип точечно воздействовали магнитом, чтобы тот быстро терял заряд. Нанороботы тут же собирались вокруг чипа, чтобы его зарядить. Но магнит продолжал свое дело, и требовалось все больше и больше роботов, чтобы обеспечить подзарядку. В итоге вся масса наноботов скапливалась у чипа, покидая остальное тело. С этого момента начинался отсчет времени до полной разрядки всей системы. Действовать нужно было быстро. Руку ампутировали, но мгновенно подсоединяли к портативному, размером не больше барсетки, насосу с питательными веществами, подогревом и колбой с кровью пациента – гаджету «Гидра-400», которым пользовались скорые и МЧС для того, чтобы сохранять оторванные конечности долгое время. Насосик образовывал с сосудами ампутированной конечности замкнутую кровеносную систему, толкал в ней кровь, имитируя работу человеческого сердца, прогревал руку, фильтруя кровь, насыщая ее кислородом и удаляя из нее углекислый газ. Рука жила отдельно от пациента, все наноботы циркулировали только по ней, а чип работал, как и прежде.
После этого конечность клали в отсек робота-курьера, подсоединяли «Гидру-400» к его аккумулятору, и робот просто уезжал из Обители и катался себе годами по ближайшему населенному пункту, заряжаясь на специальных точках, как и все остальные роботы, например доставляющие еду.
Владыка был доволен своим решением задачи. На «процедурку» люди шли, она даже набирала популярность. Граждане готовы были всю жизнь ходить однорукими, но не жить в обычных городах. Так как большинство перенесших процедуру в Обитель приходили скрываться от наказания, Владыка, довольно почесывая бороду, считал, что есть в этом какая-то карма.
Еще Пистолетов с не меньшим удовольствием отмечал, насколько вся система несовершенна. Наблюдение и Информирование были, по сути, двумя отдельными инфраструктурами, слабо синхронизированными между собой. Например, если камеры Наблюдения визуально фиксировали человека в одном месте, а Информирование получало сигналы чипа из другого, от руки в роботе-курьере, то это считалось нормальным явлением. Или, например, если дрон Наблюдения не видел человека, а Информирование получало с этого места сигналы чипа, то система делала вывод, что человек просто так идет и все в порядке – поэтому полиция особо не трогала роботов-курьеров с чипами внутри.
Исключение составляли случаи, когда человек, чип которого катался в роботах-курьерах по улицам, находился в розыске. Тогда робота полиция вскрывала почти сразу. Руку утилизировали в крематории вместе с чипом, а ее бывший владелец становился «юридическим призраком» – к нему не применялись законы РФ, потому что не было чипа. И он спокойно жил в Обители. Дроны даже видели его вылазки в город.
Но нет микросхемы – нет и человека.
Или вот блокпосты на границе с Обителью: их задачей было не пропускать на ее территорию людей со сломанными чипами. Но разыскиваемых полицией, находящихся под следствием или имеющих большие долги пускали без проблем – главное, чтобы чип работал, а арест в компетенцию блокпостов не входил. Поэтому в известном смысле лазейка с обительской «процедуркой» была попыткой добежать до канадской границы – если человек успевал прийти в Обитель и щедро заплатить до объявления в розыск или задержания, то он превращался в невидимку.
Удавалось это немногим, ведь совершивших преступление почти всегда задерживали по горячим следам. Убийцы и насильники не имели шанса найти прибежище в общине – они просто не добирались до нее. Зато был другой контингент «клиентов» Владыки, более денежный и желанный – финансовые мошенники и проворовавшиеся чиновники. Их не обвиняли сразу – в силу специфики преступлений в отношении них велось следствие. И на время следствия их отпускали, обычно под залог, чтобы не перегружать изоляторы. И они могли спокойно озаботиться вопросом, как избежать наказания. И когда по их делу выносился вердикт, их конечность уже успевала проделать сотни километров по городам и весям, обживая своего робота-курьера.
Остальным преступникам иногда, крайне редко, если поймать время между самим преступлением и объявлением их в розыск, перепадал шанс добраться до общины. У современного Родиона Раскольникова, убей он процентщицу в глухом подвале, было бы в запасе несколько часов, чтобы укрыться под рясой Владыки, пожертвовав рукой: пока приедут скорые, пока следователи изучат все записи Наблюдения, пока Каисса отследит чип героя Достоевского…
С таких «процедурок» Пистолетов получал деньги в свой Фонд. Перед операцией «пациент» переводил все свои цифровые рубли на счет ФФОР, а иногда даже специально брал крупный кредит, чтобы пожертвовать на развитие Обителей. А что? Отдавать-то было необязательно – когда в банке понимали, что их обманули, и принимали меры, организуя розыск должника, тот уже и знать не знал, где там его чип. Зато допивал уже не первый десяток литров знаменитого обительского лагера из личной пивоварни Владыки, заглушая фантомные боли.
Схема, придуманная Пистолетовым, по своей неустойчивости была похожа на дженгу на последнем ходу. Защищать ее было некому – хотя Владыка и имел крепкие связи везде, бюрократия давно исчезла в небытии, и оставалось надеяться только на неумолимость логики, с которой Лев Иванович изобрел схему. Сплетенная из правовых лазеек и дефектов в программном обеспечении, она, безусловно, вызывала негодование отдельных, особо рьяных представителей правопорядка. Но до тех пор, пока Партия отстаивала право Обителей на автономию – как символ того, что в меритократическом государстве уважают любые убеждения, – «процедурка» исправно выполняла свою задачу.
Любой свежий законопроект или обновление Каиссы могли привести к тому, что полиция приехала бы в Обитель и выловила бы всех одноруких на ее территории. Поэтому жили они тут как на пороховой бочке. Но за десять лет подобного ни разу не произошло.
В общем, сама по себе ампутированная конечность, лежащая сейчас на столе перед Владыкой, не представляла собой ничего необычного, что могло бы напугать его так, что он до сих пор сидел с выпученными глазами.
Но вот татуировка с ангелом на предплечье этого жужжащего насосами куска плоти – она пугала Пистолетова до чертиков. Искусное изображение могучего, больше похожего на бодибилдера человека с распростертыми крыльями, с гневным выражением лица занесшего над головой косу… В перьях крыльев незаметно были вписаны все те же «E. U.».
Татуировку пересекали по диагонали четыре глубокие царапины.
– Этот человек еще в госпитале? – спросил Владыка. – Мне нужно к нему. Немедленно.
Глава 10
Богдан.9 августа 2035, четверг
Сегодня был запланирован четвертый сеанс психотерапии.
Ровно в шесть вечера звонок возвестил всей колонии особого режима номер триста тридцать семь, что заключенные могут завершить принудительные работы, залить коды на серверы ФСИН, выключить ноутбуки и разойтись по своим делам.
Богдан Морозов уже стоял в раздевалке для надзирателей, раздетый по пояс, в брюках из пиксельного серо-синего камуфляжа и черных летних берцах. Устало водил электробритвой по подбородку перед зеркалом. Военная выправка, ни грамма жира, бугристые мышцы, подбородок, опять же, волевой – результат ежедневных тренировок и правильного питания. Нельзя было уподобляться местным боровам-сослуживцам, коротающим вечера за пивом. Даже сейчас раздевалка была пуста, потому что уже за полчаса до звонка весь личный состав отправился в ближайшую деревню за самогоном. Будучи коренным москвичом и убежденным трезвенником, Богдан так и не научился без отвращения воспринимать провинциальные нравы коллег. Свои вечера он привык посвящать правильным вещам – походам в театр, чтению любимого Ницше, сочинительству и сборке-разборке оружия.
Или, как сегодня, психотерапии. Ее необходимость Богдан осознавал четко, разглядывая свое лицо: белое, как лист, с бьющейся на лбу жилкой, глаза навыкате, мешки под ними, складки у рта, морщинки на веках, вздувшиеся вены на шее, шрам на нижней губе, проросший седыми пеньками черный ежик на голове. Ничто из этого не портило природного обаяния тридцатилетнего надзирателя с гармоничными чертами лица и пронзительным взглядом хищника, но…
– Выглядишь не очень, – прозвучал голос от двери. – Устал, брат.
Богдан вздрогнул, но не обернулся.
– Да хорош, Беня, не игнорируй меня, – продолжил тот же голос. – Это невежливо.
Богдан нахмурился. Периферийным зрением он заметил, что человек у двери тоже раздет по пояс и смотрит в соседнее зеркало.
– Ты можешь просто не появляться? – спросил Богдан. – Ты мне не нужен. Совсем.
– Да мне плевать.
Жилка на лбу забилась сильнее. На щеках проступили красные пятна.
– Я от тебя сегодня избавлюсь! – пригрозил Богдан.
– Вот ты какой… Что, собрался к своей психологичке?
– Не твое дело.
– Красотка она. Я бы ей вдул. Люблю шоколадок, у них формы классные. Но я не пробовал никогда. А ты?
Богдан проигнорировал вопрос. Он тоже не пробовал.
– И ножки у нее шикарные. Каблучки, все дела… – Голос стал хриплым и вкрадчивым, послышалось жужжание электробритвы. – Молодец, брат, хороший вкус. Что наденешь?
Богдан медленно про себя досчитал до десяти, не отрываясь смотря в серые глаза собственного отражения в зеркале. Вот-вот хрустнут зубы, настолько сильно он сжал челюсть. Вот-вот исчезнут зрачки, настолько они сузились, будто кто-то направил фонарик в лицо.
– Китель надену, – сипло выдавил Богдан.
– Да пофигу ей на твои полковничьи погоны! И в кителе жарко будет, девятое августа на дворе, окстись, брат, – спокойно произнес голос. – У тебя в общаге рубашка есть и джинсы. Надень их. Ты на свидание идешь же, а не на парад.
– Это не свидание. Это сеанс психотерапии.
– И туалетная вода, помнишь? Только чуть-чуть, не лей на себя все.
– Нет у меня туалетной воды.
– Есть-есть. В рюкзаке сером, где дневник твой валяется.
– Точно. Не подлизывайся, я от тебя все равно избавлюсь.
– Тебе духу не хватит.
– Ты уже две недели ошиваешься здесь. Бесишь меня, гадости говоришь. – Богдан смотрел в зеркало и кусал щеки изнутри.
Ни разу с самого начала разговора он не решился перевести взгляд на собеседника.
– Во-первых, не гадости. Правду я говорю. – Голос прозвучал обиженно. – Во-вторых, чтобы Тайка меня прогнала, ты должен все-все ей рассказать. Как дело обстоит. Как мы с тобой общаемся. Только она тебе тогда вряд ли ответит взаимностью.
– Помощь Таисии мне не нужна, чтобы от тебя избавиться.
– Кому ты чешешь, брат! Ты уже неделю таблетки не пьешь. А я – вот он!
Богдан наконец-то развернулся. В нескольких метрах от него стоял молодой человек. Поджарый, симпатичный. Вертел в руках такую же, как и у Богдана, электробритву. Те же берцы. Те же штаны. Та же татуировка с ангелом на предплечье. Шрам на нижней губе. Черный ежик волос. Стоял грудь колесом, раскачиваясь на каблуках и высоко подняв подбородок. Смотрел прямо в глаза, испытующе, не моргая, едва заметно улыбаясь.
– Наверное, я это заслужил, – тихо произнес Богдан.
– Да ладно тебе, брат, – ответил двойник. – Все хорошо же. Ты вон красавчик какой. Полковник. Герой Российской Федерации. А тут только программисты, чахлые задроты, и коллеги твои, уродцы похмельные. А мы с тобой вон какие орлы! Помнишь, нас даже на календарь фотографировали? У Тайки по ляжкам потечет, вся твоя будет.
– Но…
– Презервативы-то возьмешь хоть?
– Думаешь, надо?.. То есть… Что ты вообще несешь! Уйди!
– Конечно! Вы сегодня будете трахаться, а я – наблюдать. – Парень у двери похотливо ухмыльнулся. – Попросишь – помогу.
Двойник подался вперед и начал делать возвратно-поступательные движения тазом.
Богдан вспыхнул и швырнул в него электробритвой. С резким звуком она стукнулась о дверь и разлетелась на куски.
Богдан вздрогнул.
Он стоял в раздевалке совсем один. Лишь он, зеркало и куски электробритвы на полу.
Богдан сидел у Таисии. Только что дали звонок к отбою.
Он успел восстановить нервы после склоки в раздевалке, дойти до общежития, подремать, переодеться в светлую рубашку, джинсы и кожаные мокасины, сбрызнуть себя туалетной водой и вернуться в здание тюрьмы.
Кабинет психотерапии был временно организован в Центре Политинформации, просторном помещении в восточном крыле колонии. Пол был сделан под наклоном: выше – вход, в самом низу – кафедра и проекционная панель. По серому ковролину сновала парочка роботов-уборщиков. На стену был нанесен большой логотип Партии Равенства. На полу лежали четыре десятка кресел-подушек, чтобы заключенные могли удобно устроиться на них и послушать известных журналистов и политических обозревателей Редакции, которые приезжали сюда читать лекции об истории государства. Также здесь проводились самодеятельные мероприятия заключенных: хакатоны[34]34
Хакатон – мероприятие для специалистов в области информационных технологий, построенное по системе соревнования, где за отведенное время необходимо решить какую-то проблему, реализовав соответствующее программное обеспечение или его концепт.
[Закрыть], митапы[35]35
Митап – некоммерческая встреча специалистов в неформальной обстановке для общения и обмена опытом.
[Закрыть] и конференции, на которых айтишники в робах обменивались опытом.
Богдан пришел первым. Он попросил умную систему лектория опустить жалюзи на больших окнах и включить один плафон освещения по центру аудитории. Зал погрузился в темноту, осталось только небольшое пятно света, в которое Богдан перетащил два кресла-подушки.
Вошла Таисия. Она была одета в короткую желтую юбку и легкую вязаную кофточку горчичного цвета. На руке красовался золотистый браслет с чипом – Тае как гражданке Камеруна не имплантировали схему. Доктор благоухала гвоздикой, имбирем и кардамоном. В них вливалась тончайшая нотка мускатного ореха. Эти волшебные запахи кружили голову и напрочь перебивали хвойный аромат туалетной воды Богдана.
– Богдан, вы создали чудную атмосферу. Спасибо вам. И привьет, – улыбнулась Таисия и пожала полковнику руку, задержав ее чуть дольше обычного. После этого плавно погрузилась в кресло-мешок, утонув в нем.
– Привет! То есть здравствуйте. – Богдан смутился.
– Как вашье настроенне? Мой фантом для вас хорошо себя ведьет? – спросила девушка.
– Да, – ответил Богдан. – Я чувствую себя более продуктивным.
– Вчьера как прошель ваш вечьер поэзии?
– Я получил огромное удовольствие.
– Я хочу усльишать рассказ. – Таисия подалась вперед.
– Мне очень понравились местные поэты. У вас чудесный город.
Богдан врал. И про вечер, и про город, и особенно про фантома.
Таисия приехала в колонию в конце июня. По какой-то государственной программе, разработанной для адаптации заключенных. По слухам, сначала Таисия поехала в колонию для горожан с низким рейтингом, но там что-то не пошло, и ее прислали сюда, к киберпреступникам, попробовать еще раз. Программисты ходили к ней толпами днем и ночью, жалуясь на выгорание. А вот сотрудники колонии, которым тоже можно было посещать сеансы, побаивались запятнать свой авторитет походами к «мозгоправу». Ходил только Богдан.
Он служил надзирателем недавно, с первого мая. Начало тридцать пятого года было фееричным – его, тогда еще майора ОМОНа, вместе со взводом прислали из столицы в Тверь участвовать в Генеральной Ликвидации. Богдан на очередной точечной операции уничтожил минометным выстрелом ветхое строение из кирпича, в котором, согласно наводке ФСБ, работал целый завод по производству фальсификата. На глазах здание бывшей фабрики разрушилось и сгорело вместе с преступниками. Богдана щедро наградили и отправили обратно в Москву.
Дальше все пошло под уклон: сослуживцы завидовали – за один выстрел медаль и два звания еще никому не перепадало – и строили козни. Потом, после Декриминализации, за пару месяцев государство сократило восемьдесят процентов сотрудников по стране. А Богдана отправили надзирателем в колонию, в Тверскую область.
Здесь он мучился. Общаться было не с кем. Его трезвость забавляла коллег, и Богдана никуда не приглашали. Программисты говорили на своем языке, на охранников смотрели как на обслугу, не более. Да и общение с заключенными не приветствовалось, а Богдан всю свою карьеру боялся малейших косяков и служил образцово, как и все его предки, начиная с прапрапрадедов.
– Удивительно… любов поэзии. Честно? Я совсем не понимаю. Папа понимает, а я – нет, – сказала Таисия, смущенно отведя взгляд. Румянец было видно даже на ее смуглой коже. Даже в полумраке помещения.
Поэтический вечер… Богдан его не понял. И театры не понимал. И Ницше. Устройство «Тульского Токарева» вот понимал, а философию – никак. Богдан осознавал, что плавно опустится на дно, сгинет тут, поэтому и взял курс на саморазвитие и интеллектуальность. Искал культурный досуг, культурные места, культурных людей в этой провинции. Работа в колонии как раз оставляла много свободного времени.
Надзиратель даже записался на курсы писательского мастерства, проводимые внутри тюрьмы. Их посещали только заключенные. Все как один они писали разномастный нон-фикшн о технологиях. Художественные произведения сочиняли только двое. Богдан повествовал в своих рассказах о полицейских буднях, развивая важные мысли о чести и добропорядочности. И еще программист-казах с глазами разного цвета писал фэнтези под названием «Легенда о Демоне и Ангеле» о противостоянии добра и зла, стилизованное под эпическое предание. Преподаватель, известнейший фантаст, которого привозили в наручниках из соседней триста тридцать восьмой колонии для писателей, не прошедших цензуру, при всех сначала разносил казаха за пространность и отсутствие сюжета, а потом брался за рассказы Богдана, пеняя на полное отсутствие стиля и морализаторство. Троекратного публичного унижения Морозову хватило, чтобы разочароваться в прозе, забросить литературную мастерскую и обратиться к поэзии.
– А поэты свои стихи читали или классику? Бродски читали? Маяковски? – спросила Таисия. У нее было очень заботливое выражение лица. – Мой папа говорит, учьил русски, только чтобы декламирова́ть маме Маяковски.
Вчера Богдан после выступления подошел к кучке молодых людей в клетчатых рубашках и ярких кедах. Вслух похвалил вечер. Видит бог, далось ему это нелегко. Парень в очках в роговой оправе спросил, как Богдану «Облако в штанах». Богдан рефлекторно посмотрел на свою ширинку и хлопнул по карманам. Ребята засмеялись и сказали, что у него отличное чувство юмора. Он тоже смеялся, а внутри ел себя поедом от стыда.
– Маяковского читали ребята. Мне очень понравилось «Облако в штанах», долго обсуждали его, – сказал Богдан. Уши полыхали, лицо зудело, будто кололи иголочками.
Вот как? Как можно рассказывать о неудачах такой девушке? Да Богдан сгорал от одного вида ее пухлого ротика, бархатистой кожи и стройных ног! Хотелось запустить пятерню в эти кудрявые волосы, притянуть Таисию к себе и целовать так, «чтобы были одни сплошные губы».
В девушку невозможно было не влюбиться.
Богдан как сейчас помнил тот день три недели назад, когда, решившись на первый сеанс, встретил ее. В то утро он проснулся и вдруг понял, что сам не вывезет. Все лето он после каждой смены мотался в город, в книжный. Долго бродил среди полок, листал страницы и наконец покупал что-то, от чего исходил недоступный ему дух мудрости – Макиавелли, Витгенштейна, Шопенгауэра, Платона… Возвращался в свою комнату и до ночи читал новую книгу. А потом запихивал ее на полку к остальным и больше не брал в руки. В то утро полка рухнула под грузом целлюлозной массы, оскалившейся закладками. И Богдан сидел на кровати, смотрел на ортопедическую подушку, на утяжеленное одеяло весом в десять килограммов, на шторы блэкаут, на световой будильник. На полу лежали Пруст и Стендаль в оригинале, хотя Богдан не учил французского, «Семь навыков высокоэффективных людей» и «Думай и богатей», планер с двумя исписанными листочками и даже «Алгоритмы для чайников». Лежала «Учимся рисовать за двадцать один день» – та самая, из-за которой на прикроватном столике появился набор для скетчинга и несколько убогих набросков, теперь служащих подставкой для чашки с какао.
«Сын, у тебя нет мозгов, ты из другого теста, твое оружие – дисциплина, строгость, доблесть и стремление» – так всегда говорил папа, полковник полиции в отставке.
И Богдан обратился к психотерапевту. Он еще сомневался – идти или нет. Но потом подумал, что программисты вот регулярно ходят, а они люди неглупые. И ему тоже стоит хотя бы попробовать. Он много раз про себя репетировал: «Вот, доктор, лечи меня, я живу среди быдла, я не умный, у меня рушится карьера, я ничего не могу ни закончить, ни начать. Я хочу туда, куда мне нельзя, а куда можно – не хочу. Всю жизнь я служил правопорядку. Будучи молодым, двадцатилетним, всегда смеялся над сверстниками, которые не знали, чего хотят, – я-то всегда знал, кто я. Полицейский. У меня даже пеленки были камуфляжные, а любимой игрушкой – пластмассовый макар с круглыми пульками. А теперь и я вдруг не знаю, чего хочу». Все это собирался сказать Богдан психотерапевту. Ведь это было его проблемой.
Но не смог. Как только увидел Таисию – сразу понял, что не сможет. Потому что было бы стыдно до одури. Она тогда спросила: «С какой проблемой вы пришел?» А он сглотнул комок и выпалил: «У меня вопросы по тайм-менеджменту и развитию творческого потенциала». Ведь первое впечатление нельзя произвести дважды. А хотелось сразу же завладеть вниманием этой куколки. Но изливание соплей от мужика в форме – вещь, которая ломает интимность любого момента, даже первого знакомства. Так на тренингах по пикапу рассказывали.
– Возьмите меня… – сказала Таисия почти шепотом. Придвинулась так, что их колени соприкоснулись. Богдана словно ток прошил насквозь, на лбу выступили капли пота. Он откашлялся.
– Что, простите? – спросил он.
– Возьмите меня с собой на поэзию. Пожалу́ста. Если у вас есть времья.
Богдан был готов взять Таисию хоть замуж.
Между двумя стоящими в пятне света мешками кресел разлилось томное марево, сквозь которое время текло медленно, как сгущенка, и так же сладко. У Богдана было мало опыта с женщинами. Папа всегда говорил, что «офицеру за юбками бегать не стоит, они отвлекают, привносят в жизнь ненужные страсти». Но все равно «глыбе многое хочется!» – и Богдан сейчас буквально плавился и растекался под пулеметную очередь своего сердца. Всей интуицией понимая, что Таисия явно проявляет симпатию к нему и чего-то ждет. И всем умом не понимая, что нужно сейчас сделать.
Такие моменты между двумя сродни падающей звезде: не успеешь загадать желание – жди годы. Богдан замешкался на доли секунды. Таисия понимающе кивнула, откинулась в кресле. Повисло неловкое молчание, а марево растворилось.
