Текст книги "Каникулы с дядюшкой Рафаэлем"

Автор книги: Винцент Шикула

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 6 страниц)

РЕПЕТИЦИЯ

Репетицию нашего оркестра всегда устраивают в пожарке. Помещение невелико и вдобавок ещё всяким хламом завалено. На стенах пожарные рукава, запасные брандспойты, а у дверей сигнальные трубы. На самой серёдке длинный стол поставлен, и на него музыканты кладут ноты. Табуреток нет. Но это даже удобнее. С табуретками-то в пожарку не все музыканты влезут. Неподалёку от двери маленькое окошечко с решёткой. Ребятишки, живущие поблизости, музыку как заслышат, прибегают и лезут к окошечку, заглядывают внутрь. Дядюшка Тома́шович или дядюшка Загрушка то и дело выскакивают наружу и шугают ребятишек шапкой. А те всякий раз врассыпную. Но стоит дядюшке Томашовичу уйти, как они снова к окошку лезут. Дядюшка Томашович становится возле вторых голосов и давай в нотах рыться. Вы не знаете, что такое вторые голоса? Второй голос – это музыкант, который вто́рит. На нотах написано: «Труба S», но старые музыканты называют инструмент не «труба S», а «втора». Об этом я узнал на первой же репетиции. Дядюшка Тауберт познакомил меня со всеми музыкальными инструментами, только одного не сумел объяснить: какая разница между бас-корнетом и эуфониумом. Это такие две довольно большие трубы, только эуфониум чуть побольше. Непосвящённый человек это едва ли даже заметит. Бас-корнет называют ещё тенором.

– Какая же между ними разница? – спросил я у дядюшки Тауберта.

– Никакой, – ответил он.

– Тогда почему же они не называются одинаково?

– Почему? Слишком много с меня спрашиваешь. Я не композитор или вроде того. Я музыке нигде не обучался и ровно столько же знаю, что и прочие. – И он показал на остальных музыкантов.

– Бас-корнет играет мелодию, а эуфониум – терцию, – вмешался в наш разговор дядюшка Ра́чко, отец Марьены Рачковой.

– Корнет играет мелодию ещё больше, на то он и корнет, – добавил ещё дядюшка Томашович.

– Именно поэтому, – сказал дядюшка Рачко.

– А терция что такое? – спросил я у дядюшки Томашовича.

– Терция – это и есть втора, – ответил тот.

– Плохо ты ему объяснил, – хотел его поправить дядюшка Тауберт.

– Объяснил, как умел. Не умеем мы никто всё подробно объяснить, с нами ведь никто теорией никогда не занимался. Пришёл однажды покойный Сла́нинка из Выпытальца и сказал ребятам: «Эта нота половинная и её играют на две доли. Поняли, ребята?» – «Понимаем, не такие уж дураки». – «Ребята, сыграйте вот это!» Вот мы и начали играть.

– Больно ты скорый! – перебил его дядюшка Алексин, кларнетист.

– Я только хотел сказать, что у нас в ту пору времени не было теориями заниматься, – возразил дядюшка Томашович.

– Хочешь не хочешь, а играть надо. А этим поросятам учиться неохота, – сказал дядюшка Рачко, показав на меня.

– А мне как раз и хочется! – перебил я.

– Сегодня хочется, а через две недели, глядишь, и расхотелось.

– Нет, не расхочется!

– Посмотрим, – сказал дядюшка Томашович и покачал головой. – Ты, значит, учишься на геликоне Рудо? – спросил он ещё.

– Да, на геликоне Рудо, – ответил за меня дядюшка Тауберт.

– Учись же смотри! – сказал дядюшка Томашович. – У меня книжечка специальная есть. На время, если захочешь, дам тебе.

– Хороший геликон, – повторил дядюшка Алексин.

– Внимание, ребята! – скомандовал дядюшка Загрушка и строго поглядел на музыкантов.

Всё стихло, и тогда подал голос самый старый музыкант – дядюшка Яно Сли́нтак.

– Грянем? – спросил он.

– Грянем, – ответил дядюшка Загрушка.

– Что же мы сыграем? – спросили вторые голоса.

– Давайте сыграем «Возле Орешан…».

Музыканты приготовились.

– А ты пока не играй, только вид делай, что играешь, – шёпотом посоветовал мне дядюшка Тауберт.

Я кивнул.

– Винцо, ты только ногой отбивай, привыкай такт держать, – сказал мне и дядюшка Загрушка.

Так я и сделал.

ВИНЦЕНТОВ ДЕНЬ

Я уже говорил, что в нашей деревне много Вин-центов. Столько ни в одной деревне не сыщется. Только на одной нашей улице почти в каждом доме свой Винцент: Винцо Яворка, Винцо Бе́луш, Винцо Грзна́рик, Винцо Дрнай, дядюшка Винцо Овечка, Винцо Фья́ла. Я всех могу назвать. На винцентов день у лесорубов праздник. Они сидят в трактире, обсуждают, у кого какая пила, какой топор, какой клин.

– Лучше всех пила у дядюшки Винцо Ште́бела, – говорит Винцо Белуш.

– Нет! – возражает дядюшка Овечка. – Самая лучшая пила у Оливера Ду́бана.

– А у Грзнарика? – вмешивается Дрнай.

– Хоть у Грзнарика и хороша, а у дядюшки Оливера и дядюшки Алексина всё-таки лучше, – утверждает дядюшка Овечка.

– Какой это Алексин? – спрашивает Штебел.

– Он у луга живёт, – отвечает Овечка.

– У него, значит? У меня тоже недурна, – говорит Грзнарик.

– Твоя пила и Алексина – это всё равно что деревня Грушковец и город Ко́шице, – говорит дядюшка Овечка.

– Что-о?

– Да. Не веришь – у Белуша спроси.

– У дядюшки Алексина и киянка[1]1
  Кия́нка – столярный инструмент в виде деревянного молотка. У лесорубов служит для забивания клиньев. (Прим. перев.)


[Закрыть] хороша, – говорит Винцо Белуш.

– О киянке и говорить нечего, – возражает Винцо Дрнай.

– Вы сказали: Грушковец и Кошице. Разве это унижает Грушковец? – спрашивает Винцо Штебел.

– Кто сказал, что унижает? Мы о пиле и киянке говорим.

– Грушковец городом собираются сделать, – сообщает Винцо Штебел.

– Грушковец? А что можно из Грушковца сделать? Пока что у нас только парк и есть. Из-за этого? Так, по-моему, из Грушковца никогда города не будет, – возражает дядюшка Лу́кач.

– Лет этак через сто будет, – говорит Винцо Штебел. – Как вы думаете, почему дорогу нам починили?

– Винцо, ты просто глуп, – обрывает его дядюшка Лукач. – Дорогу нам потому отремонтировали, что нужна нам она.

– И раньше она нам требовалась, хоть бы и просто булыжником вымощенная, – снова возражает Винцо Штебел.

– А может, это и правда, – говорит Грзнарик. – Асфальтом дорогу покрыли, захотели с Грушковцем что-то сделать.

– Нам думать об этом нет смысла, – говорит дядюшка Овечка.

– Нет, есть, – возражает Винцо Белуш. – Асфальтовая-то дорога ведь денег всё-таки стоит.

– Вот увидите, годиков через сто будет приличный городок из Грушковца, – отвечает Винцо Штебел.

– Что через сто лет тут станет, мы всё равно не увидим, нас уж на свете не будет, – возражает дядюшка Лукач.

– У нас и площадь будет, как в Мо́дре или Пе́зинке.

– Дожидайся! Если бы задумали мы площадь сделать, надо найти какого-нибудь знаменитого человека. В его честь и площадь назвать, – говорит дядюшка Овечка.

– В Модре был Штур, – вспоминает дядюшка Лукач.

– Так это в Модре, – соглашается Грзнарик.

– Стало быть, великий человек, раз ему такой памятник поставили.

– Это известный писатель был.

– И писатель и политик.

– А разве он не генерал был? – спрашивает Винцо Штебел.

– Ты путаешь его со Ште́фаником, – отвечает Грзнарик.

– А ты тут что делаешь? – вдруг обращается ко мне дядюшка Овечка. – Поглядите только, какие сопляки в трактир ходят! Марш отсюда!

– Что тебе? – спросила меня трактирщица.

– «Бы́стрицы».

– Смотри-ка! Этакий щенок – и уже курит!

– Я не курю.

Я заплатил за сигареты и вышел вон. На улице меня остановил дядюшка Загрушка.

– Винцо, дорогой, я тебя с самого утра ищу.

Он говорит со мной как со взрослым.

– Меня?

– Ведь я говорю с тобой. Представь себе, сегодня винцентов день. Здесь, в Грушковце, ими хоть пруд пруди. Я ребятам говорю: «Нам следует играть в честь Винцентов». А как можно играть без геликона?

– Без геликона?

– Геликониста нет! Рудо Кемёнеш в Остраву уехал, и приходится всякий раз из Частой геликониста звать. Подумай, кто сейчас побежит в Частую? Мужчине, может, на работу надо идти, а нам музыку начинать с самого обеда. Вот я сразу же о тебе и подумал.

– Обо мне?

– Ведь ты, надо полагать, кое-чему уже научился?

– Песенки играть?

– Не в песенках дело! Будешь делать вот так: хр, хр, хр, хр…

– А я сумею?

– Ну тогда, по-моему, ты чистый болван! Целый месяц музыкальный инструмент терзаешь, хрипеть-то на нём можно бы уже научиться. Станешь делать: хр, хр, хр, хр… А не сумеешь, так для виду хоть надувай щёки. Беги сейчас же за геликоном, а через полчаса будь у меня.

РУДО КЕМЁНЕШ ВЕРНУЛСЯ

Совсем запыхавшись, я влетел в дом. Мама сидела за столом и щипала перья.

– Не пыхти так, ты всё у меня сдуешь, – сказала она.

– Да я сейчас уйду…

Не договорив, я вбежал в комнату.

Что такое? На шкафу, на котором всегда торчал геликон, ничего не было.

– Геликон где? – спросил я, бросаясь в кухню.

– Геликон? Я только тебе сказать собиралась. Был здесь этот Кемёнеш и взял трубу.

– Рудо?

– Он самый.

– Ведь Рудо в Остраве?

– Нет.

– Он там!

– Он третьего дня вернулся.

– Третьего дня?

– Да.

– И у нас был?

– Был у нас, дома тебя не застал.

– А что ему понадобилось?

– Да ничего. Взял геликон и ушёл.

– Он взял геликон?

– Ну да.

– А почему вы ему отдали?

– Отец отдал.

– А почему?

– Рудо сказал, что труба его.

– Чья?

– Рудова.

– Совсем не его!

– Так он сказал.

– Дядя Загрушка говорил, что все трубы общественные.

– Не знаю.

– Почему же вы отдали?

– Что ты на меня кричишь? – сердито спросила мама.

– А зачем вы ему отдали?

– Иди к нему и спрашивай с него!

– Он мне не отдаст.

– А почему он отдать должен?

– «Почему, почему»! Кому её дядя Загрушка дал?

– Он тебе на то время дал, пока Рудо в Остраве находился. Вернулся Рудо, значит, и труба опять к нему перешла.

– Она ведь не его!

– Его… Вон там ведро, сходи-ка лучше к Ризику за водой.

– Не пойду!

– Что ещё за «не пойду»? Ты у меня только не послушайся!

– Не пойду!

– Ну, без разговоров! – приказала мама.

– А вот и не пойду!

– Ах, вот как?!

Мама встала и пошла за отцовским ремнём.

Я схватил ведро и выскочил на двор. Там с досады и от злости я швырнул ведро в снег и пнул его изо всех сил. Это делать как раз и не следовало: из сарая вышел отец.

– Ты что делаешь? – удивлённо спросил он.

– Ничего!

– Мариша, подай-ка мне ремень! – воскликнул отец, обращаясь к маме, и направился в кухню.

В ту же минуту я оказался на улице.

Я УШЁЛ ИЗ ДОМА

Я вздумал было пойти к дядюшке Загрушке, да одет был совсем не по-праздничному. Приду к нему в будничном, а дядюшка Загрушка ругать меня за это начнёт. Да и зачем я туда пойду? Раз Рудо вернулся, дело и без меня обойдётся. Рудо старый музыкант, а я ещё ничего играть не умею.

Я отправился бродить по деревне, но пробирался от дома к дому так, чтобы ни отец, ни мать меня не заметили. Как теперь я домой вернусь? Сейчас отец меня непременно выдерет. Правда, можно вечером прийти, когда отец на работу уедет. Мама даст мне щелчок-другой, на том дело и кончится. А может, и просто за вихор дёрнет. Нет, отец меня не помилует. Пойти домой сейчас, так мне и от мамы и от отца влетит.

Я встретил Юро Ва́нду и Ми́лана Фу́тко. Они шли кататься на лыжах.

– Пойдём с нами, – позвали они меня.

– Мне что-то не хочется.

– Да у тебя и лыж нету! – воскликнул Милан.

– Я тебе свои покататься дам, – предложил Юро Ванда.

– Нет. Неохота мне.

– Просто на лыжах не умеешь кататься, – ухмыльнулся Милан и оттолкнулся сразу двумя палками.

Не пойти ли мне к Лацо Гельдту? Но мама, уж конечно, будет там меня искать. И я не пошёл к Лацо.

– Винцо, Винцо! – окликнул меня кто-то.

Оглядываюсь.

– Винцек, ты разве не пойдёшь с нами? – Мне улыбается дядюшка Тауберт с барабаном. – Гм… С чего это ты тут ходишь? Ты именинник сегодня, мы в твою честь играть к вам придём.

– Правда придёте?

– Ну, понятное дело! К каждому Винценту зайдём. И не только к Винцентам, но и ко всем лесорубам. А ты почему надутый какой-то?

– Да нет, я ничего.

– Ну да, я по лицу вижу.

– Озяб немножко, – отвечаю я дядюшке Тауберту.

– Озяб? Разве так холодно? Ты просто плох оделся. Почему ты не надел зимнее пальто?

– Нету.

– Как так?

– Дома оставил.

– Ну вот я и говорю, что плохо оделся. Мы придём к тебе сегодня, сыграем в твою честь.

– А когда? Когда придёте-то? Вечером?

– Вечером. Сегодня славный такой денёк, – говорит дядюшка Тауберт.

– Где там славный! Холодно!

– Это тебе кажется. Зиму через месяц поминай как звали. Ты погляди, воды-то сколько на дороге!

– Дождик идёт.

– Никакого дождика нет. Такое тепло – хорошая примета. Примету знаешь?

– Нет, не знаю.

– На винцентов день воды много – вина будет много.

– А почему?

– Оттепель сегодня.

– Но почему же вина будет много?

– Люди опытные уж знают.

– Но неправда это, наверное.

– Как бы не так! Если на Винцента курица из лужи воды напьётся, значит, в тот год вина много будет… Так ты, значит, не пойдёшь с нами?

– Рудо Кемёнеш вернулся, – еле выговариваю я, потому что у меня в горле стоит какой-то ком.

– Что с тобой?

– Ничего.

– Набедокурил что-нибудь? Признавайся.

– Да нет, ничего.

– Ну так я пошёл.

ГОЛУБЕЙ МНОГО

Я всё ещё бродил по деревне. Мне холодно, хоть и оттепель. Снега ой-ой ещё сколько! А на дороге слякоть. Хоть бы пальто у меня было!

Я нашёл на винограднике сторожку и оттуда давай глядеть на горку, где было полно ребятишек. Они скатывались с бугра на лыжах, на санках. Им-то что, дома их никто не заругает! Может, и побранят, так не побьёт хоть никто.

Анча Фиалова спускалась в деревню по руне. Руна – это такая насыпь из камней между виноградниками. Руны длинные и летом зарастают малиной, но сейчас вся малина под снегом.

Эй, эй! Конечно, это Анча Фиалова. Я сразу узнал её по голосу.

Со стороны Врби́нки послышалось пение. Я подумал, что, должно быть, поёт Мишко Штефанец. Как знать, может, ещё водятся у него этакие голуби зобастые – дутыши? Они обязательно у него быть должны: ведь Мишко Штефанец голубей не убивает и не продаёт. А не зайти ли к нему погреться?

Вот я и пошёл.

Мишко высокий, тощий старик. Зимой и летом он носит короткую кожаную куртку и кожаную фуражку. Взрослые к нему не ходят, а порой и смеются над ним. Детям говорят, что нужно уважать всякого человека, а сами друг дружку высмеивают. Кто его знает, может, они голубям Мишкиным завидуют?

Я остановился у деревянной калитки.

Мишко стоял на лесенке, доставал из кармана зерно и давал клевать его голубям прямо с руки.

– Мишко, можно к тебе зайти поглядеть?

– Что? – И старик обернулся ко мне.

– Мне на голубей поглядеть охота.

– На голубей? Много таких найдётся! Вдруг голубь какой-нибудь пропадёт, а я ищи его потом.

– Почему же он пропадёт?

Мишко – высокий, тощий старик. Зимой и летом он носит короткую кожаную куртку и кожаную фуражку.

– Таких, как ты, я уж не один десяток видывал!

– Мишко, а я у тебя ещё ни одного голубя не взял. Если хочешь, я тебе помогу голубятню почистить.

– Голубятню? И другие чистили, да только почти всякий раз после того у меня голуби пропадали.

– А какие? Какой голубь у тебя пропал?

– Какой? Как же я тебе покажу, раз его у меня нет? Если бы голу́бки не несли яиц, у меня бы все голуби перевелись.

– Голубки и сейчас несутся?

– Много будешь знать – скоро состаришься!

– Мишко, у тебя был такой белый-белый, он ещё пропал у тебя осенью…

– Правда, пропал такой. И осенью, и зимой мои голуби пропадали… Гу-у, – загукал он, и все голуби слетелись к нему с крыши.

– Мишко, да ты с голубями умеешь разговаривать!

– Что?

Он взял в ладони голубя, который сел ему на плечо, и посадил птицу в голубятню.

– Попробуй скажи им что-нибудь, – принялся я его упрашивать.

– Голубям сказать? С голубями разговаривать не след, их понимать надо. А что озорник, как ты, понимает? Приходит такой сорванец с рогаткой, натянет резинку – и птица лежит у моего порога. Я несу её в сад – закопать, а другой головорез просит продать мне птицу для супа. Годится ли голубя в суп класть? В суп хороша и ворона. Ты уже ел ворону?

– Нет, не ел.

– Сама ворона не больно-то хороша, а суп – это да! Я как-то варил-варил ворону, а она всё жёсткая, словно чурка буковая.

– Правда?

– Правда.

– Мишко, можно к тебе погреться?

– Иди!

Мишко слез с лесенки и отпер калитку.

У МИШКО ШТЕФАНЦА

Мы уже были в доме, а Мишко всё рассказывал и рассказывал о своих голубях. Он сказал, что жил у него как-то один дикий голубь. Спал он в крайнем гнезде голубятни, в которое течёт вода с крыши. Конечно, это весной было, когда то и дело дождик идёт. Как раз в такое время голубь и прилетел, а домашние ему покоя не давали. Дикий и месяца не выдержал.

– Какой же он был?

– Клинтух.

– Клинтух?

– Да. Есть ещё один дикий голубь, который называют вяхирем.

– И такой у вас тоже был?

– Нет, такого не было.

– Какой вяхирь с виду?

– Вяхирь? Вяхирь побольше.

– Побольше всех других голубей?

– Зачем всех? Побольше клинтуха вяхирь. Глаза у него жёлтые. Глядит, глядит, а как человека заметит, сразу и улетает.

– Почему же он улетает?

– Боится.

– И тебя он боится?

– Да.

– Я видел дикого голубя, не знаю только, как он называется.

– Клинтух, – сказал Мишко.

– Может, это был вяхирь?

– Нет.

– Мог быть.

– Нет, не мог.

– Почему?

– У вяхиря глаза жёлтые.

– А может, и у этого были жёлтые?

– Нет.

– Откуда ты знаешь?

– Знаю. Вяхирь – птица умная. Он смотрит на человека с сосны, а сам не показывается.

– Прятаться хорошо умеет?

– Да.

– А ты его сам видел?

– На сосне видел.

– Что, он семена клевал?

– Да, на сосне семена из шишки выклёвывал.

– Из шишки?

– Вот-вот. Я осторожно подкрался и говорю ему: гру, гру-у. А он мне в ответ тоже: гру, гру, гру-у-у-у.

– Так и ответил?

– Да, так. – Мишко посмотрел в окно и увидал, что уже наступили сумерки. – Пора бы тебе и домой, – сказал он.

– Мне ещё не надо.

– Надо.

– А что мне дома-то делать?

– Не пойдёшь, так тебя дома забранят.

– Не забранят.

– Ты чей?

– Я? – Мне не хотелось называть свою фамилию.

– Зовут-то тебя как?

– Винцо.

– Значит, ты именинник сегодня?

– Ага.

– А почему же ты из дому ушёл?

– Там нет никого, – соврал я.

– И мамы?

– Нет.

– А отец где?

– Отец на работе.

– Но вечером-то он вернётся?

– Нет, не вернётся.

– Когда же он вернётся?

– Завтра только.

– А мама?

– Мама в Братиславе.

– И тебя одного оставили?

– Ну да.

– Сегодня оркестр в честь Винцентов будет играть, – сказал старик.

– Я знаю.

– И в твою честь. В твою честь разве не сыграют?

– Сыграют.

– А может, музыканты у вас уже были? Дома никого нет, они взяли да и ушли дальше… Тебе лапши хочется?

– Какой лапши?

– С маком.

– Ты сам стряпаешь?

– Сам.

– И лапшу сам умеешь делать?

– Гляди!

Он подвинул ко мне миску, стоящую на столе. Лапша оказалась толстая, грубая, но маку в ней было много.

– А кто тебя стряпать научил? – спросил я.

– Меня? Я, видишь ли, сам научился. Дать тебе ложку?

– А где у тебя ложка?

– Вот. – Он достал ложку из кармана.

– А ты есть не будешь?

– Сперва ты поешь.

Я взял ложку и съел лапши не меньше трети.

– Понравилась?

– Да, понравилась.

Тем временем стемнело. Старик взял миску и тоже поел. При этом он рассказал, что раньше у него были кошки, но их пришлось прогнать. Кошки, они хитрые. Глазищи зажмурят, а сами на голубей зубы точат. Влезет кошка на чердак или на крышу и к голубям одним махом перескочит. Правда, старого голубя она не изловит, а с молодым живо расправится.

– Кошка у тебя задушила хоть одного голубя?

– Не успела, я ей дал жизни!

– Как это?

– Схватил за шиворот и метлой вздул.

После этого Мишко ещё что-то ужасно долго рассказывал. У меня начали слипаться глаза, и я даже не заметил, как заснул.

Утром я проснулся на лавке, закрытый одеялом и кожаной курткой. Под головой у меня лежала маленькая подушечка.

Я НЕ ПОШЁЛ В ШКОЛУ

Я сбросил с себя одеяло и сел. Протёр глаза, огляделся. Где же спал Мишко? Никакой кровати не видно, только старый шкаф, стулья и стол. Может, есть ещё вторая комната? Но как же это я заснул одетый?

Я вышел во двор. Мишко опять стоит на лесенке и опять голубей кормит. Некоторое время я смотрю на него.

– Доброе утро! – здоровается он.

– Доброе утро!

– Ты уже позавтракал?

– Нет.

– Там ещё лапши немного осталось, можешь её доесть.

– Можно?

– Конечно, можно.

– Мишко, а ты где спал?

– Я?

– Ты не был в деревне ночью?

– А что мне там делать?

– Где же ты спал?

– В сарае.

– И тебе не было холодно?

– Нет… Гугу! – загукал он на голубей.

Все голуби к нему слетелись и закружили около него. Он протянул руку, и один голубь сел прямо на ладонь.

– Мишко, а мне можно погукать?

– Погукай!

– Гугу-у-у! – загукал я, но голуби и не подумали ко мне подлететь.

– Загукай ещё раз!

– Гугу-у-у!

Но и на этот раз они ко мне не полетели.

– Заберись-ка сюда наверх! – предложил Мишко.

Я мигом очутился рядом с ним. Он насыпал зерна на мою ладонь, взял меня за руку и загукал сам:

– Гугу!

Голубь перелетел с его руки на мою.

– Попробуй погукай ты! – сказал Мишко.

– Гугу-у-у! – загукал я.

Голубь испугался и взлетел на крышу.

– У тебя голос нехороший, – сказал Мишко.

– А почему?

– Не знаю.

Мы спустились на землю. Старик отставил лестницу и разбросал по двору остатки зерна. Опустошив оба кармана, он пошёл со мной в комнату.

– Дома тебя не побьют? – спросил он.

– За что же меня бить?

– Дома-то не знают ведь, где ты ночевал.

– Не будут меня бить.

– А в школе?

– И там тоже не побьют.

– Раньше в школе были розги, и кого попало розгами пороли.

– Кто порол?

– Директор.

– Сам директор?

– А разве я знаю, кто теперь директор?

– Тернь.

– Какая у него фамилия чудна́я! – сказал Мишко.

– Какая есть.

– Он что, злой?

– А я не знаю.

– Розгу он о тебя ещё не обломал?

– У него нет розги.

– Может, о кого другого обломал? В школе-то ведь плохо.

– Почему?

– Потому что бьют там.

– Вовсе и не бьют.

– Если не бьют, значит, подзатыльниками угощают.

– И подзатыльников нет.

– Правда? Почему же тогда в школу ходить не хотят?

– Кто не хочет?

– Ребятишки.

– Учиться им неохота.

– Может, их учат плохо?

– Может, и так.

– Я вот никого не зову, а ребятишки ко мне сами каждый день приходят, и сопляки вот этакие нос сюда суют.

– Сопляки? – И я поскорей вытер нос рукой.

– И грязнули. От земли не видать, нос сопливый, а сам стянуть что-нибудь так и норовит.

– А у меня какой нос?

Мишко поглядел на меня.

– У тебя нос чистый, – сказал он. – В школе у вас за носами-то следят?

– Ага.

– А кто?

– Учительница наша.

– Она вас и учит?

– Она.

– А чему же она вас учит?

– Да всему.

– Всему-то всё равно не научит. Глупый всё равно ничему не научится.

– Но учиться-то надо всякому.

– Надо. К пятёрочнику-то никто не придерётся.

– Почему?

– А не так это разве?

– Так.

– У тебя какие отметки? Получаешь единицы?

– Нам ещё та́беля не выдавали.

– Но в прошлом-то году у тебя колов не было?

– Двойки были.

– Гуськи? А будь у тебя пятёрки да четвёрки, ты мог бы уже велосипед получить.

– Кто вам сказал?

– Я уж знаю.

– А у меня дома геликон есть, – похвалился я.

– Врёшь!

– Нет, не вру. Правда был…

– А сейчас?

– Сейчас нет, но мне его опять отдадут.

– Не будешь учиться, не отдадут.

– Дадут.

– Нет, не дадут… Если хочешь, съешь эту лапшу.

Мишко придвинул мне блюдо.

– Да нет, не хочется что-то.

– Ты что, обиделся?

– С чего это я обижаться стану. Когда Рудо Кемёнеш вернётся в Остраву, геликон мне опять дадут.

– А если Рудо не вернётся?

– И всё равно мне дадут.

– Учился бы ты получше, никто бы и не взял его.

– Но ведь я учился!

– На геликоне играть?

– И на геликоне.

– И в школе учиться надо.

– Я и учусь.

– Как же ты учился, если у тебя двойки были? Эх, дружок! Если хочешь геликон или велосипед получить, хоть тресни, а в школе учись.