Текст книги "Каникулы с дядюшкой Рафаэлем"

Автор книги: Винцент Шикула

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 6 страниц)

МОИ ОБЯЗАННОСТИ

Кое-кто, может, подумает, что после школы у меня дома никаких забот нет, кроме уроков, заданных на дом. А у меня работы побольше, чем вы думаете. Первым делом должен я дров наколоть, принести их в кухню и в комнату. Мама-то ведь тоже служит, и времени на такое дело у неё нет. Вернётся домой после работы, так ей всегда хлопот с готовкой хватает. То за мукой я беги, то за сахаром и всякий раз опять за мыльным порошком мчись. А там, глядишь, вода маме понадобилась, и я ношу воду, как и сегодня. Если бы речь шла просто о воде, можно было бы всегда зачерпнуть её в ручье, в колодце, где угодно. Только не всякая вода маме нравится. Принесёшь из колодца, а мама велит её вылить: вода, мол, жёсткая. Все деревенские уверяют, что для стирки лучше всего вода из Ризика. Я-то, понятное дело, считаю, что всё это выдумки. Как может быть вода жёсткая или мягкая? Она может быть хорошая или плохая, чистая или грязная, холодная или горячая. Взбредёт кому-нибудь в голову ерунда, и все сразу же ей верят. А ты бегай по деревне, ноги сбивай, тапочки промачивай. Ведь когда спешишь, вода-то из ведра выплеснется не раз и не два. Вода, мол, жёсткая! Что правильно это, я пока как-то не заметил, хоть воды и понатаскал ой-ой сколько! Ну да ладно! Отец говорит: «Ты, оболтус, старших слушайся!» Самое скверное, что пока я туда-сюда ношусь, все мои одноклассники давно уже уроки приготовили, и ребятам никто не мешает вытворять на улице всё, что им вздумается. Одни на коньках катаются, другие в снежки играют. Иду я по краю дороги, и вдруг – бац! – по голове снежок, да такой большущий-пребольшущий.

Беру ведро и иду своей дорогой.

Я ставлю ведро на землю и оборачиваюсь.

– Кто бросил? – строго спрашиваю я.

А ребята только смеются.

– Кто бросил? – спрашиваю я ещё раз и подхожу к ним.

А они смеются, признаться и в голову никому не придёт. Если бы не спешить, я виновника легко нашёл бы, а так что я могу сделать?

Беру ведро и иду своей дорогой. Опять кто-то бросил снежок, мимо самого уха пролетел.

Но больше всего меня злит, когда мальчишки начинают насмехаться надо мной: всегда, мол, тебе некогда…

– Винцо-о-о!

– Ну?

– Куда воду носишь?

– Куда её носить? Домой…

– Столько? Ха-ха-ха!

– Чему вы смеётесь?

А они всё смеются. Ослы!

– На что вам воды столько? – кричат мне ребята.

– На что? Про запас!

– А зачем запасаться?

– Надо, вот и запасаемся. Сушим её, а потом в шкаф складываем.

– В шкаф? Ха-ха-ха!

– Вот видите. Не знаете, что воду можно сушить? – Я презрительно оттопыриваю нижнюю губу. – Воду режут на красивые ровные кубики и потом складывают их в шкаф.

– Заливаешь!

– Сами вы заливаете! Ну как вы думаете, зачем я столько воды стану носить?

– Врёшь ты всё!

Я больше ничего не объясняю. Пусть голову поломают.

Пришёл домой, а отец уже на работу собрался. Сажусь за стол и жду, что ещё он или мама придумают. Отец прощается с нами и уходит. У мамы не находится для меня никакого дела. Я сижу над учебниками, будто урок учу. Когда же мама выходит во двор, откладываю книгу в сторону. Притворяться мне, что ли? Не хочу вовсе быть каким-то примерным! Почему? Вам-то я могу признаться. Как только мама обо мне забудет, я улизну на улицу: мне тоже ведь хочется хоть чуточку поиграть.

Ребята встречают меня криком.

– Воды уже наносил? – спрашивают они.

– Наносил.

– И она уже сушится?

– Сушится.

– Так ты нам потом принеси.

– Чего?

– Сушёной воды.

– Там видно будет.

Вот так мы друг друга и поддразниваем.

Когда стемнеет, ребята идут ужинать, после ужина они смотрят телевизор, а когда начнут клевать носом, могут и спать ложиться. А я снова сажусь за книжки и тетрадки. Сейчас, например, мне нужно написать сочинение. Самое обыкновенное сочинение. О том, что я делал вчера. Но разве можно об этом написать? Я напишу, что носил воду, а меня снова на смех поднимут. Ну и пусть себе на здоровье смеются!

ГДЕ ЖЕ ТОГДА СПРАВЕДЛИВОСТЬ?

Учительница приезжает в деревню на автобусе. Некоторые девчонки ждут её на автобусной остановке, чтобы донести портфель до школы. Терпеть не могу девчонок – такие они подлизы… Не будь она учительницей, они бы ни за что её портфель не носили. Марье́на Ра́чкова – лентяйка из лентяек! Так сразу нюни и распустит, если иной раз ей придётся за молоком пойти вместо брата. Но учительница об этом не знает. Она считает Марьену одной из самых примерных. Марьена-то, мол, и хорошо учится, и уроки-то у неё всегда прекрасно приготовлены. Но разве этого достаточно? Ла́цо Гельдт старается больше всех в классе, а отметки у него ещё хуже моих. У меня за полугодие было две двойки, а у Лацо даже кол! Я потому Лацо вспоминаю, что мы сидим вместе. Учительница говорит, что мы друг на друга очень похожи. Может, потому, что мы друг другу помогаем? То он мне подскажет, то я ему. Вы, должно быть, скажете, что это не помощь, а я утверждаю, что да. Ну конечно, так оно и есть. Самый лучший ученик рад-радёхонек подсказке, когда он что-нибудь забудет. Я считаю Лацо своим другом. Остальные мальчишки с ним не дружат, а если водят с ним дружбу, так больше для виду перед учительницей. Они часто дают обещание заниматься с нами после уроков. Но только всякий раз обманывают! По совести говоря, я в их помощи не нуждаюсь. С какой это стати Марьена Рачкова будет мне помогать? Если ей так хочется, пускай уж своему брату помогает или своим родителям. Лацо дело другое. Когда бы Лацо к нам ни пришёл, он помогает мне дров наколоть.

Иногда после этого мы вместе садимся за уроки. Так отчего бы намине подсказать друг дружке, раз мы знаем, что учили урок вместе! Когда мы отвечаем, другие ребята обычно начинают смеяться. А если мы даже хорошо отвечаем, всё равно смеются. Учительница, конечно, на них прикрикнет, но не всякий раз. Тогда Лацо замолчит, если даже и вправду отвечал хорошо, и уж после того стоит столбом. А когда смеются надо мной, я тоже замолкаю сперва, а потом веду себя совсем по-другому. Я начинаю злиться и, закусив удила, кричу ребятам и девчонкам что попало. Так, однажды я крикнул Ми́лану Фу́тке, что он украл голубя у Ми́шко Ште́фанца.

– Кто это украл голубя? – сразу вскочил Милан.

– Ты.

– Я украл голубя?

– Да, ты!

Милан схватил меня за куртку, рукав было оторвал. Я его оттолкнул, и он чуть не свалился. Учительница оставила нас в классе после уроков, и мы должны были писать: «Я не буду драться с товарищами». Но ведь это было несправедливо! Почему Милан смеялся? Почему вскочил с места, когда я закричал про голубя, и схватил меня за куртку? Не схватил бы, я бы его не толкнул. А насчёт голубя – так это чистая правда. Когда нас отпустили из школы, мы подрались. Учительница увидела это и пожаловалась родителям. Дома мне здо́рово влетело, а Милану ничего не было. Где же тогда справедливость?

ХОР

В начале учебного года учительница установила, какой у кого голос, проверяя каждого ученика отдельно, Каждый мальчик и девочка должны были спеть песенку, а учительница после этого что-то в свою записную книжку записывала. Лацо спеть не захотел, так что она и записать его не могла. Она пригрозила пожаловаться родителям. Пожаловаться не пожаловалась, но и в хор его не взяла. А хор-то выступает почти на всех деревенских праздниках. Я тоже в хор не попал, хотя учительница меня дольше всех проверяла.

– Скажи «а»! – говорила учительница.

– А…

– Пропой!

– А-а-а!

И готово: все уже смеялись.

Учительница пела на все лады и всё добивалась, чтобы я ей подражал. Но откуда же у меня возьмётся такой тонкий голос? А она не умеет петь низким. Только её никто не заставляет петь низко, а от нас она требует. И напоследок она сказала, что я – музыкальный антиталант. Сперва мне это понравилось. Но когда учительница почти на каждом уроке музыкального воспитания подчёркивала это, мне стало противно. Почему же я антиталант, если во всём классе антиталантов больше нет? Больше всего меня злило, что я не знаю значения этого слова. А мама мне сказала, что у меня нет музыкального слуха. Я немного успокоился: ведь то же самое сказали обо мне, когда ещё мои родители собирались записать меня в городе в музыкальную школу. Так я этому и поверил! Как можно сказать о человеке, что у него нет музыкального слуха? Разве лучше меня слышит Марьена Рачкова или Анча Фиа́лова? Не верю! Кроме того, когда какой-нибудь ученик очень фальшиво поёт, я знаю об этом так же хорошо, как и всякий. По-моему, ошибка из-за того получилась, что у меня такой низкий голос.

На уроках музыкального воспитания весь класс всегда выходит к доске, и только мы двое – Лацо и я – сидим на своих местах. Остальные ребята смеются над нами, и мы сначала им завидовали, но потом быстро поняли, что мы выгадали. Они-то должны целый урок простоять, а мы сидим! Если человек понимает свою выгоду, расстраиваться ни к чему!

В ВОСКРЕСЕНЬЕ

В воскресенье после обеда отправился я с геликоном к старому Загрушке. Он живёт за новой школой, на краю школьного сада. Когда-то там старая школа стояла, но от неё и следочка не осталось – ни кирпича, ни единого камушка. Всё растащили по деревне: кирпичи пошли на каменные сараи и кладовые, дядюшка Гло́знек камнем вымостил двор. Но старую школу я ещё очень хорошо помню. Как же её не запомнить! Однажды я спрятался за дровяником (я тогда ещё воровал в поповском саду орехи), а дядюшка Глознек там меня нашёл и вытащил за уши. Поповский сад разделили те, кому негде было жить, дома́ там себе построили. Лацо Гельдт в таком доме живёт. Но я о другом сказать собирался. В старой школе жил старый директор. Я всё думаю: почему же его из нашей деревни перевели куда-то? Сам он, что ли, уехать вздумал? Всё может быть. Но мне и тогда это не нравилось. И теперь не нравится. Иногда я говорю себе, что его перевели только потому, что и вправду он был очень старый и как-то для новой школы не подходил. Может, он теперь на пенсии и целыми днями газеты читает? Отец говорит, что когда он выйдет на пенсию, то ничего делать не станет, только газеты читать. Кто его знает? Но почему-то мне жалко старого директора. Ведь он однажды подарил мне абрикос. Такой большущий абрикос, хотя директор меня вовсе и не знал: в школу-то я в то время ещё не ходил. А если вам кто-нибудь делает подарок, хоть вас и не знает, значит, это хороший человек. Я всегда так считаю. Но директора в деревне никогда никто не вспомянет. Неблагодарны люди, что ли? Были бы благодарны, так хоть разок бы его пригласили посмотреть, какая теперь красивая у нас новая школа, когда её оштукатурили. В школьном саду столько плодовых деревьев, которые ещё старый директор посадил. С тех пор здорово они выросли. На некоторых в прошлом году плоды уже были. С чего же мне вдруг директор вспомнился? И сам не знаю. Может, потому, что я спросить хотел, почему он мне этот абрикос дал? А может, спасибо за него сказать?

У ДЯДЮШКИ ЗАГРУШКИ

Дядюшка Загрушка сидел у окна и курил. Одна створка была приоткрыта, чтобы дым шёл наружу. Ведь дядюшка Загрушка не такой уж завзятый курильщик, как мой отец, и любит чистый воздух. Выкурит сигарету, проветрит комнату и как следует запрёт окно: на дворе-то ведь зима ещё!

– Здравствуй! – приветствовал он меня, когда я вошёл. – Я уже думал, ты не придёшь. Ты хоть немного-то упражнялся? – спросил он.

– Упражнялся.

– Каждый день?

– Каждый день? Каждый день я не мог.

– Ишь какие разговоры! Или ты воображаешь, что у других времени больше? Просто тебе не хотелось. Как захочешь, всегда времени хоть немного найдётся. Когда дядя Але́ксин на кларнете играть учился, было у него уже шестеро или семеро детей. Как ты считаешь, времени много свободного он находил? Как бы не так! Он ждал, пока все заснут, взбирался по лестнице на чердак и там играл.

– Я не мог.

– А дядюшка Алексин мог? Отлично на чердаке он упражнялся! Чтоб не мешать никому, он кларнет засовывал в сапог и перебирал пальцами в сапоге. Чему ты смеёшься? Или музыка – только забава для тебя? Сыграй мне «си бемоль», – строго приказал он.

– Какое ещё «си бемоль»? – спросил я.

– Сначала сыграй нижнее. Потом можешь сыграть верхнее.

– Верхнее?

– Сначала сыграй нижнее!

– Я ещё не умею играть.

Дядюшка Загрушка посмотрел на меня, и я покраснел.

– Играй! – приказал он ещё раз.

Я дунул в трубу, но едва только раздался звук, дядюшка Загрушка рассердился:

– Что это такое? Насмешки строишь? Я постарше тебя. Если нужно, я в два счёта с таким щенком разделаюсь. Твой папочка в твои годы каждый день что-то в дом приносил. А ты что делаешь? Придёшь из школы, берёшь санки и тут же мчишься в Ага́чину!

– Я не хожу в Агачину.

– Молчи, а то подзатыльник дам! Дома тебя не бьют, в школе не бьют, растёшь – заботы никакой не знаешь! Придётся с твоим отцом поговорить. Не может ли он каждый день щелчком-другим тебя угостить? Да будь у меня такой мальчишка, я бы каждый день его драл. Так через годок-другой из него виртуоз получился бы. Ты знаешь, что такое виртуоз?

– Нет, не знаю.

– Зачем же ты в школу ходишь? В школу ходишь, а ничего не знаешь. Кто тебя учит? Учитель?

– Нет, учительница.

– И с ней я поговорю, пусть возьмёт тебя в руки. Мне показалось, ты парень во! И вдруг на́ тебе! Думаешь, трубу взял – и шагом марш? Таких растрёп в деревне я миллион найду. Но таких мне и даром не надо. Такого растрёпу я за шиворот возьму и вон вышвырну. Гляди, как ты стоишь! – Он дёрнул меня за плечи, словно хотел выпрямить. – Видал ты, чтобы какой-нибудь музыкант так стоял? Может, и видел, а я ещё раз говорю, что это был никакой не музыкант. А тоже какой-нибудь растяпа. – Дядюшка Загрушка помолчал, потом сказал уже спокойнее: – Важно, как ты держишь трубу, как выглядишь, понял? Выглядишь чуточку чудно́, и люди на тебя уже пальцем показывают: смотрите, мол, какой смешной парень на геликоне играет. Глядите, глядите, у этого парня глаза словно яблоки!

Я улыбнулся.

– А это всё важные вещи, – продолжал Загрушка. – Один музыкант глаза таращит, другой щёки надувает. Зачем щёки надувать? Кто-нибудь возьмёт да и ткнёт в них булавкой. – Теперь засмеялся и он. – Считать умеешь?

– Считать?

– Считать не научишься, никакого проку из тебя не получится. У нас, например, есть целая нота. – Он взял со стола бумагу, из кармана достал карандаш и нарисовал неуклюжий кружочек. – Какая это нота?

– Целая.

– А как ты считать будешь?

– Раз.

– Как бы не так! Какая целая нота?

– Целая.

– Заладил: «Целая, целая»! Это я тебе сказал, что целая, но сколько времени будем мы считать целую ноту?

Я пожал плечами.

– Сколько у тебя по арифметике?

– Тройка.

– Я поставил бы тебе единицу. Если мы возьмём яблоко и разрежем его на четыре части, сколько будет четвертинок?

– Четыре.

– Вот видишь. Я тебе сам всё уже заранее сказал. Сколько нужно отсчитать, чтобы сыграть целую ноту?

– Четыре.

– Дуй в трубу и считай!

– Так ведь не получится ничего.

– Кто тебе сказал?

– Как я могу дуть и считать?

– Так же, как и другие.

– Вместе считать и дуть?

– Считать на четыре.

– Но ведь и вправду так сделать нельзя.

– «Нельзя, нельзя»! Если ты этому не научишься, никогда в жизни музыкантом не станешь. Я не говорю, что это легко. Будь музыка лёгким делом, каждый дурак на трубе бы играл. Тут-то и зарыта собака. Музыкант должен знать ноты, должен уметь обращаться с инструментом и, кроме всего прочего, уметь считать. Гляди на меня. – Дядюшка Загрушка выпрямился, закрыл глаза и некоторое время не шелохнулся. – Ты что-нибудь заметил?

– Заметил.

– Что ты заметил?

– Вы закрыли глаза.

– Балда! Я спрашиваю: заметно ли было, что я считал?

– Нет, не заметно.

– Теперь понимаешь? Вот чему ты должен научиться. Ты считаешь, но никто этого не замечает. Попробуй-ка!

Я закрыл глаза и сосчитал до четырёх.

– Считал?

– Да, считал.

– До скольких ты считал?

– До четырёх.

– Я вижу, из тебя выйдет толк. Теперь ты можешь при счёте отбивать такт ногой. Вот так.

Он закрыл глаза, выставил правую ногу и начал медленно поднимать и опускать носок.

– Понял?

– Понял.

– В школах будто бы такт отбивать запрещают, но ты можешь отбивать сколько тебе угодно. Пойдём дальше. Извлеки из трубы длинный звук и при этом считай до четырёх. Действуй!

Я приложил к губам мундштук и сыграл длинный звук.

– Ты сейчас считал?

– Да, считал.

– Какая же это была нота?

– Целая.

– Почему же это была целая нота?

– Потому что я считал до четырёх.

– Я вижу, ты понимать начинаешь. Сколько долей в половине ноты?

– Две.

– Очень-очень хорошо! Сумел бы ты её сыграть?

Я приложил мундштук к губам и сыграл половину ноты.

– Если будешь так успевать, очень меня порадуешь. Я отцу не пожалуюсь и про учительницу думать не стану. Какие у тебя были отметки?

– В прошлом году?

– В табеле.

– Две двойки!

– По каким предметам?

– По словацкому языку и по русскому.

– Глуповат ты ещё… Половинные ноты мы считаем так: раз-два, три-четыре, раз-два, три-четыре… – После каждых двух слов он взмахивал рукой, как будто что-то отрубить хотел. – Раз-два, – взмах, – три-четыре, – новый взмах руки.

При четвертных нотах он взмахивал каждый раз: раз, два, три, четыре…

При нотах в одну восьмую долю он сунул руки в карманы и только покачивал головой: ра-аз, два-а, три-и, четы-ре…

При нотах в шестнадцатую долю он покачивал головой быстрее: ра-а-аз, два-а-а-а, три-и-и-и, че-ты-ре-е.

Исписал нотами целый лист, сунул мне в карман и велел прийти через неделю.

У ЛАЦО ГЕЛЬДТА

Я говорил уже, что Лацо Гельдт живёт в новом доме. Дом-то новый, а дорога к нему страсть какая плохая, вся в ухабах. Ещё счастье, что шоссе близко.

Я остановился у железной калитки и нажал красную пуговку. Не потому, что калитка заперта была. Мне просто попробовать электрический звонок захотелось. Таких звонков в городе-то у вас сколько угодно, а в Грушковце всего три или четыре отыщется. И этот звонок поставил сам Лацо. «Вот пустяки какие!» – скажет иной. А отчего же в других домах таких звонков нет? Будь Лацо постарше, его непременно бы мастером на все руки называли. Я нашёл его в самый разгар работы. Он паял какие-то проволочки для радио. Как увидал меня, свою работу отложил в сторону и вокруг меня начал крутиться. Ну понятное дело, геликон был ему интересен, а вовсе не я.

– Откуда он у тебя? – спросил Лацо и поглядел широко открытыми глазами на трубу.

– Ведь я же неделю назад тебе о нём говорил.

– А это взаправду? – недоверчиво спросил он.

– Что – взаправду?

– Взаправду тебе на время дали?

– Сам видишь. Вот я и пришёл тебе показать.

– И ты уже что-нибудь сыграть можешь?

Я, конечно, тут же поднёс мундштук к губам и гамму сыграл.

– Что это?

– Гамма.

– И песенку сумеешь?

– Ещё не научился.

– А когда ты песенки играть станешь?

– И песенкам научусь, – пообещал я.

Я дал геликон Лацо и, как обращаться с ним, показал. Лацо был парень самонадеянный.

Я немного позанимался с ним, потом его радио меня заинтересовало.

– Радио-то у тебя будет самое настоящее? – спросил я.

– Самое настоящее.

– И играть станет?

– Какое же это радио, если не играет?

– А ты его сам сделаешь?

– Сам. Ну и брат старший поможет, – добавил Лацо, помолчав.

– Когда же готово оно будет?

– Когда все детали куплю.

– Разве их у тебя нет?

– Нет.

– А когда будут?

– Когда я денег на них накоплю.

– Вот здорово! – воодушевился я.

Такой разговор кое-чего стоит. Мы ещё поболтали немного и распрощались.

ДЯДЮШКА ТАУБЕРТ

По улице вышагивает дядюшка Та́уберт. На спине у него барабан, в руках палочки барабанные. Дядюшка Тауберт малюсенький, меньше меня, а барабанище во какой!

Играли однажды грушковецкие музыканты в Верхних Орешанах. И, говорят, лопнул вдруг ремень, барабан-то покатился, а дядюшка Тауберт за ним побежал с горки. Почти догнал он свой инструмент, а как его остановить, не знает. Бежал, бежал дядюшка, барабан даже успел обогнать и вдруг – бац! – растянулся на дороге. Барабан перекатился через него и в канаву упал. До сих пор дядюшке Тауберту это припоминают.

– Дядя Тауберт, вы куда? – закричал я ему.

– Куда же мне как не на репетицию? – ответил он.

– На репетицию? На какую?

– Нашего оркестра.

Засмеялся он и дальше зашагал. Я за ним.

– Дядя Тауберт, а мне можно с вами?

– Со мной? А тебе что там делать?

– Я трубить стану, – отвечаю я.

– Тру-у-бить? Много таких найдётся! Купи трубу и труби на здоровье.

– Дядя Тауберт, так ведь я учусь уже…

– Это хорошо, что ты учишься. Учись, пока молод! В мои-то годы поздно будет учиться.

– Дядя Тауберт, так ведь я уже две недели учусь. Вы не знаете? У меня геликон!

– Гелико-он? А ты, малыш, понимаешь, что такое геликон? Такую большую трубу тебе и не поднять.

– А я поднимаю!

– Да унести не можешь.

– Он у меня дома. Это Рудо Кемёнеша геликон.

– Помолчи-ка! Где же ты его украл? – Старик даже остановился.

– Да мне сам дядя Загрушка дал.

– Загрушка? Он тебе на время дал. Геликон-то общественный. Посмотрим! Так, значит, у тебя геликон Рудо? Хе-хе! И ты уже кое-что играешь?

– Гамму.

– Это хорошо, что ты гамму можешь сыграть. Хе-хе-хе! Но хватит ли у тебя силёнок?

– Я играю гамму снизу вверх и сверху вниз.

– Ишь ты! Далеко уже пошёл. А какую? Какую гамму ты сыграешь?

– Си бемоль мажор!

– Си бемоль мажор? А до мажор ещё не сыграешь?

– Нет. Но ми бемоль мажор тоже сыграю.

– Две гаммы? Ну, тогда беги домой, и мы можем пойти вместе. Беги домой, я тебя подожду.