Текст книги "Навья княгиня (СИ)"

Автор книги: Виктория Александрова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 14 страниц)

И если Завета, когда ягала, напоминала саму Марену, то Светорада и прочие причитающие женщины казались богинями Карной и Желей – плачем и скорбью, что сопровождают любые похороны и оплакивают покойников вместе с людьми.

Светорада рухнула на колени перед крадой и заголосила:

– Я путём иду, широкою дороженькой.

Не ручей бежит, не быстра эта реченька,

Это я, бедна, слезами обливаюся…

Первым делом ей следовало оплакать мужа, а потом уже – сына. Она то закрывала лицо руками, словно не желала видеть князя мёртвым (впрочем, она и так вряд ли бы увидела его достаточно чётко), то убирала их – впивалась пальцами в землю, срывала свежую весеннюю травку… Её горе было искренним и глубоким; Вельмира прекрасно знала, что её родители любили друг друга, и долгие – целых двадцать – годы брака не смогли угасить пламени их чувств. И теперь, смотря на рыдающую мать, девушка испытывала такую боль, какую сложно описать словами. Боль потери смешивалась с жалостью к матери и к себе, в её душу капля за каплей попадало горе всех стоящих вокруг людей – воеводы с детьми, дружины, жителей Воронца, старейшин победских родов, бояр… И вся их боль, боль каждого из них, сливалась с болью Вельмиры.

Она ещё не стала их княгиней, но уже чувствовала единение с ними, словно душа у них у всех была общая.

И сейчас эту душу раздирало отравленной тоской.

А Светорада тем временем продолжала:

– Припаду да я ко Матери Сырой Земле,

Припаду я да ко этой к мураве-траве,

Восклицать стану, горюша, умильнёшенько:

«Погляди-то, моя ладушка, на меня да на победную!

Не березонька шатается, не кудрявая свивается,

Как шатается-свивается твоя да молода жена».

Это было древнее, известное ещё их бабкам и прабабкам причитание, но казалось, что слова идут из самого сердца княгини, что она подбирает их сама, беседуя с погибшим мужем, жалуясь на вдовью долю.

Когда Светорада закончила причитать по мужу, в плач ударились все остальные женщины – и Вельмира в том числе. Князя оплакали, теперь настал черёд остальных. Жёны, сёстры, матери и дочери рыдали о своих погибших в бою с дубянами мужчинах, а княгиня, перейдя к краде, где лежал её сын, начала причитать о нём.

– Ты скажи, родитель-батюшко,

Мне изведай, красно солнышко,

Уж ты куды да снаряжаешься,

Уж ты куды да сокрушаешься?

Вельмира, как будущая яга, давно знала это причитание, но теперь она понимала: эти слова выходят из её уст совершенно искренне, а не потому что так заведено. Видимо, знали что-то их предки, передавшие эти причитания своим детям, а те – своим… Люди меняются, жизнь меняется, время бежит, а горе – оно всегда одинаковое.

Причитая своё, Вельмира слышала в общем бабьем вое голос матери, оплакивающей Всеволода. Это напомнило ей час, когда умер Вышеслав, её младший брат. Мать тогда так же рыдала, безутешная, стуча кулаками о порог княжеской избы, под которым зарыли крошечное тельце ребёнка, и Вельмира рыдала вместе с ней, хотя ей было всего десять лет. Никто из них тогда не мог и предположить, что старшего княжича, уже совсем взрослого, сильного и здорового, им вскоре тоже придётся провожать своим плачем в последний путь по радужному мосту…

Наконец вой утих. Вельмира украдкой оглянулась: мужчины смотрели на рыдающих женщин – кто со страхом, кто с жалостью, кто с такой же истовой печалью… Заметила и воеводу Мстивоя с детьми – его жена давно умерла, оставив ему сына Ярика и дочь Зарянку, но в минувшей войне эта семья никаких потерь не понесла, поэтому сейчас воеводская рыжеволосая дочь стояла смирно, лишь изредка всхлипывала, видимо, жалея и погибших воинов, и горюющих женщин. Вообще, как заметила Вельмира, мужчин в Воронце осталось много, стало быть, битва была не такой кровавой и тяжёлой… Но отец погиб и брат тоже. Многие лишились близких. И никому сейчас не было дела до итогов сражения – даже, пожалуй, дружине.

Вскоре запылали костры – а с дымом души павших улетали в Вырей, где их уже ждали умершие предки и сам Перун. Вельмира вытерла слёзы, поправила пряди, выбившиеся из косы; её понёва была выпачкана землёй и травой, горло болело после долгого плача, кожа на ладонях тоже ныла. Лицо обдавало жаром погребальных костров – он накатывал и отступал, как волны, будто бы проникая под кожу и согревая её измученную горем душу. Хотелось верить, что мать испытывает то же самое, что этот священный огонь успокаивает и её. Вельмира снова взяла её за руку и слабо улыбнулась – впрочем, Светорада всё равно не увидела этой улыбки.

Завета снова запела: сейчас она была уже не собой, а самой Мареной, земным воплощением богини смерти, помогающей мертвецам добраться до Вырея по радужному мосту. Но на этот раз Вельмира её ягания не слушала. Она уже точно для себя решила, что в лес не вернётся. Завета, кажется, позволила, хоть и поставила условие, да и оставлять мать наедине с горем и всеми трудностями тоже нельзя.

Прах, оставшийся от погребальных костров, собрали в горшки: князя и княжича зарыли в курган, а прочих – вокруг него.

А затем началась сама тризна.

Полно было горевать и причитать. Теперь мёртвые отошли в лучший мир: они пируют с Перуном в его небесном чертоге, откуда он мечет молнии во время грозы и благословляет воинов на битву дождём. Стоит порадоваться за них, ведь они больше не испытывают боли и страданий, в отличие от живых.

Вельмира в тот миг с горькой усмешкой рассудила, что порою быть мёртвым, пожалуй, лучше, чем живым.

Они с матерью всю прошлую ночь бдели у тел Богомила и Всеволода, поэтому теперь ей очень хотелось отдохнуть, но она терпела. Вокруг обнесённого частоколом кургана развернулся поминальный пир: принесли мёд с блинами, кисель, холодец, варёные и жареные яйца, грибы, различное мясо, в том числе жертвенное, – всё несолёное. Часть от каждого блюда оставляли на кургане, чтобы покойники тоже попировали вдоволь. Ножей и ложек не было – хлеб ломали, а не резали, мясо тоже брали прямо руками, дуя на него, дабы не обжечься.

Вскоре мужчины начали обрядовые сражения, кто на мечах, кто на копьях, а кто просто на кулачках. Никто никого убивать и калечить не собирался, все клинки были деревянными, а от копий оставили лишь древки: удалось коснуться груди, живота или шеи соперника – значит, ты победил. Но на бои Вельмира старалась не смотреть – вид этих игр напоминал ей о битве, в которой погибли отец и брат, и она не хотела даже представлять, как всё это произошло.

Особое почтение на том пиру оказали Завете, по-прежнему видя в ней саму Марену: всю еду ей подносили отдельно от других, с поклоном. Вельмира в вечернем полумраке (обряд длился с самого утра, но и к полуночи теперь, пожалуй, не закончится) разглядывала свою теперь уже бывшую наставницу, пытаясь угадать в ней черты богини зимы и смерти. Она всегда представляла Марену бледной и черноволосой, а Завета была вполне румяной, веснушчатой и рыжей, и даже белые одежды, забрызганные кровью жертвенного животного и замазанные копотью от погребальных костров, не делали её похожей на владычицу зимы. Вдруг Завета, видимо, почувствовав на себе чужой взгляд, тоже посмотрела на Вельмиру – та ожидала увидеть в её глазах упрёк, но в темноте не увидела ничего.

И всё-таки что эта женщина думает об её уходе на самом деле? Осознаёт ли она, что её ученице просто необходимо остаться, или в глубине души тихонько её ненавидит за такой вот побег? Спросить прямо не хватало сил, да и не время сейчас… А завтра Завета уже уйдёт, вернётся в лесную избушку к Нежданке и Дарёнке, и тогда уже не спросишь. Возможно, Вельмира её больше и не увидит никогда… Хотя нет, ведь люди и дальше будут умирать, нужно будет проводить похороны, а кто, как не сама Завета, сможет помочь им отправиться к предкам? Конечно, они ещё увидятся.

И тогда, возможно, жрица убедится, что её подопечная сделала правильный выбор.

* * *

Ярослав, сидя на лавке возле избы, протирал лезвие своего меча промасленной тряпицей. День сегодня выдался пасмурным, мрачным, на небе собирались тучи, и ветер с каждым часом раззадоривался всё сильнее… Кажется, вся природа, сами Мать-Земля и Стрибог оплакивали погибшего князя Богомила. Ярославу тоже было тоскливо. Жаль было и самого князя, и княжича – с Всеволодом сын воеводы был весьма дружен.

Но ещё сильнее было жаль княгиню с княжной: бедные женщины остались одни, без защиты, без помощи… Вельке, наверное, сейчас тяжелее всего – столько лет она провела в лесной избушке и вдруг оказалась вытолкнута в мир людей, оказавшийся таким холодным и неласковым…

Ярослав вздохнул. Он не мог в чём-то винить княжну, но из-за того, что вчера она так и не взглянула на него ни разу, ему было не по себе.

Он положил меч на лавку. Вытер измазанные маслом пальцы о рушник, встал, потянулся, разминая затекшие конечности… Украдкой взглянул на ворота и вдруг заметил там кого-то – сначала не понял, кого именно, но потом узнал.

Княжна Вельмира мялась у ворот, не решаясь войти. На ней по-прежнему была сорочка швами наружу и тёмно-синяя понёва, как у старой женщины, не способной больше рожать. Ни бус, ни обручьев, ни колец на скромном очелье – казалось, что это обычная девушка, дочь землепашца или даже челядинка-холопка забрела на воеводский двор. Но на самом деле княжна просто выражала свою печаль, а синяя понёва у неё, видимо, осталась после жизни в лесной избе – известное дело, что жрицы Марены, как и пожилые женщины, красных понёв не носят.

Ярослав улыбнулся с некоторым облегчением.

– Велька! Заходи, чего стоишь, – позвал он весело.

– Можно? – несмело переспросила Вельмира, делая несколько неуверенных шагов вперёд.

– Ты теперь княгиня, – пожал плечами Ярослав, – тебе тут всё можно.

– Пока ещё не княгиня.

Она подошла к нему совсем близко – он мог бы разглядеть каждую ресничку, каждую трещинку на губах, каждую волосинку в тёмных густых бровях… Она очень повзрослела с тех пор, как они виделись в последний раз. Неудивительно, ведь тогда она была двенадцатилетней девчонкой, едва надевшей понёву, нескладной и худощавой. А сейчас… Немного полновата – в самый раз, чтобы считаться красивой; весьма высока, с плавной походкой, расправленными даже в часы горя плечами, округлыми бёдрами и довольно заметено выступающей грудью…

Ярик покачал головой – разглядывать незамужнюю девушку, тем паче княжну, было крайне неприлично.

Но Велька обняла его первой, ему оставалось лишь обвить руками её пояс и прижать к себе. Только тогда он окончательно убедился, что она была живым человеком, настоящей молодой женщиной, а не сном или видением, мороком, что наводят русалки и лешие.

«Я скучал», – хотел сказать Ярослав, но не решился и снова счёл это неприличным. Будто девицу впервые в жизни увидел, право слово…

Велька отстранилась, правда, рук с его плеч не убрала.

– Ты посмотри, как вырос! – Она улыбнулась, но в глазах её легко было заметить ещё не погасшую после похорон князя печаль. – Тебе уже сколько, лет тридцать?

Ярослав рассмеялся. Велька смотрела на него снизу вверх, хотя сама была девушкой высокой, выше многих других. И вот кто бы говорил про возраст…

– Мне двадцать, кажется, – закатил глаза он. – Или ты в своём лесу совсем со счёту сбилась? Шесть лет прошло, а не шестнадцать.

Вельмира не ответила. Она всё-таки перестала его обнимать и чуть попятилась – и улыбка пропала с её лица.

– Расскажи мне, что за война была, – попросила она. – У твоего отца я не спросила, а потом как-то не до этого было…

Ярослав кивнул на лавку – присядем, мол, – и Вельмира тут же прошла к ней и села, будто всё утро тяжело работала и теперь валилась с ног. Впрочем, утверждать обратного он бы не стал. Велька пока отрицает, но княгиня победичей теперь – она, и она уже наверняка ощутила на себе тяжесть этой доли. Впрочем, веча ещё не собирали, бояре и старейшины ещё не высказались, однако Ярослав вслед за своим отцом прекрасно понимал: особого выбора у них нет.

Он сел рядом с ней и заговорил:

– Всё дубяне на нашу свободу посягают. Когда мы под хазарами были, они лезть боялись, да и других дел у них было по горло: то к берестянам ходили, то к летичам… Уже почти все племена теперь под их властью и дань им платят.

– Мы не будем, – твёрдо сказала Велька, глянув куда-то вперёд, на небокрай, словно за чередой заборов, изб и деревьев, густых победских лесов, бескрайних полей и бурных рек могла узреть Верхнереченск, стольный город дубян, надменный, воинственный, обширный… Ни она сама, ни Ярослав этот город не видели никогда, зато отец, воевода Мстивой, за свою жизнь объездил почти все славянские земли и Верхнереченске тоже был. – Мы им не покоримся, – продолжила Вельмира, сжав руки в кулаки и нахмурившись.

– Ну вот, а всё твердишь, что не княгиня, – с лёгкой насмешкой заметил Ярослав. – Твой отец так же говорил, не хотел он им покоряться – и не покорился, хоть и голову сложил. – Вельмира вздохнула, и Ярик тут же осадил себя – зря про князя напомнил, не зажила ещё её рана, не утихла тоска по отцу… – Прости. – Он положил руку Вельке на плечо, но она не обратила на это внимания, продолжая глядеть куда-то вперёд. – Войны-то как таковой не было. Одна битва была: дубяне под Воронец пришли, князь вышел им навстречу, чтобы не дать город сжечь, и прогнал, хоть и не без труда, но прогнал. Князь верхнереченский, Судислав, к себе вернулся и теперь наверняка хочет снова на нас идти. Неспроста же говорят, что если повадится волк к овцам, то вынесет все стадо, пока его не убьют. Но когда придёт вновь – не знаем…

– Надо быть готовыми, – вновь твёрдо, решительно проговорила Вельмира. – Надо скорее решать, что делать с отцовским престолом, и с дубянами разбираться… Ох, – покачала она головой, – ну и долю мне боги послали…

– Так оставалась бы с ягой, – осторожно протянул Ярослав, боясь вновь как-то её задеть. – Не было бы тебе сейчас никакой печали.

– Да была бы! – возразила Вельмира горячо и наконец повернулась к нему лицом, взглянула на него так, что он вздрогнул – будто сама Марена, воплотившись в этой девушке, говорила с ним. Оно и неудивительно… – Была бы мне печаль, – уже тише продолжила она, и весь морок тут же растаял – перед Ярославом вновь сидела самая обычная девушка, а не посланница богини. – Места бы я там себе не находила, зная, что отец с братом погибли, а престол передать некому. Какая же из меня бы тогда яга вышла? Ты Завету видел? Ей на правом берегу Воронца ничего не надо. Она об одной Марене думает, и так и должно быть. А я бы думала о Воронце, о победичах, об отцовском престоле… О войне с дубянами, о матушке моей бедной… О тебе, – добавила вдруг Велька после недолгого молчания, и Ярослав, почувствовал, как в груди стало сначала очень холодно, почти до боли, а потом – резко – горячо.

Всё-таки думала она о нём все эти годы… Не забыла – вспоминала, видимо. Он невольно улыбнулся и осторожно погладил её плечо, отчего Велька зарделась и отодвинулась от него на край лавки.

И очень вовремя – из избы вдруг выскочила Заряна и со смехом бросилась на Вельку, чуть не свалив ей с лавки. Над миром ещё царило утро, а сестра всегда вставала довольно рано, дабы как следует проследить за челядью. И вчера вечером, после тризны, она без умолку трещала, как хочет наконец-то повидаться со старой подругой. Говорила, что готова ради неё встать до рассвета, до того, как Заря, давшая ей имя, небесные ворота отворит и Дажьбог на небо выйдет… И сдержала слово.

Правда, наряжалась, видимо, целый час: сестра надевала рубаху с понёвой только на обряды, предпочитая платья, вот и сегодня на ней было новое синее платье с алой отделкой на рукавах и вороте, на шее висели богатые стеклянные бусы и подвеска-лунница, а к тканному причудливым узором очелью были прикреплены холмогородские кольца с треугольными подвесками.

Велька взглянула на эти кольца огромными глазами, будто увидела самого Змея Горыныча.

– Это мне отец из Холмогорода привёз! – похвасталась Заряна, не выпуская Вельку из объятий. – Он мне там и жениха нашёл, может, осенью вновь туда поедет и меня возьмёт…

– Я рада за тебя, – улыбнулась Велька, не прекращая сверлить взглядом кольца с подвесками. Видимо, хотела потрогать, но сдержалась. – И рада, что ваша семья никого не потеряла в той битве.

– Отца ранили, – поникла Заряна, – но не сильно. Он пытался князя с княжичем спасти, да не успел… – Она вздохнула, поглаживая Вельку по плечам. – Зато потом дубян славно прогнал.

Ярослав взглянул на сестру с укором, но та ничего не заметила. А у него на душе стало неспокойно: вдруг Велька задумается, с чего это князь с сыном в битве пали, а воевода, который должен в бой первым идти и ратников вести, живым вышел? Надо будет потом поговорить с Заряной, объяснить ей, что иногда язык лучше держать за зубами.

Пока он думал об этом, девушки снова заговорили об украшениях.

– У меня ещё такие есть, я тебе подарю, – сказала Заряна, поворачиваясь к Вельке боком, чтобы та получше рассмотрела кольца и треугольные подвески.

Такую непосредственность и беспечность можно было понять: всегда неприятно вспоминать войну, а недавно минувшую – тем более. Впрочем, Ярослав как сын воеводы понимал, что на самом деле война ещё не окончена. Если Велька и впрямь станет княгиней (а в этом он не сомневался), то князь Судислав обязательно решит, что победичи под властью женщины ослабли окончательно, что теперь захватить их будет легко, и вновь придёт с ратью на эти земли.

Хотелось верить, что Вельмира тоже это понимает.

Глава 3. Серебряная гривна

Собирайся на вече говорить о войне,

Собирайся на вече толковать о мире на нашей земле.

<…>

Мы на вече пришли заповедать закон,

Волю народа и рода кон!

Мы решили под сенью дубовых крон:

Справедлив наш славянский закон!

(Кметъ – Вече)

Вече собрали на следующий день, в полдень.

Вельмира очень хотела сесть на престол своего отца – сделанный из дуба, украшенный резьбой на спинке, с мощными подлокотниками и подушкой на сидении. Он был груб, но в этом и заключалась его особая, властная красота. Позади него, на стене, висела медвежья шкура, старый деревянный щит с чуть облупившейся краской и отцовский меч, что добавляло престолу стати и величия.

Но Вельмира понимала, что пока – рано. Да, она наследница, но княгиней её ещё не назвали. Поэтому она села рядом с матерью на лавку, что стояла возле престола, по правую сторону от него. Слева встали воевода Мстивой с сыном, а в чертоге, на расставленных вдоль бревенчатых стен лавках, сидели бояре, старейшины победских родов и старшие оружники из дружины. Глядя на всех этих людей, в основном мужчин (некоторые бояре, впрочем, пришли с жёнами), суровых, уверенных в себе, дерзких, Вельмира думала, что они ни за что не признают её своей княгиней. У них было свой мужской мир, и женщину-княгиню в него они явно пускать не хотели.

Но какой у них выбор? Кого они могут назначить князем? Ни у кого из них не было прав на победкий престол, а человека не княжеской крови на нём боги не потерпят… Но потерпят ли они женщину? Не отвернётся ли от Вельмиры Мокошь, не презрит ли её Перун?

Надо было утром в воду поглядеть, как Завета учила, попытаться у судениц будущее узнать, но она не догадалась, забыла, а сейчас спохватилась поздно. Так что отступать некуда…

И все её худшие ожидания оправдались сполна.

– На что нам княгиня-девка? – возмущались собравшиеся. – Что она сделать сможет, если дубяне снова придут?

– Так пусть замуж выходит, – пожимали плечами другие, – будет у нас князь-воин, который станет и племенем управлять, и в бой ходить, а княгиня пусть дом бережёт и детей рожает, как испокон веков бывало…

Вельмира почувствовала, как удушающий приступ возмущения подступает к её горлу – дышать стало по-настоящему тяжело. Возможно, это и помешало ей встать и закричать на них, остановить их оскорбительные разговоры: эти люди сейчас решали за неё её судьбу, её об этом даже не спросив! Да что они о себе думают? В богов решили поиграть?

Видимо, почувствовав нарастающий гнев дочери, княгиня Светорада осторожно коснулась её пальцев – она их не видела, но всё же как-то сразу нашла и нежно погладила. Вельмира невольно улыбнулась. Ей очень не хватало материнской любви все эти годы, ибо Завета никогда не пыталась полноценно заменить ей мать, порой была чересчур строга и сурова, хоть и по-своему своих подопечных любила. А теперь рядом со Светорадой Вельмира чувствовала себя как никогда хорошо. И прикосновение матери смогло в тот миг утихомирить её злость.

– А за кого замуж-то? – вдруг подал голос воевода Мстивой, и Вельмира напряглась – его мнение было для её важно. Он оказался тем, кто вывел её из дикого леса, из обители Марены в мир людей – пусть не прямо, не за руку, конечно… Но позвал, указал путь. Дал понять, что здесь, на правом берегу Воронца, она нужна.

– Рано ей пока о замужестве думать, – подала голос княгиня Светорада.

– Да как же рано? – усмехнулся боярин Братислав – как рассказали Вельмире, почти самый богатый если не на всей земле победской, то во всём Воронце точно. – У моей жены в восемнадцать уже двое детей было.

– Ты чего, забыл? – рассмеялся дружинный сотский Добран. – Она же шесть лет у яги провела, а жрицы Марены детей не рожают. Только вот теперь… где ж она достойное приданое возьмёт? Что она подготовить успела, когда девчонкой была?

– Да и то, что успела, уже сожгли небось, а, княгиня-матушка? – невольно склонив голову, обратился к Светораде Братислав. Всё-таки старую княгиню они уважали, когда обращались к ней, говорили тише, спокойнее, поубавив наглости и высокомерия. Вельмире хотелось, чтобы и к ней они относились так же… Но она понимала: такого отношения ещё нужно добиться.

А пока все эти люди считали, что она его не заслужила, и говорили о ней так, будто её здесь не было. По обычаю, на погребальном костре сжигали приданое девушки, умершей до свадьбы, и, видимо, Вельмиру в Воронце воспринимали именно так… Она нахмурилась – если бы мать не держала её за руку, она бы точно начала кричать.

– Ничего мы не сожгли, – покачала головой Светорада. – У дочери моей приданое достойное собралось, а если жениху мало покажется – добавим. Думаю, за шесть лет Велька прясть и шить не разучилась.

Она и правда не разучилась: у Заветы в избушке стояли две прялки, ткацкий станок, они собирали крапиву и лён, иногда овечью шерсть на пряжу и нитки им приносили в коробах из Воронца. Им было чем заняться долгими зимними вечерами у лучин, когда Марена покрывала мир белым одеялом и тем самым провозглашала свою власть над ним. Прославляя свою покровительницу, жрицы не забывали о Мокоши и о тех делах, которые она благословляет. При тусклом свете лучин они вышивали себе рубахи, пряли шерсть, ткали на дощечках пояса и очелья, собирали бусы… Да чего они только не делали! Уйдя из мира обычных, живых людей в мир, близкий скорее к Марене, нежели к Мокоши, Вельмира женщиной быть не перестала и о благословенных богиней-матерью работах не забыла.

– А по поводу срока я имела в виду, что мы всё ещё в печали по князю, – продолжила Светорада. – Сами видите, что рубахи изнанкой вверх носим. Вот пройдёт срок печали – будем Вельке жениха подбирать. Пусть он и отвечает за ратные дела, если придётся.

– Но правящей княгиней буду я, – подала голос Вельмира – услышала, что он дрогнул от волнения, и постаралась взять себя в руки. Если покажет свою робость – всерьёз её точно не воспримут.

В чертоге возмущённо загудели. Понятно, что признать её своей княгиней победичи были готовы, а вот правительницей – нет. Видать, рассчитывали, что править будет её муж, кем бы он ни был. Но сама Вельмира пока не знала, готова ли она разделить власть над отцовским наследием с кем-то ещё. Если только муж ей полюбится, если он покажет свой ум, силу и прочие способности, то она доверит ему часть дел…

Впрочем, Вельмира уже не раз задумывалась: а может ли она доверить хоть что-то самой себе? Её никто и никогда не учил править, она не знала, какие дела оставил после себя покойный отец, с какими трудностями ей предстоит столкнуться, какие обязанности упадут на её плечи… Но мать наверняка ей всё расскажет, да и Мстивой тоже должен помочь… Вельмира не боялась возможной ответственности, ей хотелось проявить себя перед племенем, показать, на что она способна – что их выбор оказался верным!

Если они, конечно, его сделают.

А то вдруг сейчас за дерзость прогонят назад к Завете и выберут себе нового князя, по сусекам поскребут и найдут какую-нибудь дальнюю отцовскую родню…

Разговоры не утихали: оружники не стеснялись в выражениях, жена Братислава шептала ему что-то на ухо с улыбкой, и лишь боярин Лютомир Будинович, стоя в самом дальнем углу чертога, угрюмо молчал. Это казалось странным: Лютомир был родственником Мстивоя, двоюродным или троюродным братом, Вельмира думала, что он тоже не упустит возможности высказаться… Но он молчал.

– А вы подумайте, – вдруг громко, звучно, но при этом спокойно, без злости сказал Мстивой, – чего бы наш князюшка погибший хотел? Чтобы его место, – он кивнул на престол, – заняла его дочь, родная кровь, или кто-то чужой, хоть и мужик?

Собравшиеся замолчали. Над этим и правда стоило подумать. Конечно, князь Богомил наверняка хотел, чтобы престол победичей занял его сын. О том, что на него может притязать дочь, он, скорее всего, даже не думал. Но если бы у него была возможность выразить свою последнюю волю, что бы он сказал? Кого бы выбрал в наследники?

Вельмира не знала ответов – и собравшиеся бояре, кажется, тоже. Наверняка не знал и Мстивой, но говорил он уверенно и твёрдо, и люди невольно прислушивались к нему и кивали.

– А может, всё-таки дубянам покоримся? – раздался в тишине низкий, хрипловатый голос боярина Самобора. Это был молодой ещё, лет двадцати пяти, удалец – девушки на него заглядывались, отроки им восхищались, но его слова, кажется, теперь точно отвратят от него тех, кто его прежде любил.

– Думаешь, этого Богомил хотел? – усмехнулся Мстивой.

– Богомил умер, – пожал плечами Самобор, не скрывая странной улыбки, – и не урок ли это всем нам?

– Богомил умер, а мы живы. – Воевода явно разгневался, но старался сдерживаться: ещё драки сейчас не хватало… Впрочем, если начнётся драка, Вельмира будет готова лично дать Самобору пинка. – И пока мы живы, мы должны отстаивать свою свободу! Иначе зачем, по-твоему, князь с сыном погибли, а? Ради чего?

Чертог снова загудел, и лишь Лютомир стоял молча, чем всё сильнее настораживал Вельмиру.

– Да может, и зря погиб, – уже не столь уверенно, но всё же громко, перекрикивая общий гул, заявил Самобор.

Вельмира не выдержала.

Она вскочила с лавки, парой стремительных шагов приблизилась к Ярославу и выдернула меч из его ножен. Меч оказался тяжеловат, но она не подала виду, что держать такую вещь ей было непривычно. Она направила меч прямо на Самобора, ожидая, что тот продолжит смеяться и смотреть на неё с пренебрежением, но он, кажется, действительно испугался.

– Мой отец, – процедила Вельмира – в затихшем от неожиданности и изумления чертоге её голос было слышно хорошо, – погиб не зря. Не сдадимся мы Верхнереченску. А если князь Судислав снова придёт, – она поднесла меч ближе к своему лицу, – я его встречу как княгиня.

Она опустила меч и сошла с помоста, окидывая взглядом бояр и оружников. Кто-то смотрел на неё с восхищением, кто-то – с замешательством, а кто-то – с нескрываемым страхом, явно заподозрив в ней безумие. Но Вельмира понимала: то, что она сделала, впечатлило всех. Хотелось оглянуться и узнать, как смотрел на неё Ярослав, но она сдержалась. Потом спросит, понравилась ли ему такая поляница удалая.

– Ну что, мужи победские, – звонко, войдя во вкус, обратилась к ним Вельмира, – быть мне вашей княгиней? – Они молчали, и она, набрав в грудь пропахшего дымом воздуха, продолжила: – Обещаю, как только срок печали пройдёт, выйду замуж, и князь у вас тоже будет. И приданым моим он доволен останется, уж поверьте. И в бой будет он вас водить, но править вместе будем, как равные.

Люди в чертоге зашевелились, оживились, будто очнувшись от сна.

– Быть мне вашей княгиней? – повторила Вельмира, из последних сил не позволяя хрипотце закрасться в голос.

– Быть, – послышался за её спиной низкий, уверенный голос Мстивоя – и вслед за ним голос похожий, но повыше, – Ярослава:

– Быть!

– Быть, – поднялся со скамьи Добран, а вслед за ним – его оружники.

– Быть, – кивнул Братислав и встал вместе с женой, держа её за руку.

Они вставали и вставали, произнося одно лишь слово – «быть» – и кланяясь Вельмире в пояс.

Встал даже Самобор, не убирая улыбки, хотя она всё равно затаила на него обиду.

Лютомир и так стоял, хотя он был боярином и имел право присесть где-нибудь недалеко от помоста. Он промолчал всё вече – молчал и теперь, но своего неприятия и недовольства никак не проявлял.

Люди вставали, кланялись, а Вельмира… она смотрела на них и… с одной стороны, не верила глазам. Неужели ей удалось уговорить их? Неужели они таки приняли её, шесть лет пропадавшую едва ли не на том свете девицу? Признали её власть над ними? Признали её права на наследство отца?

С другой, всё происходящее в тот миг показалось Вельмире донельзя правильным. Разве не для этого собиралось вече? Разве не этого она от них ждала? Она хотела такого итога – и она его получила. Победичи приняли её, признали своей княгиней, к Завете она теперь точно не вернётся, так что иного пути нет.

– Велька!

Она вздрогнула и обернулась – её звал Ярослав. Он говорил тихо, и его сложно было расслышать в общем шуме, но она расслышала. Сын воеводы улыбался, отчего Вельмире захотелось улыбнуться в ответ, и смотрел на неё как-то… как-то особенно… такого взгляда она ещё ни у кого не видела, а потому смутилась и потупилась.

– Меч-то верни, – усмехнулся Ярослав.

* * *

Челядинки вынесли украшенную шёлком алую подушку, на которой лежала серебряная шейная гривна – знак княжеской власти победичей. Вельмира знала, что у большинства племён таким знаком был посох, в Верхнереченске и Холмогороде – меч, а здесь, у победичей – эта гривна. Впрочем, и меч у князя Богомила тоже был, тот самый, что он унаследовал от отца, а тот – от своего отца… Этот меч не стали класть на погребальный костёр, но и Вельмире сейчас тоже не отдали. Впрочем, она и не стремилась его непременно получить. Пусть его получит её будущий муж, а пока меч будет висеть на стене, над княжеским престолом, словно его держит сам Перун…

Гривна была витая, с подвешенным к ней колечками и оберегом – секирой Перуна. Это была маленькая серебряная подвеска в виде двухлезвийного топора, с каким, по поверьям, Перун всегда ходил в бой. Первым делом Вельмира подумала, что стоит заменить этот оберег: Перун – мужской бог, покровитель воителей, чем ей поможет его топор? Наверное, ей как женщине стоит повесить на гривну резу берегини или знак Марены – она всё-таки покровительствовала ей шесть лет…