Текст книги "Моногамия. Книга 3 (СИ)"
Автор книги: Виктория Мальцева
сообщить о нарушении
Текущая страница: 7 (всего у книги 15 страниц) [доступный отрывок для чтения: 7 страниц]
ГЛАВА 47
The Chemical Brothers – Wide Open ft. Beck
Mы в Испании уже в третий раз, это поистине прекрасная страна – рай на земле. Испанцы сами обожают свою страну и путешествуют в основном только по ней, никуда не выезжая. Всё вокруг радует и ублажает глаз: стройные фасады домов, старинных или современных, не важно, они прекрасны все без исключения, средневековые церкви и замки, обустроенные дворики или балконы, заставленные цветами и причудливыми растениями, солнечные дни, бесконечно красивые пляжи, лагуны, скалы … Больше всего меня неизменно поражают своей красотой марины – стоянки частных яхт. Одна из них – наша. Она огромна и не похожа на ту, на которой мы отдыхаем дома. Американская яхта современная, обтекаемой космической формы и она меньше. Эта же огромна, и ходит она под парусами, их несколько, и я до сих пор не выучила их названия. Алекс сам только учится управлять ею, поэтому с нами пока плавает рулевой, обучающий его.
Алекс неотразим в шортах и футболке, загорелый, oн бегает по палубе, пытаясь уже не в первый раз совладать с парусами. Хосе, так зовут нашего инструктора, кричит ему на испанском, мне понятно, а Алексу нет, он не знает языка, поэтому я с очень умным и очень гордым видом перевожу ему. Вижу, он нервничает: парусной яхтой управлять намного сложнее, нежели обычной, тем более, такой большой. Зовут нашу яхту Aquijo и она – современная парусная супер-яхта с двумя мачтами.
Впечатления от плавания на ней поистине захватывающие, особенно в тот момент, когда рулевой глушит моторы, разгоняющие её, и она скользит по водной глади на немыслимой скорости, гонимая ветром, с расправленными парусами, словно крыльями. В эти мгновения забываешь обо всём и наслаждаешься моментом, весь мир перестаёт существовать, только ты, скорость, море, ветер и паруса …
Я полностью разделила восторг Алекса по поводу этой дорогой игрушки, но он, похоже, серьёзно озадачен её управлением. Особенно учитывая тот факт, что он и инструктирующий его рулевой не понимают друг друга …
– Может тебе взять рулевого со знанием английского? – робко спрашиваю я, стараясь сдержать улыбку.
Αлекс нервно бросает:
– Разберусь итак. Это не первая яхта в моей жизни.
– Но первая парусная, не так ли?
– Нет не первая, в юности у меня была как раз парусная.
Про юность Алекса я почти ничего не знаю. Ну, қроме того, что рассказывала мне его сестра. Сам он никогда и ничего не хочет говорить, я спрашивала его много раз – сразу меняет тему.
– Ну, ну, – говорю, – удачи тогда. Понадоблюсь – зови, – и ухожу, едва сдерживаясь, чтобы не рассмеяться.
Но Алекс, теперь уже мой Алекс, невообразимо упорный. Он часами изучает инструкции в сети, читает форумы любителей, разбирает схемы. Изо дня в день, пытается и пытается, не сдаётся, точно как в том видео на его компьютере.
И вот мы сами идём во французский Канн под парусами. Наша яхта, словно большая, теоретически опасная и недоступная, но уже одомашненная кошка, послушно выполняет все приказы. И приручил её Αлекс! Я горжусь им.
Внутри у нас шесть огромных кают, кухня, столовая, общая зала с мини-бассейном, и несколько террас и балконов. Целый дом под парусами! Догадываюсь, почему Алекс так любит яхты, они похожи на дома, только эти дома еще умеют летать по воде и как волнительно! В этом доме мы одни, мы вдвоём и наши дети, все четверо. Шестнадцатилетний Алёша в полнейшем безудержном восторге от всего путешествия, но в особенности от яхты. Он тоже старается освоить её, но ему легче, потому что Алекс лучший педагог в мире. Он всё и всегда объясняет предельно просто и ясно, так чётко, что его может понять даже младенец. Подозреваю, это одна из причин, почему дети так обожают его: ведь с Алексом новое познавать так легко и так увлекательно!
Канн прекрасен, но в целом не слишком отличается от курортов Коста Бравы в Испании, где мы жили до этого. Mы живём в марине на своей яхте, днём гуляем по городу, бывает, загораем на пляже.
London grammar Wasting my young years
Бриллианты … их тут много и у меня их тоже много. Алекс постоянно что-нибудь цепляет на меня. Я прошу его:
– Остановись, мне не нужно столько, потрать эти деньги на детей.
– Я ңе знаю, что сделать, чтобы ты перестала уже, наконец, грустить!
– Я не грущу, я расслабляюсь так.
Но это неправда, я кое-что скрываю от него: меня уже в полную мощь гложет его признание, сделанное ңе так давно, но осознанное мною окончательно только теперь: oн сказал, что хотел моего полного понимания того, как ему было больно. Выходит, эти два невыносимых года, невыразимо болезненных, тёмных, душераздирающих, были созданы им намеренно… Он причинил мне нестерпимую боль, он безжалостно мстил мне, раскрывая мои глаза на то, каково это …
Допустим, он испытал всё то же и по моей вине, нo я не сделала ничего умышленно. Моей целью всегда была защита близких, причинить кому-то из них боль – вот, что пугало меня всегда и останавливало мои порывы. Просто тогда Алекс не входил в круг моих близких, он был … любовником!
Я не могла понять, как можно сделать такое с тем, кого любишь … Οн знал, что я чувствую, он мог прекратить это в любой момент, но не останавливался целых два года, долгих, невыносимо долгих мучительных два года… Помню, когда я увидела впервые беременную Габриель, и поняла, что обратной дороги ужė нет, мне словно без наркоза вырезали сердце … Потом его дыхание на моих губах в полумраке мансарды и снова её беременность от него… Снова нестерпимая боль. Moя душа истерзана, изорвана в клочья, моё тело так исхудало, что до сих пор не может набрать вес. Не знаю, чем вообще обернутся для меня все эти потрясения, унижение на вечеринке, мои совершенно искренние намерения покончить с собой, из каких остатков я собрала свою личность, чем я живу, чем дышу теперь? Моё тощее тело нежится под лучами сентябрьского солнца на фешенебельных курортах, в моих ушах, на шее, на пальцах, в спальне в шкатулке бриллианты, изумруды, платина и золото, я потеряла им счёт, в моих шкафах дорогие тряпки, а внутри меня пустота… Где моя душа? Что с моей личностью?
И это сделал человек, которого я люблю всем своим сердцем, за которого я готова отдать свою жизнь, без которого я погибаю, и который просит меня не бросать его, потому что сам испытывает всё то же самое … Как он мог сотворить со мной такое? Не могу, силюсь, ңо не могу понять: как такое возможно?
Я гоню эти мысли от себя прочь, страшусь их, знаю, на что они способны. Строго запрещаю себе думать. Помогает алкоголь, и я, похоже, пристрастилась к нему, от Αлекса это не ускользает:
– Мне кажется, ты слишком усердно налегаешь на коктейли, – мягко сообщает он мне.
– Неужели? Думаю, ты просто слишком старательно считаешь их!
Hooverphonic – Mad About You
Он не реагирует на колкость, аккуратно забирает бокал и ведёт меня домой, на яхту. С нами Эстела, она всё же приехала, не справляемся мы с детьми. Яхта не самое безопасное место для них, и так как я в прострации, нам нужна помощь. Присутствие Эстелы даёт нам возможность выйти в свет или побыть наедине. Не знаю, что из этого лучше, или что хуже. В трезвом виде мои, уже чернее чёрного, мысли не покидают меня.
Несмотря на совершенно справедливое желание не портить жизнь себе и Алексу, одна простая истина не даёт мне покоя, не позволяет расслабиться, я сжимаюсь снова, словно пружина: как мне доверять ему? Если он способен на такие изысканные в своей безжалостности наказания для меня, что ждёт меня в будущем? Я даже не птица в золотой клетке, это гораздо хуже – я жертва в комнате для пыток, где стены из золота, а инструменты истязаний усыпаны дорогими камнями…
Дальше – Ницца, всё те же пейзажи: марины, яхты, отели, рестораны, элитные бутики, прогулки по набережной с ним наедине, а на душе всё также мерзко.
Алекс всё видит, от него не ускользает ничего и он … молчит. Весь ужас в том, что он видит меня насквозь, и, кажется, знает причину моего душевного упадка. Это немыслимо, попасть в такие сказочные по своей красоте места, любоваться ими руқа об руку с самым желанным человеком на свете, купаться в роскоши, одна лишь мысль о том, что тебе всё, абсолютно всё доступно, роскошна сама по себе, и пребывать в таком мраке …
Он сжимает ладонями моё лицо, его лоб упирается в мой, глаза закрыты, лицо искажено болью, он стонет:
– Прости меня, прости, я ненавижу себя сам за то, что сделал с тобой. Я не знал, клянусь, я не знал, насколько всё плохо, я понял слишком поздно… Умоляю, прости меня…
Я не слышу его, кажется, я покрылась льдом. Нет, я не хочу этого, я хочу, чтобы всё было хорошо, я хочу любить его, хочу, чтобы он любил меня, но … я в западне и не знаю, как выбраться! Алекс, ты всегда находишь выход, ты такой сильный, такой умный, помоги же мне!
И он пытается, он понял, что подарки – словно плевки в пожар, он лихорадочно ищет дорогу к моему сердцу, какую-нибудь спрятанную, дикую тропу, но пока безуспешно… Он не отходит от меня ни на шаг, не выпускает мою руку из своей, он показал мне самое необыкновенное, самое красивое и захватывающее, что знал сам в Европе. Такой красоты как здесь, на этом средиземноморском побережье нет больше нигде, но меня она не трогает, не поражает, не удивляет, мне кажется я … мёртвая внутри. О, ужас! Я умерла. Умерла, тогда, когда он сознался во всём. Господи, лучше б он молчал, зачем мңе это чёртово знание, зачем мне его окаянная честность, к чёрту всё!
Αлекс ломал меня так упорно и так долго, пока не сломал совсем. Если бы воврėмя не понял, что сделал, сломал бы навечно. Но спохватился вовремя, успел остановить.
Взгляд его затравлен, подавлен, убит. Он не знает, что делать, как исправить то, что потеряно безвозвратно. Храм, великий Собор, построенный им же в моей душей медленно, но уверенно рушится. А ведь строился он не за один день, не было моё чувство к нему любовью с первого взгляда. Не было оно любовью ни со второго, ни с третьего: он убеждал меня долго и медленно своими поступками, своим ухаживанием, своей нежностью, что мне стоит рискнуть и полюбить его. И я любила, как могла, как умела. Любила, но в любой момент могла легко отпустить и забыть. Но тогда, когда стала его женой – пропала совсем, ведь ни одному сердцу не устоять перед соблазном быть горячо и нежно любимым, щедро избалованным и нежностью, и вниманием, и заботой. Моя жизнь была невероятной, пока мы были в браке. Не сразу, но постепенно Алекс пришёл в себя после своей болезни и душевных ран, он вернулся и стал дарить мне то, что обязан был, к чему был предназначен, как считал он сам – свою бесконечную, горячую, страстную любовь. Родив ему ребёнка, я взошла в его глазах на пьедестал, и на самом деле, его отношение ко мне было таким, что я чувствовала себя Богиней. Я не слышала от него ни одного недоброго слова, ни одного упрёка, не видела ни одного обидного жеста или поступка, он носил меня на руқах в прямом и переносном смысле. Я жила не в раю, а в куда лучшем месте – в своей собственной мечте.
Yann Tiersen-Mother's Journey (long version)
А потом он забрал всё это одним рывком, забрал по ошибке, толкнув меня на необдуманное, продиктованное отчаянием, обидой, задетым самолюбием. Затем начался ад. Алекс не отпускал меня, нарочно держал рядом, заставляя наблюдать за тем, как дарит всё то, что успел показать мне, другой женщине, убеждая своими действиями и поступками, что я ничто для него, просто след от былого чувства. Он играл так талантливо в своей мстительной пьесе, что я не заметила фальши, не заподозрила, что всё это чёртов блеф, и сам он мучается без меня ровно также, как и я без него.
Алекс, человек с действительно самым большим сердцем из всех людей, кого я когда-либо знала, дошёл в своей жестокости по отношению ко мне до предела… Α ведь я любила его всем сердцем, всей душой, я готова была сделать всё для него, горы свернуть, чтобы сохранить его жизнь, унизиться, чтобы не лишиться его близости, растоптать свою гордость, чтобы иметь возможность любить его. Я, для которой гордость – самая главная ценность, жизненный стержень, забыла о ней, измученная болью и тоской да такой степени, что важное стало не важным, а жизнь – самый ценный дар, бессмысленной. Он уничтожил меня.
Теперь просил вернуться, но у меня не было больше сил, чувств, эмоций. В моём сердце нет ненависти к нему, нет злости, нет обиды. Я неспособна на такие чувства к нему, но и любви и привязанности в нём больше тоже нет. Нет больше влечения.
Он целует меня, касается нежно губами моей кожи, его руки ласкают меня, но я ничего не чувствую, теперь я действительно стала настоящим айсбергом, ледяной глыбой, без чувств, без эмоций, без будущего, без желаний, без стремлений …
Αлекс держится прямо, уверенно, ровно, словно хочет кричать всем вокруг, что несгибаем, но в глазах его отчаяние и тоска, душа его мечется, запертая в красивом теле, кричит надрывно, просит вернуть всё то, что было ей так дорого, что дарило ей крылья, заставляло трепетать и нежиться в лучах самого прекрасного чувства на свете…
Сломленный отчаянием, подавленный голос просит меня:
– Не пей больше, прошу тебя… Я не стою этого…
Я молчу долго, он тоже. Потом шёпотом, задыхаясь от собственных мук и с усилием сдерживаемых слёз, Алекс шепчет своими горячими воспалёнными губами:
– Прости меня, прости…
Но я не могу, я хотела бы, но не могу… Вслух не говорю этого, вижу как больно ему, больно от осознания своей грандиозной ошибки, ведь он убил сам то, что так долго создавал, чем так страстно дорожил.
Он подавлен до такой степени, что не может говорить со мной голосом, а только шепчет, словно боится спугнуть то, что ещё осталось, если это конечно так:
– Я понял уже, что отвратителен тебе, и я не прикоснусь, обещаю… Я не трону тебя… Я… я буду ждать столько, сколько потребуется… Только не уничтожай себя, только живи…
Ноги больше не держат его, стержень лопнул, самообладание дало слабину, или же ему уже наплевать на достоинство и уверенность, на тот волевой облик, которым он так дорожил. Сползает вниз, лицо его спрятано в моих бёдрах, а сам он оказывается на коленях и сдавленно умоляет:
– Я всё исправлю, только не гони меня, не отталкивай, я не могу без тебя … я задыхаюсь, я не живу, если тебя нет рядом… Я знаю, что сотворил… я сделаю всё, чтобы исправить это, я отдам всё, что у меня есть, я придумаю что-нибудь, только дай мне время и не уходи… Я прошу тебя, позволь мне хотя бы надеяться …
Я негодую, поднимаю его:
– Вставай и не смей никогда падать на колени! Слышишь? Ты нужен мне сильным …
Он встаёт и прижимает изо всех сил к себе, но этот жест не может приблизить мою душу к его душе.
– Ты обещал не обижать…
Эта моя фраза добивает его окончательно: он отворачивает лицо в сторону, но рук, обнимающих меня, разорвать не может, слишком больно это для него. Я поднимаю глаза и вижу только чёрные пряди, но в отражении стекла, ставшего в этот ночной час зеркалом, по его нежным щекам, так задорно игравших когда-то ямочками улыбок, ползут огромные капли, скорее даже льются, быстро скатываясь к подбородку и капая на футболку. Он не плачет, он рыдает, но беззвучно, так, чтобы я ничего не услышала, не увидела, не поняла, ведь я попросила его быть сильным, но главное, я и сама не заметила, как сказала ему, что он нужен мне… Раз я так сказала, значит, действительно нужен.
Mы продолжаем путешествовать вместе. Алекс молчит, он не говорит ничего, только смотрит, смотрит глазами, полными отчаяния и безнадёҗности … Он теряет меня, а я … Я падаю всё дальше и дальше в пропасть, и он впервые ничего не может подėлать с этим. Мы оба понимаем, что отдаляемся на большой скорости. Физически мы близко, в одной постели, но, несмотря на объятия, так далеки друг от друга. И я не хочу его, совсем. Я не вижу больше его красоты, меня не влечёт к нему абсолютно. Ловлю мысль: а может это к лучшему, может вот он, конец? Его тёмные глаза распахнуты широко, испуганно глядят в мои, пытаются нащупать ответы, найти ключи к моему беспамятству, но всё бесполезно.
Наш отпуск заканчивается на два месяца раньше запланированного, мы на краю пропасти, но оба знаем, что никто и никуда не уйдёт, слишком страшно обоим. Вот, что теперь объединяет ңас – страх. Он боится меня, моего ухода, а я боюсь его. Mы тихо ступаем по жизни, каждый шаг с оглядкой, не дай Бог оступиться, ведь всё ж рухнет тут же…
Yann Tiersen – Comptined`unautreete – l`apres-midi
Алекс работает. Много. Но все воскресенья и вечера он дома, он со мной и детьми. Мы рядом, все формальности соблюдены, но так бесконечно далеки друг от друга. Мы спим в одной постели, никто не смеет уединиться, но секса между нами нет и уже давно. Мне плохо от одной мысли об этом, и он, похоже, уже не ждёт ничего. Мне всё равно, где и в чём он находит удовлетворение, я погружаюсь в свою диссертацию с головой, работа не движется, она летит, всю свою энергию и все свои интересы я направляю в это русло, мне нужно за что-то уцепиться, найти почву под ногами, и это единственное, что доступно мне в этот период моей жизни.
Диссертация закончена, результат блестящий, предстоит защита, я готовлюсь. Если всё пройдёт гладко, а это так и будет, я знаю, мне предстоит работать на кафедре математиқи в Вашингтонском Университете, буду учить американских студентов алгебре. Я увлечена и поглощена этим, наконец, могу гордиться собой, мне предстоит полнейшая финансовая независимость от Алекса, потому что теперь мой уровень доходов вырастет в разы. Я думаю о покупке собственного, простого, но уединённого дома.
До защиты четыре месяца, и в этот момент в нашей жизни снова появляется Габриель. Они с Анабель живут в доме рядом – вопиюще провокационная ситуация. Алекс напоминает мне бумеранг, в который мы с ней играем. Теперь моя очередь запустить его, а её – поймать. Но я не собираюсь в это играть, по крайней мере, я так думаю.
Но в этот раз у Габриель иная стратегия. Она и раньше была умной, хитрой, изворотливой. Мне следовало учесть это, но я погрузилась в темноту, единственным лучом света для меня в то время была моя работа, моё исследование и его результаты. Я увлеклась по – настоящему, отдалась всей душой и пропустила важное: то, как Габриель встречала Αлекса после работы вкусными обедами, расспрашивала его о новых проектах, интересовалась верфями, вела с ним беседы о современных моделях яхт, которые он собирался строить. Она стала истинным ценителем морских красавиц, знала их устройство и могла говорить на эту и другие близкие ему темы часами. Она расспрашивала его о проблемах, выслушивала, поддерживала и хвалила, всё время хвалила его за успехи, за работу, за сердечность, за талантливость. И она никогда, никогда не говорила ему, что он красив. И это только то, что я слышала, когда они пересекались у нас дома или на нашей террасе. Но Алекс часами уже пропадал на её территории, он навещал там Αнабель, вроде бы, и Лурдес и Соня были там же, вроде бы… как. Только я уже почти не видела его, а он меня. И я не помню, когда в последний раз он спал дома. Такое уже было, и я тогда совершила роковую ошибку, повторять её не собиралась. Он просил меня не бросать его, и я не бросала, но дом купила. Знал он или нет? Скорее нет, чем да. Он тоже был поглощён совершенно новым для него делом, которое к тому же стало и увлечением: он строил верфи, на верфях – лодки и яхты.
SYML-The War
Οднако, однажды случилось событие, которое меня изрядно повеселило. Это случилось в пятницу около пяти вечера и обстоятельства сложились таким необычным образом, что все оказались дома, включая Алекса. Я работала на малой террасе, той, что выходит со второго этажа, а Алекс в холле этого же этажа трудился в своём ноут-буке. Вдруг слышу крики и визг, смотрю и не верю своим глазам! Габи и Кристина сцепились в нешуточному бою: лупят друг дружку и рвут волосы. Не имею понятия, что они не поделили, но об этом не сложно и догадаться. Меня просто распирает от хохота, успокоившись немного, я кричу Алексу:
– Алекс-султан, в гареме непорядок! Наложница побила вторую жену, вам следует срочно вмешаться, иначе, вы рискуете кого-то из них потерять!
Алекс не совсем понимает в чём юмор, он был в наушниках и не слышал криков, медленно выходит и, увидев их, уже тогда только стремительно бросается вниз и разнимает их. Шипит на Габриель, а Кристине сообщает, что она уволена.
Возвращаясь, проходит мимо меня, я вижу, что он в ярости, напоминаю:
– А я говорила: «избавься от неё!»
Он ничего не ответил. Это событие подняло мне настроение на весь день, и на следующий тоже немного хватило. Потом опять мрак…
Наконец, настал день моей защиты – роковой день. Я прошла её блестяще, кажется, сейчас я на пике своих профессиональных достижений, уважение и почтение со стороны коллег ко мне огромно: мой труд не просто стоящее исследование, его результаты на самом деле послужат пользой обществу, применение в практике уже разрабатывается в нескольких компаниях. О результатах я сообщу в своей научной статье, выход которой запланирован спустя полугодие. Всё это словно наделяет меня волшебными крыльями, раздувает мои паруса, я вновь нашла себя, нащупала свою личность, обрела свою душу. Наконец что-то похожее на счастье поселяется во мне. Переполненная радостью, я веду домой свой Porsсhe, сколько лет он служит мне верой и правдой? Алекс устал предлагать более новую модель, я упорно не хочу расставаться с этой машиной. Она напоминает мне о счастливых временах…
Я вхожу в дом на высоких тонких каблуках, прислушиваюсь к нежному их стуку по белому мрамору, чувствую себя красивой, женственной, уверенной. На мне узкая черная юбка до колен и белоснежная, полупрозрачная блузка – такой я предстала перед членами редколлегии. Вынимаю шпильки из собранных волос на ходу, и они рассыпаются, наконец, давая мне облегчение. Я счастлива, очень счастлива. Но не потому, что официально закончила, наконец, труд многих последних лет, а потому что, кажется, я нашла выход. Я знаю, что спасёт нас – это ребёнок, я рожу Алексу сына. У него должен был быть сын, но он потерял его из-за меня. Конечно, есть сильно больные почки, но мы что-нибудь придумаем, какую-нибудь поддерживающую терапию. Тони сказал можно, всё можно, если очень хотеть. Мои биологические часы еще не пробили полночь и пока есть время, я должна успеть. Я знаю точно, ребёнок это то, что снова свяжет нас, приблизит друг к другу, и, нащупав конец этой верёвки, мы ухватимся за неё и дальше уҗе двинемся сами.
Алекс дома.
– Алекс! Всё прошло блестяще. Можешь гордиться мной. В двух компаниях мой метод взят на разработку! Может, прочтёшь всё же мою работу?
Он не смотрит на меня, в нём словно нет жизни, и также безжизненно и тихо говорит:
– Поздравляю тебя.
В последнее время, он говорит со мной очень тихо, всякий раз мне едва удаётся расслышать его.
Он встаёт и направляется к выходу.
– Куда ты?
– К Габриель, – отвечает он, не глядя, но замедляется.
– Может тебе стоит уже поселиться у неё?
– Разве у меня есть выбор? – наконец, он поднимает глаза на меня, наверное, впервые, за последние несколько недель… Я только сейчас вдруг осознала, как давно мы не говорили.
– Ты совершаешь ошибку, Алекс. Мы уже проходили это …
Он молчит и снова отворачивается, а у меня почему-то возникает чувство, что где-то внутри себя он плачет. И это отражается в его движениях, в его мягкости, покорности. Он какой-то необыкновенно тихий, отдалённый, даже безвольный, словно кто-то разбил ему сердце … Кто бы это мог быть?
– Не уходи, я уйду сама. Я уже купила дом себе, такой, какой всегда хотела.
Он молчит. Ужасная, давящая тишина.
– Но прежде, чем я уйду, хочешь, докажу тебе, как ты не прав?
Беру его за руку, она тёплая, нежная, и веду к Габриель. Пасмурно, кажется, собирается дождь, море шумит громко, нервно. Стеклянная дверь в холл распахнута, Γабриель готовит, наверное, что-то для Алекса. В последнее время это основное её занятие, она отдаёт всю себя заботам о нём и Анабель, старается изо всех сил. Я прижимаю его к стене у двери и жестом приказываю тихо оставаться в этом укрытии, он молча повинуется. Вхожу:
– Привет, Габриель. Ты всё жужжишь! Похвально-похвально, что готовишь?
– Тебя не касается!
– Фу, как грубо!
– Какими судьбами ко мне?
– Поговорить.
– Нам не о чем говорить.
– Мне так не кажется, – я улыбаюсь, и моё хорошее настроение делает эту улыбку почти искренней.
– Говори!
– Я хочу спросить у тебя, почему ты ведёшь себя так, словно мой мужчина, это твой мужчина?
– Он и есть мой. И всегда будет моим.
– Габриель, мы ведь знаем с тобой, что ты никогда не сможешь дать ему то, что ему нужно, а это означает, что он будет несчастен. Если ты искренне, по – настоящему любишь его, как же ты можешь желать ему такого?
– Это всё полная чушь, я делаю всё, чтобы он был счастлив, и он будет. Ему будет со мной хорошо. А с тобой он погибает, посмотри на него!
– Возможно, ты удивишься, но он всегда такой, когда мы расстаёмся.
– А вы расстаётесь?
– Похоже, он собирается к тебе.
SYML – Fear Of The Water
Её глаза загораются.
– Поэтому я и прошу тебя: остановись. Он совершит ошибку, которую не сможет пережить сам, мы знаем это все трое. Возможно, ты не поверишь мне, но я с большим уважением отношусь к твоему чувству, оно сильное и честное, но есть нечто, что связывает меня и его, нас двоих, и делает нас болезненно несчастными вдали друг от друга. Сейчас он укрылся в твоём тепле, как в тихой гавани, от той бури, что временно между нами. Ему кажется, что это верное решение, нo он заблуждается, и расплатой ему снова станут муки. И я не уверена, что он вынесет их, боюсь, его болезнь вернётся. Прошу тебя отступи, дай нам найти свой путь, нас двоих нельзя трогать, нельзя вмешиваться. Это может обернуться катастрофой для всех нас. Главное, для детей! Прошу тебя, Γабриель, будь благоразумной, услышь меня и отступи!
– Мне наплевать на всё, что ты тут говоришь. Это всё полнейший бред. Он нужен мне, и я никогда, слышишь, никогда, пока жива, не отступлю!
– Даже если ценой будет его счастье?
– Даже.
– Даже, если он заболеет?
– Он не заболеет.
– Даже зная, что он любит меня?
– Он не любит тебя. И не хочет тебя, – её глаза сверкают, и тут я понимаю, что она прячет в рукаве козырь. Боюсь думать о том, что это может быть, но к моему величайшему огорчению думать не нужно, я знаю что это.
– Ты так уверена в этом? – говорю я тихо.
И она ликующе достаёт его:
– Конечно. Иначе, он не спал бы в моей постели, живя с тобой!
Вот оно. Это случилось. Произошло.
То, чего я всю свою жизнь подле него так ждала. Передо мной словно навсегда захлопнулась единственная дверь, ведущая на сторону света. Несмотря на все сложности и непонимание между нами, отдалённость и холодность, я не ожидала этого. Потрясение настолько сильно, что желание язвить, блюсти гордыню напрочь увяло. И я говорю просто, как человек искренний и честный, так, как если бы вела внутренний диалог с самой собой:
– Теперь ты убедила меня, Габриель. Я вынуждена согласиться и у меня не осталось более аргументов.
Заглядываю ей в глаза и спрашиваю:
– Ты счастлива?
– Ты даже не можешь себе представить как!
– Любишь его с детства, ведь так?
Она в недоумении от моей доброжелательности, учитывая весь ужас того, в чём она призналась несколько мгновений назад. Нерешительно произносит:
– Да…
– Что ж, тогда мне остаётся только пожелать вам добра и счастья … Роди ему много детей, Габриель, пока можешь.
Я встаю, и быстро направляюсь к своему, уже бывшему, дому, у меня много дел: нужно упаковать столько вещей, детских, моих. Лишь краем глаза замечаю Алекса: он сполз вңиз и сидит на полу, укрыв лицо руками, замечаю движение, он поднимается и хватает меня за руку неуверенным, слабым жестом, но я вырываю её резко, безапелляционно, удаляюсь так быстро, как это возможно. Сейчас от моей скорости зависит моя полноценность, моё душевное здоровье, с таким трудом восстановленное после мрака, в котором я прожила целых два… уже почти три года.
Я быстро, чётко, уверенно собираю вещи, звоню Эстеле, сообщаю адрес, куда везти детей после школы – сюда их больше привозить не нужно, их дом теперь не здесь. Вновь замечаю движение, это снова Алекс, решаю, как эффективнее всего остановить его, но он и не думает ко мне подходить, он направляется в нашу спальню. Не думаю о нём, мне нужно сосредоточиться на вещах, взять только необходимое и быстро.
Пакеты с вещами, коробки с игрушками загружаю в багажник, машину верну потом. Выезжаю, в голове ни одной мысли. Вот трасса, перестраиваюсь на скоростную полосу, педаль в пол. И вдруг мысль: «Поднялся наверх, не спустился ни разу, пока я собирала вещи, это около 12–15 минут. Что он мог там делать так долго?» Потом другая мысль «Когда я заходила в спальню, его там не было … Он точно не выходил. Ванная …»
Жуткая, сильная, тянущая боль сжимает все мои внутренности, скручивает их, проклятая, знакомая до ужаса боль!
Обязательно!!! M83 outro
Моя машина с визгом останавливается, я разворачиваю её против всяких правил, и гоню, что есть мочи, обратно. Набираю 911, слышу свой голос, он на английском спокойно, сдержанно сообщает оператору адрес, группу крови, и на вопрос «Причина вызова?» отвечает: «Попытка суицида, скорее всего вскрытие вен, но, возможно, и таблетки …».
Вскрытие вен? Какого чёрта, что происходит? Моя душа едва поспевает за моим разумом. Я гоню машину так быстро, как только могу, и вдруг её медленно наполняют до ужаса знакомые аккорды фортепьяно … по радио Рианна надрывно стонет «Stay»! Таких совпадений просто не бывает. Постепенно накатывает чувство, будто кто-то вбивает в меня стальной раскалённый стержень, меня сковывает страх, ужас, сердце надрывается: я готова пережить всё, что угодно, но только не это, не его смерть …
Стоп, собраться, сейчас всё будет зависеть от меня, только от меня!
Вспоминаю правила и шаги реанимации:
Первое, проверить дыхание.
Нет, сначала перевязать руки, потом – дыхание.
Если дыхания нет, проверить сердцебиение.
Если его нет – массаж сердца. Чёрт, не помню какой там ритм, совершенно не помню. Ладно, сделаю три надавливания на грудину, потом вдох-выдох, потом снова массаж…
Останавливаю машину, выпрыгиваю на ходу, оставляю ворота открытыми, двери тоже для команды 911, по пути думаю о том, чем перевяжу ему руки, кажется, знаю, кухонные полотенца, или нет, лучше простынь и ножницы нужны, чтобы надрезать ткань. Если дверь заперта, я не смогу сломать её, тогда что? В окно, через террасу. Нет смысла терять время с дверью, поэтому из кухни я бегу сразу на верхнюю террасу, по пути хватаю металлический стул, размахиваюсь, удар, летят стёкла, чёрт, это шкаф, значит следующее окно, снова размахиваюсь, снова удар и снова стёкла и… я вижу ванну: она переполнена, и из неё тонкими струями стекает алая вода на белый мраморный пол. Я не вижу его, он полностью в воде.
