Текст книги "Злое небо (СИ)"

Автор книги: Виктория Щабельник

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 21 страниц) [доступный отрывок для чтения: 8 страниц]

В пользу обвинения были высокий статус жениха, моя прервавшаяся беременность, которая, очевидно (для всех) и послужила поводом для ссоры, отказ жениться и в итоге, труп несчастного юноши, который виновен лишь в том, что сделал ошибку, выбрав не ту женщину, значительно ниже себя по статусу.

В пользу защиты… Мои заслуги перед Союзом, спасение «Бесстрашного» от пиратов, уничтожение нескольких вражеских истребителей, что, по мнению того же обвинения, говорило лишь о моей склонной к насилию натуре. Отстранившись от всего происходящего, лишь изредка вычленяя из потока речи некоторые слова, я лишь поражалась иронии судьбы. Уничтожь я крейсер, которым командовал Рейн, я была бы героем. Вряд ли кто-то смог предъявить мне какие-то претензии. Может быть, после меня бы и упокоили тихо, по-местному. Но это избавило бы меня от этого театра абсурда.

В качестве свидетелей и с той и с другой стороны был вызван мой экипаж. И каждое слово моих бывших коллег могло истолковываться двояко. Убивала! Значит, способна на это! Воевала! Спасала жизни! Рисковала собственной. А, значит, неспособна убить любимого мужчину. В разгар всего этого мне хотелось подняться и крикнуть, что я виновна, оставьте меня в покое. Рассказать все, что удалось узнать, признаться в том, о чем меня допрашивал с таким пристрастием Росс. Интересно, сколь долго после этого проживут присутствующие здесь люди? Или их смерть тоже окажется на моей совести? Вспомнила, как еще в первый раз, в припадке боли кричала генералу, что моя смерть ничего не решит. Хотя и он, и я прекрасно знали, что она как раз может решить многое. Им нужна правда, но, скорее всего, после вмешательства адвоката им придется действовать осторожнее. Если меня приговорят к смерти, это избавит их от многих проблем. А если нет? Если генерал подозревает, что диск спрятан у кого-то, кому я могу доверять? И в случае моей смерти информация будет распространена? Я этого ему никогда  не говорила, исправно играя роль непосвященной. Для меня это так важно? Не знаю. Я уже ничего не знаю.  Я просто давала адвокату отрабатывать свой гонорар. И, судя по всему, гонорар немалый.

–… к смертной казни посредством ввода в организм приговоренной раствора ядов. Напоминаю, – заунывным голосом продолжил судья, – что правосудие Межпланетного Союза основано на гуманности и человеколюбии. Каждый может совершить ошибку. И справедливый приговор лишь помогает ее искупить!

Все встали, провожая «его честь» судью Клемента. После вынесения приговора я даже не пыталась собраться с мыслями. Застыв мраморным изваянием рядом с суетящимся и что-то кому-то доказывавшим адвокатом, метром Ивом, я лишь чувствовала, как люди проходят мимо меня, удаляясь из зала. Почему-то я сразу почувствовала приближение Адриана. Не поднимая головы, так же отрешенно смотря перед собой, я услышала его слова:

– Это еще не конец! – он вышел последним, после того, как двое охранников, сковав мне руки за спиной уже знакомым пластиком, вывели из зала. Я чувствовала его взгляд, давящий мне в спину, и думала, что, наверное, была ужасным существом, если единственный человек, который попытался меня поддержать, искренне меня ненавидел.

Двигаясь между двух охранников в камеру смертников, я вспоминала все, что когда-то знала либо слышала про этот вид казни. Я знала, что за несколько сотен лет ничего не изменилось, и что процедуру постарались сохранить в первозданном виде. Казнимого фиксировали на специальном кресле, в вены ему вводили иглы, присоединённые к двум капельницам. Через них делали внутривенную инъекцию «взрывной смеси» – набора из трёх препаратов, разработанного еще на старой доброй Земле врачом Стенли Дойчем. Последовательно вводили: пентотал натрия, который использовали для анестезии, павулон,  парализущий дыхательную мускулатуру и хлорид калия, приводящий к остановке сердца. Смерть наступала в течение нескольких минут. В идеале. Если тюремный врач ничего не напутает, если попадет в вену с первого раза. Если у тебя нет врагов. Если же есть… Бывали случаи, когда казненный на протяжении долгих минут, казавшихся вечностью мучился от удушья и сильнейшей боли.

Садясь в камере смертников, больше похожей на бетонный ящик на пустую металлическую полку, прикрученную к стене, я понимала, что можно не бояться смерти. Но меня трясло от мысли, что меня ждет перед ней.

У меня оставалась одна ночь. Последняя ночь моей жизни. Здесь не тянули время попусту, и апелляции считались пережитком прошлого, ведь у нас самое справедливое правосудие! Оно не может ошибаться. Хотелось напиться, или закурить. Хоть чем-то занять мелко и противно дрожащие руки. Я сделала несколько вдохов-выдохов. Помогало не очень.

– Ты могла бы не проходить через все это, – откуда здесь взялся генерал Росс? И почему мне не дадут даже умереть спокойно.

Он стоял за решеткой, отделявшей нас друг от друга, и выглядел куда более встревоженным, чем я.

– Мне нечего вам сказать, генерал, – в тот момент я испытывала даже некоторое удовлетворение. Ему так и не удалось меня сломать! И даже после моей смерти он не успокоится, опасаясь, что рано или поздно, диск, который он считал навсегда утерянным, всплывет в самый неожиданный момент. Если бы я не ненавидела его столь сильно, могла бы даже посочувствовать.

– Ты сдохнешь! Туда тебе и дорога, мразь! – выплеснул он на меня свою злость и скрылся с глаз. Слыша, как он удаляется, я улыбнулась. Ну, хоть кому-то могу насолить, даже своей смертью.

Было жутко неудобно сидеть на полке, и я поменяла положение. Черт! Последнюю ночь своей жизни я проведу, ворочаясь с боку на бок, не в силах найти удобного места. Я тихонько рассмеялась, понимая, что мой смех звучит странно и страшно. Смахнув с глаз слезы, я отгородилась от всего мира, звуков, которые нарушали ночную тишину: шаги охраны, бормотание зэков, шум ветра за окном, сквозняк, со скрипом раскачивающий старые светильники. Отгородилась от чужих не слишком приятных запахов. Для меня было важно сделать все, чтобы не соприкасаться с той короткой и чуждой жизнью, в которую меня зашвырнули. Но, чем я лучше тех, кто в эту ночь дожидается смерти вместе со мной? Возможно, они более невиновны, чем я. И их совесть чиста, в отличие от моей.

– Сууукиии! Еще слишком рано! – Протяжный вой разнесся по коридору. Затем шаги охраны, звук отпираемой двери, короткая схватка, и тот же голос, – суукиии все вы! Чтоб вы сдохли!

Значит, скоро рассвет. И только что пришли за первым из нас. Всего семеро приговоренных… Скоро останется шестеро. По два часа на каждого. Возможно, даже меньше. У меня еще есть время. Так много времени. И совершенно некуда его деть. Почему мы не ценим время, пока живы, свободны и счастливы?

Грудь сдавил холод. Тонкий шрам от выстрела немного побаливал.

Я откинула голову на холодный шершавый бетон. Закрыла глаза.

Так много времени…

Мне принесли завтрак. Овсяная каша.

Они заботятся о моем правильном питании.

Я съела две ложки и чуть не подавилась. Бросилась к унитазу и тело сотрясли рвотные спазмы. Наверное, мне придется умереть голодной.

Отодвинув миску, я снова села и прикрыла глаза. Теперь уже недолго…

Я услышала шаги задолго до того, как они стали приближаться к моей камере. Перед решеткой, что заменяла дверь, замерли два человека. Я подавила в себе желание выругаться, как тот, первый, которого уже…

Мне сковали руки сзади и вывели из камеры. Вдоль по коридору, мимо уже пустых камер, в которых ночью были люди. Они боялись, так же как и я боюсь сейчас. Я осталась последняя, из всего блока смертников.

Медленно, шаг за шагом, к двери в самом конце коридора. На меня будут смотреть чужие люди, купившие билеты на мою казнь. Им будет интересно… Странно, что мне придется умереть, чтобы кому-то стало интересно…

Топчан был застелен белой простыней, поверх нее лежала клеенка. Меня уложили, стянув руки прикрепленными ремешками и на несколько минут оставили одну. Открыли занавес, как в театре и я увидела сидящих за пуленепробиваемым стеклом людей. Что же, традиции нужно соблюдать. На лицах некоторых застыла скука, кое-кто проявлял нетерпение.

 Почему в Союзе не применяют расстрел? Не используют газовую камеру или гильотину? Наше справедливое правосудие никак не может понять, что самая гуманная казнь, дошедшая до нас из глубины веков ни хрена ни гуманна?

Я никак не могла справиться с дрожью. Нельзя, чтобы другие видели как мне плохо и страшно. Иначе решат, что я слаба.

Зрителей заслонила фигура в белом. Мне продезинфицировали кожу на сгибе локтя и ввели иглу. Пришлось подавить нервный смешок. Боятся заразить? Похвально.

– Вы сейчас расслабитесь и ничего не почувствуете. А потом просто уснете, – было видно, что доктор по-своему сопереживал своим клиентам. Жаль, что наше знакомство оказалось столь коротким. В такое трудное время встретить понимающего и сочувствующего человека большая редкость и удача.

Я закрыла глаза, не желая снова видеть лица зрителей, снующего туда-сюда доктора, отрешиться от острых запахов растворов. Когда почувствовала, как вокруг меня сгущается тишина, приоткрыла веки. Хотя, чего мне боятся? Нового приговора? Более изощренного способа умереть?

Врач стоял у изголовья, не решаясь пустить состав по капельнице. Он смотрел куда-то в сторону, и я проследила за его взглядом. В проеме двери, отделявшем комнату, где я находилась от группы лиц, призванных подтвердить мою смерть, стоял Адриан. Резкие слова, которыми он обменивался с кем-то из группы, сопровождал надменный взгляд. Он не привык получать отказ, не привык отступать. Старший Вилард слегка повернул голову в мою сторону и одними губами произнес слово, от которого я похолодела.

– Помилование!

Я всегда знала, что от такого как он избавиться будет не так просто. Вот только он не понимал, что для такой как я помилование невозможно.

22

Четыре месяца назад

Я ждала, сама не знаю чего. Прошло четыре дня с момента вынесение приговора, и три с тех пор, как Адриан прервал казнь, добившись помилования. Нет, разумеется, свободы мне это не гарантировало. Более того, я прекрасно понимала, что Адриан не остановится ни перед чем, чтобы узнать правду. В тюрьме я ее сообщать не торопилась. Значит, единственным способом для него было вытащить меня отсюда. А потом… кто знает, на что еще способен этот человек. Помилование? А оно того стоит?

Сны… мне снились сны. Можно ли их назвать кошмаром? Наверное. Мне никогда не снился день, когда я убила Рейна. Я не видела во сне, как я стреляю ему прямо в сердце, и он умирает на моих руках, как я теряю единственное, что нас связывало к тому времени. Я… Все было намного хуже. Я видела себя, и его. Нас, вместе, счастливых, преисполненных надеждой и верой в наше будущее. Я чувствовала его поцелуи и объятия, и моя кожа горела от желания еще большего наслаждения. Я сходила с ума.

На пятый день ранним утром открылась решетка, и меня вывели из камеры. Я знала, что сюда я больше никогда не вернусь. Что отныне моя жизнь кончена. И даже если я буду все еще дышать, видеть, слышать, существовать, это уже не будет иметь никакого значения.

Это была она! Он не ожидал увидеть ее настолько близко. Между ними была лишь тонкая решетка, отделявшая преступницу от брата ее жертвы. Она двигалась по коридору, не замечая ничего вокруг.  Ей пришлось задержаться на несколько секунд, пока охранник открыл дверь и впустил ее в другой коридор, приближавший ее к конечной цели. Там ее ожидал корабль, готовый увезти в далекую ссылку. Там, ее не достанут ни враги, ни друзья. Там у нее будет шанс выжить.

На миг она подняла глаза и их взгляды встретились. Его, слегка вызывающий, будто спрашивающий, «и что ты теперь будешь делать? Как долго станешь сопротивляться тому, кто спас тебе жизнь?» И ее, равнодушный, полностью лишенный жизни, и надежды. Она пока не знает, что у нее есть шанс. Он все сделал для того, чтобы у нее был этот шанс. А она, едва мазнула взглядом по его лицу и отвернулась, будто он был лишь пылью под ее ногами. Она! Та, ради которой он пошел на многое!

Его обуяла злость и обида. Эта женщина, единственная, кто мог вызвать в нем гремучую смесь чувств. От бешеной страсти, до холодной ярости. Да как она смеет так с ним обращаться? После того, что он ради нее сделал, чем пожертвовал!

Он дождался, когда коридор опустеет и выбежал на ночную  продуваемую резким ветром посадочную площадку, куда должны были привести нового и единственного пассажира. Но его ждало разочарование. Она исчезла…

– Где она? Куда вы ее отправили? – Адриан холодно взирал на собеседника. В его голосе было достаточно надменности и высокомерия, которое хозяин мог бы счесть спесью. Но у Виларда не было другого выхода. Он должен был показать им, что чего-то стоит. И с его мнением и интересами придется считаться.

Высокий жилистый мужчина средних лет присматривался к собеседнику. В кабинете царил полумрак, но лицо гостя было освещено светом тусклой лампы. Он понимал, что с этим человеком нужно держать ухо востро. Что если тот почувствует ложь, найдет их уязвимое место, и начнет действовать  против их группы, им придется спешно придумывать новый план, нанимать людей, искать связи. А, еще, обставить смерть этого юнца так, чтобы никто не мог ни к чему придраться.

– Мистер Вилард, я за долгосрочное сотрудничество. Неужели мы позволим такой мелочи испортить нашу дружбу? – он едва заметно улыбнулся.

– Адмирал Крэйг, наша дружба слишком хрупка, чтобы подвергать ее такого рода испытаниям, особенно в мелочах, – Адриан поднес к губам стакан с водкой и сделал вид, что пригубил. В этом доме любая пища казалась ему ядом.  Весь воздух был наполнен отравой, ложью и предательством. Вот только, он не знал другого выхода, как быть сейчас именно здесь. И все ради женщины, которая его ненавидит. Которую ненавидит он сам. – Вы обещали мне, что залогом нашего сотрудничества станет жизнь капитана Перил. Вы меня обманули?

– Испытания лишь закаляют настоящую дружбу, в которой не может быть места сиюминутным желаниям. И, заметьте, мы выполнили свое обещание. Она все еще жива! – Адриан был готов кулаком выбить с лица адмирала эту самоуверенную усмешку, вместе с парой зубов. – А вашу… подопечную Шанию Перил мы отправили туда, где ей самое место.

– И куда же, могу я полюбопытствовать? – напрягся Адриан.

– Не можете, мистер Вилард. Оставьте мне, старику, единственный козырь в наших непростых отношениях. Исполните мой каприз. Кстати, как поживает ваша матушка? Не хворает? Передавайте от меня привет и пожелание долгих лет жизни.

Адриан понял, что здесь ему делать нечего. Его обманули. Что же, придется действовать другими методами.

***

Я широко открыла глаза и резко села на койке. Тотошка прижался ко мне всем своим хрупким тельцем и зарычал, глядя куда-то в темный угол. По коже словно прошелся холодный ветер, и от страха перехватило дыхание. Я всматривалась в темноту, и, ничего не видя, могла бы поклясться: там кто-то был. Тотошка сердито рыкнул и, вскочив с койки, храбро бросился навстречу опасности, но, не добежав до противоположной стены несколько сантиметров, взвизгнул, и, поджав хвост, залез под кровать. Оттуда раздалось его слабое поскуливание.

– Тотошка, – мой голос прозвучал как-то слабо и не убедительно, даже для меня самой, – кто здесь?

На вопрос, как я и предполагала, никто не ответил. Ощущение холода не пропадало. Напротив. Оно стало усиливаться, и через несколько минут я бы могла поклясться, что у меня изо рта идет пар. Я набросила на себя легкое одеяло и босыми ногами ступила на пол. Прошлась по комнате, дошла до умывальника и брызнула себе в лицо водой. Где-то на периферии зрительного поля что-то заметила. Едва уловимое движение, или колебание воздуха? В оглушающей тишине было слышно мое шумное дыхание и плачь Тотошки. Что же его так напугало? И что пугает сейчас меня?

Я резко обернулась, стараясь рассмотреть нечто почти неуловимое, за гранью видимости, но не вышло.

Оно быстрее.

Что за бред! Я одна, и здесь никого не может быть, кроме Тотошки. Ведь так?

Прямо за собой я услышала звук, похожий на вздох, и буквально подскочила на месте. Обернулась, и снова ничего не увидела. Нервы ни к черту? Или я чего-то не понимаю? Ощущение холода и страха исчезло не сразу, зато внезапно. Сообразив, что ощущение чужого присутствия меня покинуло, а Тотошка больше не дрожит, я присела на койку. Взяла на руки животное и облегченно вздохнула. Какие тайны скрывает это место? Я живу здесь уже некоторое время, и до сих пор о нем ничего не знаю. И из-за собственных проблем совсем потеряла интерес ко всему загадочному. Напротив, с некоторых пор загадки стали меня пугать. Но утром, когда придет генерал, я обязательно кое о чем его расспрошу.

Я не спала всю ночь, прислушиваясь к каждому шороху, ожидая, что в любую минуту на меня нахлынет чувство страха. Тотошка посапывал рядом, на всякий случай, спрятав голову по подушку. В какой-то мере я ему даже завидовала. К утру я не выспалась, покрасневшие глаза немного слезились, тело ломило, словно меня нещадно избивали несколько часов подряд. Поэтому, когда в камеру вошел Дамир, у меня хватило силы лишь на то, чтобы встать. Я не почувствовала, как меня качнуло, и я оказалась на руках генерала, едва успевшего меня поймать.

Генерал смотрел на расслабленное лицо спящей женщины. Жар понемногу начал спадать. И все же, его не переставала волновать эта внезапная болезнь. Она была здорова. Она выжила  в холодном, неприспособленном бункере вместе со своими друзьями. Она боец. Так почему же сейчас? Здесь?

Внезапно он почувствовал, как температура воздуха резко упала

– Она сломалась? – существо с интересом всматривалось в лицо больной. Для этого ему пришлось практически нависнуть над кроватью.

– Люди не ломаются. Они болеют, – терпеливо поправил генерал.

– Но я слышал, как вы говорили о некоем Дереке. Что он сломался. Когда он принес из кухни нож и нанес раны нескольким людям. А вы его пристрелили. Прямо в голову. Вы сказали, что он сломался, – продолжал настаивать Айван.

– Я выражался фигурально. То есть, в переносном смысле, – поправил себя генерал, тяжело вздыхая. Он совершенно не думал, что Айван решит навестить Шанию. Вот  уже несколько недель ему удавалось держать существо подальше от капитана Перил. Но рано или поздно их встреча должна была состояться.

– Я не хочу, пожалуйста! – с кровати донесся жалобный голос женщины. Дамир приблизился к ней, убирая пальцами со лба взмокшие пряди. Эта ночь была критической. Странно! Люди осваивают космос, продлевают себе жизнь, меняют внешность, а придумать лекарство, которое излечивает обычный грипп, у них ума не хватило.

– Почему она это говорит? – поинтересовался Айван.

– Она бредит. В бреду люди говорят странные вещи. То, что их пугает или тревожит. Иногда они просто видят кошмары.

– Кошмары?

– Сны, которые их пугают, – пояснил Дамир.

– Я не вижу снов. Никогда. Почему?

– Не знаю, Айван. Пока что  мы слишком мало знаем о таких как ты.

– Я единственный! – в словах существа можно было услышать некую гордость. Но в то же время… Нет, не может быть. Он как робот, холодный, рациональный и совершенно чуждый всему остальному миру. – Я хочувидеть сны.

– Ты не можешь. Ты никогда их не видел, – пожал плечами Дамирон.

– Я хочувидеть еесны, – и прежде чем генерал смог предугадать действия и остановить существо, оно буквально приникло к телу Шании, растекаясь по ней ручейком, впитываясь в ее влажную от пота кожу, позволяя телу себя поглотить. Мгновение, и тело женщины засверкало, переливаясь золотисто-зеленоватым светом.

– Дерьмо! – выругался Дамир, хватая женщину на руки, пытаясь освободить ее от странного захватчика. В комнате произошел резкий скачек температуры, и раздался двойной вскрик. Точнее, кричала Шания. Айвана же было слышно на грани восприятия. Он выл странным и страшным голосом, словно грешник, взывавший о милости из самых глубин Ада. В то же мгновение тело Шании перестало светиться, и существо, сияющим сгустком вырвалось на свободу.

– Нет! Нет! – оба крика слились в один, и, внезапно, температура в комнате пришла в норму. Шания тяжело вздохнула, и медленно открыла глаза.

23

Я сфокусировала свой взгляд туда, где ощущала чужое присутствие. Первым в поле зрения попал Дамир, изо всех сил сжимавший мою руку. Тотошка сидел в углу, и, поняв, что его заметили, повилял хвостом. Впрочем, этим он и ограничил выражение собственной радости. А дальше… Я покосилась вбок, где отчетливо и ярко поблескивало нечто странное, похожее на сверкающего гигантского ежа.

– Что этотакое? – совершенно некультурно я ткнула пальцем в ежа и перевела взгляд на генерала.

– Добрый вечер, Шания. Как ты себя чувствуешь? Жар спал, но ты еще слаба, – было видно, что он всеми силами избегает ответа на мой вопрос.

– Не настолько слаба, чтобы не рассмотреть это! – искренне возмутилась я, все еще наблюдая за свечением.

– Что же, я пытался избежать вашей встречи, – вздохнул Дамир, – Шания, познакомься, это Айван, как он сам себя называет. Существо незлобное, а, иногда, весьма дружелюбное. И, главное, он тот, кого когда-то земляне называли инопланетянами.

– Ого! – только и смогла выдохнуть я. Захотелось тут же вскочить, броситься к сверкающей колючке и пощупать ее. Но я подавила в себе этот порыв. Потом, помедлив, продолжила, – но ведь это нереально. Уже несколько столетий принято считать, что мы одни во Вселенной. Никто и никогда до сих пор не имел контакта с представителями инопланетных цивилизаций. И все сообщения, что поступали об этом в старину, в наше время считались ложными.

– Это официальная политика Союза и их предшественников, – тихо ответил генерал. – Не знаю, сколько до этого раз люди контактировали с уроженцами иных миров. Но, подозреваю, что прожили они с тех пор не долго. По крайней мере, я основываюсь на собственном опыте.

– Ты? Но как? И почему об этом месте до сих пор никому не известно? Что вы скрываете? Айвана?

– Его. И не только. Мы скрываем, прежде всего, себя. Сам факт нашего существования способен вызвать не просто скандал. Нас станут преследовать, мы окажемся париями, виновными в гибели невинных людей. И, что самое ужасное, возможно, эти обвинения не беспочвенны. Мы не выбирали такую жизнь. Ее выбрали за нас. Не знаю, что это, рок или судьба. Мы выжили, и должны, наверное, быть благодарными за это. Прежде всего, Айвану.

– Кто ты? Почему вы прячетесь в этом ледяном аду?

Он не успел ответить. Гигантский «еж» резко потускнел и, став практически невидимым, опал на пол. Генерал бросился к нему, я, к своему удивлению, последовала за ним. Отчего-то мне казалось, что мой бестелесный гость каким-то образом связан с перепадами температуры недавней ночью. Когда это было? И сколько времени я пролежала без сознания?

Как только Дамир достиг едва видного сгустка… чего-то там, оно тут же исчезло. Я заметила, как он едва слышно вздохнул, и обернулся ко мне.

– Ты мне так ничего и не ответишь?

– Прежде всего, скажи мне, как ты себя чувствуешь? – он взял мою бледную руку в свои, сжав слегка пальцами, видимо в знак одобрения и поддержки.

– Неплохо, – вырвалось у меня, прежде чем я поняла, что не лгу. И, действительно. Я чувствовала себя… странно. Непривычно. Было ощущение покоя, уюта. Казалось, что прошлого года не было в моей жизни. Нет, воспоминания по-прежнему переполняли меня. Вот только… они будто отошли на второй план. Да, я помнила, что убила Рейна. Потеряла семью и ребенка. Но это были голые факты, как будто воспоминания были не мои, а достались мне от кого-то постороннего. Они меня не касались и не причиняли острой боли, словно потускнев.

– Никаких странных ощущений? Тошнота? Слабость?

– Немного кружится голова. Но в целом я в порядке, – я пожала плечами, – все хорошо.

Мне пришлось улыбнуться, чтобы он действительно мне поверил. Нет, не так. Мне действительно захотелось ему улыбнуться. Несколько долгих секунд генерал всматривался в мое лицо, а, затем, присел рядом:

– Не бойся этого места. Здесь тебе не причинят зла. А Айван… Ему просто интересно все новое и необычное. Вот увидишь, скоро он потеряет к тебе интерес и будет приставать к кому-нибудь другому.

Дамир одобряюще сжал мои пальцы, и я неожиданно для себя переплела их со своими. У него была теплая сильная ладонь, грубоватая мозолистая кожа, но мне не хотелось его отпускать. Мне так не хватало надежности и безопасности. А в глазах этого человека я видела стремление защищать. Возможно, он желал меня как женщину, но почему-то во мне крепло чувство, что он никогда не перешагнет барьер, который я между нами воздвигла и не возьмет меня против моей воли.

Внезапно я его поцеловала. Немного робко, словно боясь, что он меня оттолкнет, и в то же время, опасаясь, что поцелуй может зайти слишком далеко. О том, что в моем понимании характеризовалось «слишком далеко», я пока не могла себе сказать с уверенностью. Я знала, что здесь и сейчас мне просто необходимо присутствие этого человека.

Он мне ответил, прильнув своими губами к моим. Несколько минут мы целовались. Сперва медленно, изучая друг друга, пробуя на вкус, исследуя свои ощущения. Затем неистово, словно оба сорвались с какой-то невидимой и возведенной нами самими цепи. Он сжал мои плечи и привлек к себе, будто боясь, что я исчезну до того, как он сорвет еще один поцелуй и еще, еще…

Я опомнилась лежащей на кушетке, почти обнаженной. Куда-то делась моя футболка, а застежка бюстгальтера не выдерживала такого натиска. Его тело вдавливало меня в матрац. Руки исследовали каждый отрезок разгоряченной кожи  и это было прекрасно, незабываемо. И вдруг, все закончилось.

– Прости. Я не хотел тебя напугать, – Дамир отпрянул от меня, потупился, чтобы не видеть обнаженную грудь, которую он сам, несколько минут назад освободил от одежды и самозабвенно целовал.

– Разве я выгляжу напуганной? – Удивилась я, слегка улыбнувшись, и тут же почувствовала во рту привкус крови. Похоже, кто-то из нас двоих прикусил мне губу. Но, к своему удивлению, я была совершенно не против подобной жесткости. Мне это даже нравилось. Страсть Дамира была какой-то безумной, животной, и в то же время нежной и обжигающей. Его объятия меня не унижали, а заставляли чувствовать себя особенной.

– Ты выглядишь прекрасной, соблазнительной, искусительной. Но… еще два дня назад, если бы я посмел сделать что-то подобное, то потерял бы тебя и твое хрупкое доверие навсегда.

Я  нахмурилась, понимая, что в его словах есть смысл. Здесь и сейчас я хотела этого мужчину. Мне нравилось чувствовать себя в его объятиях защищенной, уверенной в своей привлекательности, желанной. Но где-то там, в глубине души крепло осознание того, что это невозможно. Я его боюсь. Боюсь безумно, как и любого, кто мог бы быть на его месте. И любое прикосновение к моему телу вызывало в душе лишь отвращение и страх. Адриан и те, двое ублюдков хорошо постарались навсегда избавить меня от желания принадлежать кому-то если не душой, то хотя бы телом. И вдруг…

– Ты этим обеспокоен? Ты не хочешь? – я неловко отвела взгляд, и инстинктивно прикрыла грудь. Я ли это? Сама предлагаю себя малознакомому мужчине.

–  Ты не представляешь, как сильно я тебя желаю. Но… Я хочу, чтобы и ты хотела меня так же. Безумно, безрассудно!

– Так что же тебя останавливает? – возмутилась я, – я хочу тебя. Мне приятно быть с тобой, и я… по-моему совершенно этого не боюсь.

– Ты! Точнее, это не ты! Не знаю, что с тобой произошло этой ночь. Но как бы я тебя не желал, я не могу позволить тебе совершить ошибку, после которой ты меня возненавидишь. Мне слишком дороги наши отношения, чтобы я променял их на несколько часов фантастической, сказочной, безумной  страсти. Я рассчитываю на другое. Я хочу тебя, всю. С твоими страхами, неуверенностью, недоверчивостью. И не желаю обходиться полумерами.  Я знаю тебя, успел изучить за все это время. Да, можешь считать меня извращенцем, безумцем. Но я знаю, как ты смотришь, когда тебе страшно, или когда твой Тотошка начинает к тебе ластиться. И тогда на твоем лице появляется волшебная улыбка. Я знаю, когда ты спишь, и тебя не мучают кошмары. Тогда твое лицо становится спокойным и каким-то одухотворенным. Мне кажется, я могу догадаться, как ты среагируешь на ту или иную ситуацию. И я уверен, что сейчас ты просто не в себе. А я не хочу пользоваться тобой. Потому что знаю – расплата окажется слишком жестокой. Я не намерен тебя терять.

Он встал и, задержав взгляд на моей полуобнаженной груди, вышел. А я осталась одна. Если не считать Тотошки, с какой-то рассеянностью смотрящего на меня.

– Черт! – выдохнула я, – и что это было?

Зверек тяжело вздохнул, и пригнул ко мне на кровать. Похоже, он понимал, когда его хозяйке плохо.

Генерал стремительно пересек коридор, спустился на несколько этажей вниз, и оказался на уровне, которое избегали практически все его сотрудники. Потому что его  обитатель был странен, и пугающе далек от всего, что могло бы называться человечностью.

– Какого хрена это было? Что вы творите?

Дамир не почувствовал, как прежде, резкого холода. Скорее, это было робкое присутствие, ничего не имеющее общего с такой привычной всегда манерой существа давить на психику людей, угнетая их волю. Айван был здесь. Какой-то маленький, тусклый, едва различимый на фоне стены.

– Вы в порядке? – поинтересовался генерал, не решаясь подойти ближе и потревожить существо.

– Я не знаю, – голос существа был глухим и каким-то нерешительным.

– Что с вами?

Айван, точнее, сгусток все еще тусклого вещества, словно напрягся. Генерал видел перед собой, как будто бы сгорбленного, озабоченного чем-то человека, с поникшей головой и опущенными руками. Дамир отбросил неуместную в данной ситуации фантазию, и на месте человека снова был всего лишь сгусток. Он больше не переливался, не заставлял себя бояться. Он был болезненно-серого цвета, и, казалось, с каждым мгновением все больше становился прозрачным.

– Я потерялся, – медленно и нерешительно произнес.

– Не понимаю, – нахмурился генерал.

– Я сам себя не понимаю, – сгусток качнулся и почти скрылся из глаз. Однако Дамир был уверен, что он все еще здесь, – и поэтому прошу не мешать мне появляться у этой женщины.

– При чем здесь она? – возразил Дамир, внутренне напрягаясь. Все знали, что интерес существа к живому человеку не сулил тому ничего хорошего. Нет, когда ученые поняли, откуда идет опасность, они научились выводить людей из странного, пограничного состояния, в котором они оказывались, пообщавшись с Айваном. Но на таких людях словно бы оставалась его печать… Они становились не такими как раньше. Эти изменения были едва уловимы, их можно было списать на мнительность, или желания ученых видеть во всем проблему. Но Дамир был уверен – прикосновение к разуму подобных существ меняет человека навсегда. Он сам был тому примером.