Текст книги "Остров. Тайна Софии"

Автор книги: Виктория Хислоп

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 27 страниц) [доступный отрывок для чтения: 12 страниц]

– Так им известно насчет мамы? – удивленно спросила Мария.

– Только то, что отец овдовел, – ответила ее сестра. – И поверь мне, больше они ничего не узнают.

Тема была слишком опасной, и Мария поспешила сменить ее.

– И что будет дальше? – поинтересовалась она.

– Я просто жду, когда он сделает предложение, – сказала Анна. – Но все это просто невыносимо, и если он будет тянуть и дальше, то я могу и не выдержать.

– Я уверена, он не будет тянуть. Он так тебя любит! Об этом все говорят.

– Кто все? – резко спросила Анна.

– Я не знаю точно, но Фотини утверждает, что все в поместье в этом уверены.

– А откуда это известно Фотини?

Мария поняла, что сболтнула лишнее. В прошлом у сестер практически не было секретов друг от друга, но за последние месяцы все изменилось. Фотини рассказала Марии о безнадежной страсти брата к Анне и о том, как его бесит, что работники поместья только и болтают, что о предстоящей помолвке сына хозяина и деревенской девушки. Бедняга Антонис!

Анна наседала на Марию до тех пор, пока та не рассказала все, что знала.

– Все дело в Антонисе. Он просто одержим тобой, вот так. Он пересказывает Фотини все, о чем говорят в поместье, а говорят только о том, что Андреас вот-вот сделает тебе предложение.

Несколько секунд Анна наслаждалась мыслью, что все говорят только о ней. Быть в центре всеобщего внимания она любила всегда, и ей захотелось узнать подробности.

– А что еще они говорят? Ну же, Мария, расскажи!

– Говорят, что это будет неравный брак.

Но не эти слова хотела услышать Анна. Она возбужденно заговорила:

– Да мне плевать, что они думают! Ну что мешает мне принять предложение Андреаса Вандулакиса? Это совсем не то, что выйти за Антониса Ангелопулоса! Да у него нет ничего, кроме рабочей робы!

– Давай не будем обсуждать брата нашей подруги. Кстати, у него ничего нет только потому, что он несколько лет сражался за свободу нашей страны, тогда как другие оставались дома и набивали себе карманы.

Это ядовитое замечание переполнило чашу терпения Анны. Она напустилась на сестру, и Мария сделала то, что делала всегда в спорах с неуравновешенной Анной, – отступила. Выскочив из дома, она проворно нырнула в переулок, и сестра не стала ее преследовать – Мария бегала быстрее.

Умение держать себя в руках вообще было сильной стороной Марии. В отличие от вспыльчивой Анны, которая никогда не стеснялась в выражении чувств и мыслей и сначала делала, а лишь потом думала, Мария всегда была рассудительной. Обычно она держала свои мысли и соображения при себе, зная, что о бездумных излияниях или обидных словах часто приходится жалеть. За последние годы она научилась владеть собой почти в совершенстве и благодаря этому производила впечатление довольного жизнью человека, что не могло не радовать ее отца. Впрочем, иногда она все же позволяла себе дать волю чувствам, и когда это случалось, то окружающим казалось, что они услышали гром среди ясного неба.

Вопреки предсказаниям рабочих поместья и небольшим сомнениям, по-прежнему одолевавшим Александроса Вандулакиса, в апреле состоялась помолвка. После обеда, который прошел еще более напряженно, чем обычно, парочку оставили наедине в темной столовой. Ожидание было таким долгим и утомительным, что, когда Андреас все же сделал предложение, Анна почти ничего не почувствовала. Она столько раз мысленно проигрывала эту сцену, что, когда все наконец случилось, ей показалось, будто она актриса, выступающая на театральных подмостках. Для нее все происходило словно во сне.

– Анна! – торжественно произнес Андреас. – Я хотел бы кое-что тебе сказать.

В этом предложении руки и сердца не было ни капли романтики или волшебства – тон молодого человека был таким же официальным, как в первом письме, которое он прислал Анне.

– Ты выйдешь за меня?

Итак, Анна достигла цели, выиграв спор с самой собой и посрамив тех, кто считал ее недостойной влиться в одно из богатейших семейств на Крите. Именно эта мысль вертелась у нее в голове, когда она взяла Андреаса за руку и в первый раз за время их знакомства страстно поцеловала в губы.

Согласно обычаю, после обручения на Анну пролился целый водопад подарков со стороны будущих свекра и свекрови. Теперь ей покупали горы красивых платьев, шелкового нижнего белья и дорогих безделушек, так что вскоре у нее уже был гардероб, которому могла позавидовать чуть ли не любая девушка Греции.

– Я как будто каждый день справляю именины, – заявила Анна Фотини, которая пришла посмотреть на очередной набор предметов роскоши, только что прибывший из Ираклиона. Небольшой домик в Плаке весь пропах экзотическими ароматами, а шелковые чулки казались жителям послевоенного Крита такой недостижимой роскошью, что посмотреть на них регулярно приходили все женщины Плаки и даже девушки из соседних деревень. Атласные блузки и ночные рубашки пастельных цветов, упакованные в хрустящую бумагу, казались им вещами, достойными голливудских фильмов. Когда Анна брала вещи в руки, чтобы показать их подругам, ткань скользила между ее пальцами, как вода, льющаяся из кувшина. Еще недавно такую одежду она не воображала даже в самых смелых своих мечтах.

За неделю до свадьбы в Плаке началась работа над традиционной короной невесты. Она изготавливалась из теста, замешенного семь раз, и представляла собой большое кольцо золотистого цвета, украшенное сотнями цветков и веточек из того же теста. Неразрывность кольца символизировала намерение невесты быть рядом с мужем до конца жизни.

Тем временем в доме Вандулакисов сестры Андреаса приступили к украшению комнат, в которых должны были поселиться молодые, шелками и венками из плюща, гранатового дерева и лавровых листьев.

После объявления о помолвке был организован роскошный прием, и уж тем более родители жениха не пожалели денег на свадьбу, которая состоялась в марте следующего года. Перед венчанием, которое должно было пройти в Элунде, гости собрались в доме Вандулакисов. Их состав был весьма разномастным: богачи из Элунды, Агиос Николаос и Неаполи перемешались с работниками поместья и десятками жителей Плаки. Когда односельчане увидели Анну в свадебном наряде, прозвучал дружный вздох изумления. Ее грудь была украшена монистом из золотых монет, которых хватило бы, чтобы заполнить банковский сейф, а с мочек ушей свисали тяжелые драгоценные серьги. В свете весеннего солнца она вся блестела, а насыщенный красный цвет традиционного свадебного платья делал ее похожей на героиню сказок «Тысячи и одной ночи».

Гиоргиса переполняли гордость и одновременно удивление: неужели эта красавица приходится ему дочерью? Узнать ее было почти невозможно. Сильнее, чем когда-либо ранее, Гиоргис жалел, что рядом с ним нет Элени: как бы она порадовалась за старшую дочь!

«Интересно, что сказала бы Элени, узнав, что Анна собирается войти в такое важное семейство?» – подумал он. Анна удалась в мать, но было в ней и что-то свое, незнакомое. Неужели это невероятное создание – плоть от плоти его, простого рыбака?

Утром руки Анны дрожали так сильно, что сестра вынуждена была сама застегнуть на ее одежде все пуговицы. Мария знала, что Анна всегда мечтала вырваться из Плаки и была безумно рада осуществлению своей мечты. Кроме того, Анна так часто примеряла в своих фантазиях роль великосветской дамы, что никаких сложностей с этим у нее возникнуть не должно было.

– Скажи мне, что я не сплю! – повторяла Анна. – Поверить не могу, что я и впрямь вот-вот стану госпожой Вандулакис!

– Ты не спишь, – заверяла ее сестра, думая о том, какой будет жизнь Анны в столь пышном доме. Она надеялась, что эта жизнь не сведется исключительно к дорогим украшениям и изысканной одежде: даже для Анны одного этого было бы слишком мало.

Свадьба была весьма необычной уже из-за одного подбора гостей, но еще более необычным было то, что перед венчанием гости собрались в доме жениха, а не невесты, – а ведь именно этого требовал обычай. Впрочем, причину такого отступления от традиций все хорошо понимали и так: ну что за прием можно устроить в доме Гиоргиса Петракиса? При одной мысли об этом элегантных дам из Неаполи пробирала дрожь – как тогда, когда они впервые услышали, что наследник рода Вандулакис собирается жениться на дочери рыбака.

«Да что они там, с ума все посходили?!» – фыркали дамы.

Как водится, для гостей свадьба далеко не в последнюю очередь была возможностью набить желудки жареной ягнятиной, вином и сыром, приготовленными в поместье Вандулакисов, и другими вкусностями, так что когда пестрая процессия из автомобилей и деревенских ослов двинулась к церкви в Элунде, гости уже успели насытиться.

Обычаи брачной церемонии были одинаковыми для всех критян, как богатых, так и бедных. Священник возложил на головы брачующихся стефаны,простые венки из сухих цветов и стеблей растений, после чего молодые трижды обменялись ими, чтобы скрепить свой союз. Позже свекровь Анны должна была вставить венки в рамку и повесить над супружеским ложем, чтобы они охраняли брак от несчастий. Священник декламировал венчальные слова довольно долго, так что скоро они потонули в гаме, который стоял в церкви, но когда молодые по указанию священнослужителя наконец соединили руки, воцарилось благоговейное молчание. Пара исполнила у алтаря степенный танец – «танец Исайи», и гости поняли, что еще немного, и можно будет выбираться из церкви на солнечный свет.

Молодожены сели в карету и во главе процессии из автомобилей гостей двинулись в сторону дома Вандулакисов, где всех уже ожидали ломящиеся от яств столы. Пир и танцы затянулись далеко за полночь. Незадолго до рассвета прозвучал залп из ружей, который сообщил гостям, что празднество заканчивается.

Никого не удивило, что после свадьбы Анну почти перестали видеть в Плаке. Сначала она раз в неделю навещала отца, но постепенно стала просто присылать за ним автомобиль, а ее появления в родной деревне превратились в большую редкость. Теперь она была женой будущего главы влиятельного семейства, то есть вращалась в совсем других сферах – и нельзя сказать, чтобы ее это сильно тяготило. Даже наоборот – ей хотелось побыстрее порвать с деревенским прошлым.

Вживаясь в новую роль, Анна вскоре обнаружила, что ее обязанности как невестки не менее важны, чем обязанности жены. Значительную часть своего времени она проводила в обществе Элефтерии и ее подруг. Они со свекровью либо ездили в гости, либо сами принимали дам из местного высшего общества. Как и надеялась девушка, в этом кругу женщины вели праздное существование – попросту говоря, ничем не занимались. Основной ее обязанностью была помощь в ведении домашнего хозяйства, которая по большей части сводилась к необходимости следить за тем, чтобы служанка вовремя приготовила ужин для мужчин.

Анне хотелось обновить интерьер двух принадлежавших семейству домов, прежде всего убрать темные драпировки и мрачную мебель. Она постоянно говорила об этом Андреасу, и в конце концов тот, не выдержав, обратился к матери за разрешением. Та, в свою очередь, провентилировала вопрос у главы семейства – именно так в этом доме принимались все важные решения.

– Я не хочу, чтобы большой дом изменился слишком сильно, – сказал Александрос Вандулакис жене, имея в виду дом в Элунде. – Но коль уж Анна этого так хочет, то может поработать над домом в Неаполи.

Новобрачная с энтузиазмом принялась воплощать свой замысел в жизнь. Чтобы подобрать обои и ткань, она много раз ездила в небольшой магазин в Агиос Николаос, в котором продавались изысканные отделочные материалы, привезенные из Франции и Италии. У нее появилась цель в жизни, и это не могло не радовать Андреаса: теперь молодая жена каждый вечер встречала его в приподнятом настроении.

Тесть с тещей сообщили Анне, что решили поручить ей организацию церковных праздников для работников поместья, и оказалось, что девушка блестяще справляется с этой задачей. На таких праздниках она иногда ловила на себе внимательный и суровый взгляд Антониса Ангелопулоса, и ей непросто было не отвести глаз. Пару раз Антонис даже заговаривал с ней.

– Госпожа Вандулакис, – нарочито почтительно говорил он, поклонившись даже ниже, чем того требовал обычай, – как вы поживаете?

Такое обращение было неприятно Анне, и, довольно резко ответив: «Все хорошо, спасибо», она поворачивалась к Антонису спиной. Своим видом и повадками парень словно бросал ей вызов, ставя под сомнение превосходство Анны над собой. «Да как он смеет!» – возмущалась она.

Замужество Анны изменило не только ее общественный статус, но и жизнь ее сестры. Теперь Мария была полноправной хозяйкой дома, и ей больше не приходилось подстраиваться под сестру с ее вечными капризами – а значит; с ее плеч свалилась немалая тяжесть. Все свободное время и энергию она направила на ведение хозяйства, кроме того, теперь она частенько ездила на Спиналонгу вместе с отцом.

Гиоргис не мог возлагать цветы на могилу Элени, и посещения острова были для него чем-то вроде возможности почтить память жены. Как и раньше, он в любую погоду дважды в день возил на остров и обратно доктора Лапакиса, и по пути тот обычно рассказывал ему о своей работе. По словам Лапакиса, на острове участились смерти больных, и ему очень не хватало приездов доктора Кирициса.

– Он привозил с собой надежду на изменения к лучшему, – с грустью рассказывал Лапакис. – Меня трудно назвать оптимистом, но я много раз видел, как полезна сама по себе вера в лучшее. Некоторым из больных одной веры в то, что доктор Кирицис сможет их исцелить, было достаточно, чтобы развитие болезни остановилось и появилось желание жить. А теперь многие из них это желание снова утратили.

За последнее время Лапакис получил от своего давнего коллеги несколько писем, в которых тот объяснял свое отсутствие и извинялся за него. Кирицис все еще работал над восстановлением сильно пострадавшей больницы в Ираклионе и пока не мог выделить времени для продолжения исследований. Лапакис уже начал терять надежду, что его друг вернется, и не стеснялся делиться своими мыслями с Гиоргисом. На его месте большинство людей обратились бы с молитвой к Богу, а он облегчал душу перед сельским рыбаком, который, как было ему известно, и сам немало настрадался в жизни.

Несмотря на то что люди на острове по-прежнему умирали от проказы, тем из колонистов, у кого болезнь протекала медленно, жизнь на Спиналонге регулярно подбрасывала приятные сюрпризы. После окончания войны фильмы начали показывать дважды в неделю, ассортимент товаров на рынке все расширялся, а местная газета процветала. Семнадцатилетний Димитрий решил примерить на себя роль учителя пяти-, шести– и семилетних детей, и получалось у него довольно неплохо, но со старшими учениками пока занимался более опытный педагог. Юноша все еще жил в доме Контомарисов, что вполне устраивало и его самого, и приемных родителей. Что же касается обстановки на острове, то его обитатели были в целом всем довольны – насколько это возможно в таких обстоятельствах. Даже Теодорос Макридакис утратил решимость добиваться перемен. Он мог от души поспорить в местном баре, но больше не стремился занять пост президента колонии: уж слишком хорошо исполнял свои обязанности Никос Пападимитриу.

Домашние дела требовали от Марии и Фотини так много внимания, что следующие несколько лет пролетели для них незаметно. Казалось, они ежедневно исполняют замысловатые движения какого-то танца. У Савины Ангелопулос было трое сыновей, и для того, чтобы все мужчины в доме были накормлены и ухожены, ей требовалась помощь сообразительной и умелой дочери, поэтому Фотини, как и Мария, была накрепко привязана к Плаке домашними обязанностями.

Если бы Элени была жива, она, вероятно, пожелала бы для дочери более яркого будущего, чем перспектива провести всю жизнь в Плаке, но она наверняка не нашла бы за что попрекнуть свою совестливую и работящую дочь. Девушке даже в голову не приходило, что она может заниматься чем-то другим, кроме как заботиться об отце. Хотя прежде она любила представлять, как стоит перед классом с мелом в руках, – как когда-то стояла ее мать. Все эти мечтания давно потускнели и выцвели – подобно рисунку на старых занавесках в их доме.

Несколько лет подруги делили на двоих радости и тяготы такой жизни и, выполняя свои обязанности, даже не думали жаловаться. Надо было носить воду из колонки, собирать дрова для печи, подметать в доме, прясть пряжу, готовить еду и выбивать половики. Мария научилась доставать мед из ульев, которые стояли на утопающем в густом тимьяне склоне прибрежного холма. Этот мед был таким сладким, что ей незачем было покупать сахар для хозяйственных нужд. Во дворе за их домом росли в старых банках из-под оливкового масла базилик и мята, а в потрескавшихся от старости питои,огромных глиняных кадушках, в которых когда-то хранили воду и масло, теперь разрастались лилии и герань.

Девушки росли в среде, благоприятной для передачи накопленных народом знаний, и уже достигли возраста, когда молодые женщины считались пригодными к обучению приемам и умениям, которые в устной форме передавались из поколения в поколение. Неисчерпаемым источником таких знаний была бабушка Фотини: она показывала девушкам, как красить шерсть с помощью вытяжки из ириса, гибискуса и лепестков хризантемы, как сплетать разноцветные стебли в изящные корзинки и коврики. Другие деревенские женщины передавали им знания о целебных свойствах таких местных трав, как вербеновый шалфей, ладанник и ромашка. За некоторыми из этих трав приходилось ходить далеко в горы – и в удачный день девушки возвращались домой с полной корзиной самого ценного из растений, душицы, которая, как говорили, способна залечивать раны и исцелять болезни горла и желудка. Поэтому когда отец Марии заболевал, под рукой у нее всегда было нужное снадобье. Постепенно девушка обрела в деревне репутацию искусной знахарки.

Во время долгих прогулок по склонам гор девушки также собирали хорту,изобилующую железом горную траву, которая была важной частью местного рациона. Детские игры на берегу моря, когда они лепили пироги из песка, сменились более полезным времяпрепровождением – теперь пироги делались из теста и трав.

Одной из основных обязанностей Марии с конца осени по начало весны было поддержание огня в очаге. Огонь не только дарил тепло, но и обеспечивал уют, когда снаружи завывали зимние ветра, а также не давал умереть духу дома. Спити – греческое слово, обозначавшее «дом», – было символом единства с высшими силами, а дом Петракисов особенно нуждался в защите добрых духов.

Какой бы скучной ни казалась жизнь Марии обитателям больших городов – или той же Анне, которая довольно быстро привыкла к роскоши, – девушка всегда находила время на болтовню с подругами или на легкомысленную интрижку. Центром таких забав был дом Фотини. Поскольку безделье считалось грехом, такое серьезное дело, как сплетни, прикрывалось невинным шитьем и вышиванием. Это позволяло девушкам не только занять руки, но и обеспечить себя на будущее. Все наволочки, подушечки, скатерти и коврики в доме замужней женщины должны были быть вышиты ею, ее матерью или матерью ее матери. Анна была исключением в этом плане: за те несколько лет, что она просидела в кругу женщин старше и мудрее себя, она не дошила даже одной наволочки. Отказ заниматься шитьем был для нее делом принципа, и пока другие девушки и молодые женщины одновременно шили и болтали, ее пальцы оставались неподвижными. Иногда она создавала видимость деятельности, водила в воздухе иголкой, но ткани практически не касалась – и надо же было так случиться, что она влилась в семью, где не было нужды в умении работать иголкой и ниткой!

Несколько раз в год девушкам приходилось оставлять свои обычные занятия для выполнения сезонных сельскохозяйственных работ. Когда созревал виноград, все жители села выходили на сбор урожая, а после босыми ногами толкли сочные плоды в больших чанах. В самом конце осени критяне собирали оливки: трясли деревья, сбивая плоды в расставленные внизу корзины. Эти дни проходили в веселье и добродушных шалостях, а вечером на площади обычно расставлялись столы и начинались танцы.

Состав беззаботного и одновременно трудолюбивого кружка молодых женщин неуклонно менялся: одна за другой они находили себе мужей. Вернее, обычно им подбирали мужей другие люди. Как правило, это были парни из Плаки или соседних деревень, таких как Врухас или Селлес. Довольно часто родители молодых знали друг друга едва ли не всю жизнь, и договоренность о союзе нередко заключалась, когда будущие муж и жена еще не умели читать и писать. Когда Фотини объявила, что теперь она обручена, Марии показалось, что ее мир распадается на куски. Разумеется, она сделала вид, что очень рада за подругу, но на деле ее охватили зависть и страх перед будущим. Она боялась, что ей так и придется провести остаток жизни в компании других старых дев и вдов, вышивая никому не нужные вещи и провожая заходящее солнце исполненным тоски взглядом.

Как и Марии, Фотини было двадцать два года. В течение многих лет ее отец поставлял рыбу в таверну, стоящую на берегу моря, и ее владелец, Ставрос Даварас, был не только его постоянным клиентом, но и хорошим другом. Сын Ставроса Стефанос помогал отцу вести дела, и рано или поздно семейный бизнес должен был отойти к нему. В будни посетителей в таверне обычно было немного, но по выходным и церковным праздникам положение менялось. Павлос Ангелопулос считал Стефаноса хорошей парой для дочери, и деловая взаимозависимость двух семей представляла собой неплохую основу для брака. Молодые люди знали друг друга с раннего детства, и хотя в их отношениях не было особых чувств, оба были уверены, что эти чувства появятся, когда придет время. Главы семейств серьезно обсудили размер приданого, а когда срок помолвки подошел к концу, состоялась свадьба.

Марию утешало лишь то, что подруга, как и раньше, жила совсем близко от нее. Несмотря на то что у Фотини появились другие, еще более скучные обязанности – в том числе работа в таверне, ведение домашних дел и необходимость ладить с новыми родственниками, – молодые женщины по-прежнему виделись каждый день.

Решив не выдавать своего беспокойства из-за того, что она одна из сверстниц все еще оставалась незамужней, Мария с новым пылом окунулась в круговорот своих обязанностей. Она стала еще чаще, чем раньше, бывать вместе с отцом на Спиналонге, а их дом выделялся в деревне почти идеальной чистотой и порядком. Но все это не заполняло пустоту в ее душе. Односельчане восхищались преданностью Марии отцу, но отсутствие мужа несколько снижало ее общественный статус. Участь старой девы считалась в деревнях наподобие Плаки унижением и даже чем-то вроде проклятия, и если девушка старела, так и не найдя жениха, то отношение жителей деревни к ней неизбежно начинало ухудшаться, каким бы благонравным ни было ее поведение. Плохо то, что подходящих молодых людей в Плаке больше не было, а женихи из других деревень даже не рассматривались как вариант. Никому и в голову не приходило, что Гиоргис может куда-то переехать из Плаки, а значит, здесь вынуждена была оставаться и сама Мария. В конце концов девушка решила, что шансы выйти замуж для нее так же ничтожны, как возможность увидеть живой свою обожаемую мать.