Текст книги "Остров. Тайна Софии"

Автор книги: Виктория Хислоп

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 27 страниц) [доступный отрывок для чтения: 12 страниц]

ЧАСТЬ 3

Глава десятая

1945

Казалось, долгое время люди вдыхали ядовитый газ, а теперь им вновь позволили дышать чистым воздухом. В родные деревни начали возвращаться со всех концов Крита партизаны, и каждое такое возвращение превращалось в полномасштабный праздник с бесконечными бутылками раки. Через две недели после окончания оккупации прошел религиозный праздник Святого Константина, но на этот раз в нем не было почти ничего религиозного. Тяжелая туча, несколько лет душившая островитян, ушла, унеся с собой безумие войны. По всему Криту жарили на вертелах откормленных коз и овец, а в небо над островом взлетали многочисленные фейерверки, напоминая кое-кому о взрывах, которые гремели в их городах в дни войны. Однако эти воспоминания были мимолетными: надо было двигаться вперед, а не жить прошлым.

На день Святого Константина девушки Плаки надели свои лучшие наряды. Когда они стояли в церкви, то думали о чем угодно, но не о делах религиозных. Несмотря на то что Фотини и дочери Гиоргиса уже достигли девичества, родители все еще воспринимали их как детей, считая такими же невинными, как прежде. Впрочем, такая наивность присуща родителям во всем мире, и многие из девушек уже давно целовались с местными парнями в оливковых рощах, растущих вдоль дороги из школы.

Мария и Фотини все еще были нецелованными, Анна же успела превратиться в настоящую кокетку. Теперь за ней ходила целая ватага парней, переполняя ее душу счастьем: стоило ей приветливо улыбнуться или повести плечом, и юнцы приходили в безудержный восторг. Она же упивалась этим вниманием к себе.

– Сегодня будет особенный день, – заявила Анна. – Я чувствую это всем сердцем.

– С чего бы это? – спросила Фотини.

– Почти все деревенские парни вернулись, вот почему, – ответила девушка.

В деревню действительно вернулось несколько десятков молодых мужчин, которые были совсем еще мальчишками, когда уходили в партизаны несколько лет назад. Некоторые из них стали убежденными коммунистами и готовились бороться против правых сил, которые пришли к власти в континентальной части Греции, – а это означало, что страну вновь втянут в противостояние и кровопролитие.

В числе прочих в Плаку вернулся и брат Фотини Антонис. Несмотря на то что он тоже проникся левыми идеями, больше всего на свете сейчас ему хотелось забыть обо всем и беззаботно пожить в родной деревне. Он сражался за Крит, и теперь Крит был свободен. За прошедшие годы Антонис окреп и возмужал, и узнать в нем исхудавшего паренька, который, озираясь, пришел в Плаку в первую военную весну, было практически невозможно. Он отрастил бороду и густые усы, и казалось, что ему не двадцать три, а лет на пять больше. Долгое время он питался исключительно горными травами, улитками и мясом диких животных, которых удавалось поймать, терпел морозы зимой и ужасную жару летом – и победа, ради которой он сносил все эти лишения, наконец пришла!

В эту ночь на окруженного романтическим ореолом Антониса положила глаз Анна. Не одна она была такая, но девушка была уверена, что сможет вырвать у героя войны хотя бы поцелуй. Антонис был стройным и двигался с грацией дикого зверя, и, когда начались танцы, Анна сделала все, чтобы он обратил на нее внимание. В противном случае он был бы единственным мужчиной в деревне, который не заметил ее. И дело не только в том, что Анна была на полголовы выше остальных деревенских девушек. У нее были более длинные и пышные, чем у соперниц, волосы, доходившие до бедер, а белки огромных миндалевидных глаз сверкали так же ярко, как белоснежные хлопчатобумажные рубашки на девушках. Ее жемчужные зубки блестели, когда она смеялась или болтала с подругами, и она осознавала свою красоту и то, что почти все молодые люди не сводят с нее внимательных взглядов, дожидаясь, когда заиграет музыка и празднество начнется по-настоящему. В этот праздничный вечер Анна чуть ли не светилась в темноте, а все остальные девушки были незаметны в ее тени.

С трех сторон площади выстроились столы и лавки, а с четвертой установили длинные подмостки, уставленные десятком блюд с горами сырных пирожков и пряных колбасок, коржиков, абрикосов и апельсинов с восковидной кожурой. Над площадью витал запах жареной ягнятины, от которого у сельчан начинали течь слюнки. Но нарушать порядок было нельзя: праздничному столу предшествовали танцы.

Первое время парни и мужчины о чем-то разговаривали, сгрудившись в кучу. Возбужденно хихикающие девушки расположились отдельно от них, но это длилось недолго. Заиграла музыка, все закружилось и затанцевало. Мужчины и женщины поднялись со своих стульев и лавок, а парни и девушки разбежались по площади. Вскоре на площадке, отведенной под танцы, было уже не протолпиться. Анна знала, что раз внутренний, девичий круг идет в направлении, противоположном внешнему, мужскому, рано или поздно они с Антонисом окажутся лицом к лицу. Эти несколько секунд следовало использовать с наибольшей выгодой. «Но как показать ему, что теперь я не просто подруга его младшей сестры?» – спросила девушка себя.

Ей не пришлось что-то делать. Антонис уже был напротив и под медленную мелодию пентозалисмотрел прямо ей в глаза из-под традиционного для Крита мужского головного убора, закрывавшего почти весь лоб. Сакирибыла шапкой воина, которую молодые люди носили, чтобы показать, что они уже стали мужчинами, то есть не просто достигли соответствующего возраста, а и пролили кровь врага. Антонис имел полное право носить сакири – он убил даже не одного, а нескольких вражеских солдат. Он всей душой надеялся, что никогда больше не услышит изумленного вскрика и судорожного вздоха, которые издает человек, когда ему под лопатку входит лезвие ножа. Никакого торжества Антонис при этом не испытывал, но зато это давало ему право считать себя наследником палликариев,бесстрашных воинов в коротких штанах и высоких сапогах, защищавших землю Крита в прошлые века.

Анна широко улыбнулась юноше, которого война сделала мужчиной, но тот не улыбнулся в ответ. Глаза цвета эбонита неотрывно смотрели в ее глаза, и, когда круг сдвинулся, Анна даже ощутила нечто вроде облегчения. Танец закончился, а ее сердце все еще билось в сумасшедшем темпе. Девушка вернулась к стайке подруг, которые рассматривали мужчин (и Антониса в том числе), вертевшихся перед ними подобно юле. И этот танец стоил того, чтобы на него посмотреть: ноги танцоров отрывались от земли, и под аккорды трехструнной лиры и лютни они синхронно взлетали более чем на полметра, завораживая зрителей удалью и энергией.

Замужние женщины и вдовы тоже с интересом наблюдали за этим танцем, хотя он предназначался вовсе не для них, а для томных девиц, сгрудившихся в углу площади. Музыка достигла апогея, и Антонис завертелся с головокружительной скоростью. Анна больше не сомневалась, что он танцует именно для нее. Когда музыканты умолкли и танцоры остановились, зрители захлопали и одобрительно закричали. Уже спустя несколько секунд зазвучала очередная мелодия, и на середину площади вышла группа мужчин постарше.

Анна с решительным видом отошла от подруг и направилась к Антонису, который в этот миг наливал себе вина из большого глиняного кувшина. Несмотря на то что до этого дня он много раз видел девушку у себя дома, сегодня он впервые по-настоящему обратил на нее внимание. До прихода немцев Анна была лишь маленькой девочкой, но теперь она превратилась в очень красивую молодую женщину с великолепной фигурой.

– Привет, Антонис, – просто сказала она.

– Привет, Анна.

– Наверное, в горах ты постоянно упражнялся в танцах – получается у тебя очень хорошо.

– Там мы танцевали разве что с козами, – со смехом ответил Антонис. – Они очень прыгучие, и, может быть, мы действительно научились у них паре прыжков.

– Потанцуем еще? – спросила девушка, перекрикивая усилившуюся музыку.

– Да! – воскликнул Антонис, по-прежнему широко улыбаясь.

– Вот и хорошо. Я буду ждать, – проговорила Анна и вернулась к подругам.

У Антониса возникло чувство, что девушка предложила ему нечто большее, чем просто один танец. Когда заиграла мелодия, подходящая для танца в паре, он подошел к ней, взял за руку и вывел в круг. Когда он обнял Анну за талию и вдохнул невероятно чувственный запах ее пота, у него закружилась голова – аромат розы или лаванды даже в сравнение не шел с этим пьянящим запахом. Они начали двигаться, и молодой человек почувствовал на своей щеке жаркое дыхание девушки.

– Встретимся за церковью, – прошептала она ему на ухо.

Анна знала, что в церковный праздник посещение церкви, даже в разгар веселья, не вызовет ни у кого подозрений. Кроме того, в этот день церковь чествовала не только Святого Константина, но и его жену, Святую Елену, а значит, никто не удивится, что она отправилась поставить свечку за упокой души матери. Девушка быстро прошла церковь, вышла наружу и остановилась в темной аллее. Спустя минуту показался Антонис, всматривавшийся в темноту. Анна шагнула ему навстречу, и их раскрытые губы встретились.

Антониса никто не целовал так даже тогда, когда он платил за это хорошие деньги. В последние месяцы войны молодой человек регулярно бывал в публичных домах Ретимно. Тамошние девицы любили партизан и предоставляли им значительную скидку – особенно если клиент был таким симпатичным, как Антонис. Профессия проститутки стала единственной, которая процветала во время оккупации: мужчинам, вынужденным расстаться с женами, необходимо было хоть как-то сбросить напряжение, а молодые парни активно пользовались возможностью получить первый сексуальный опыт, ведь сделать это в своей деревне им было бы намного сложнее. Но в тех поцелуях не было любви. Сейчас же в объятиях Антониса оказалась девушка, которая целовалась как проститутка, но при этом, вероятно, была девственницей, – а главное, Антонис ощущал обуревающее Анну желание. Ошибки быть не могло, и каждая частица его существа желала, чтобы этот невероятный поцелуй продолжался. Но при этом его разум был ясным, как никогда. Он вернулся в родную деревню, чтобы жениться и остепениться, и здесь, буквально на пороге дома, встретил женщину, страстно желавшую его любви. Это была судьба.

Анна мягко отстранилась.

– Нам пора возвращаться на площадь, – сказала она, понимая, что если они будут целоваться дальше, отец неизбежно обратит внимание на ее отсутствие. – Но давай пойдем разными дорогами.

Девушка вышла из темноты и проскользнула в церковь, где несколько минут устанавливала зажженную свечку перед образом Девы Марии с маленьким Иисусом. Ее губы, все еще влажные после поцелуев Антониса, шевелились в молитве.

Вернувшись на площадь, Анна увидела, что там началась сумятица. На центральную улицу въехал роскошный большой автомобиль, один из немногих на острове, где большинство людей предпочитало по старинке передвигаться пешком или на спине вьючного животного. Анна остановилась, чтобы взглянуть на выбирающихся из салона пассажиров. В водителе, почтенного вида мужчине за шестьдесят, толпа сразу узнала Александроса Вандулакиса, главу состоятельного семейства землевладельцев, обитавшего в огромном поместье под Элундой. Александрос пользовался среди местных жителей популярностью, как и его жена Элефтерия. На фермах, принадлежавших Вандулакисам, работали десятка полтора мужчин Плаки, в том числе и Антонис. Некоторые из них только вернулись после долгого пребывания в партизанском отряде, и Вандулакис встретил их с распростертыми объятиями, предложив весьма неплохую плату, – кто-кто, а он мог себе это позволить. Источником богатства Вандулакисов были не только тысячи гектаров оливковых рощ, им также принадлежало немало земли на плодородном плато Ласитхи, где можно было выращивать картофель, злаки и фрукты. Это позволяло семье Вандулакис круглый год получать высокие доходы. На плато, высота которого доходила до тысячи метров над уровнем моря, было прохладнее, чем внизу, а тающие горные снега обеспечивали необходимую влагу. Обычно Александрос и Элефтерия Вандулакис проводили самое жаркое время года в Неаполи, расположенном километрах в двадцати к западу, оставляя поместье в Элунде в руках их сына Андреаса, – в центре Неаполи у них был огромный дом. Одним словом, дела у Вандулакисов шли отлично.

Впрочем, не приходилось удивляться, что такая благополучная семья решила заглянуть на праздник рыбаков, пастухов и земледельцев: туже картину можно было наблюдать по всему Криту. За праздничный стол садились, а после выходили танцевать не только все жители деревни, но и землевладельцы с близлежащих ферм или поместий. Самое крупное богатство неспособно было организовать более веселое и приятное времяпрепровождение, и богачи были совсем не прочь окунуться в атмосферу всеобщей радости. В войну нелегко пришлось и богатым, и бедным – тем больше было оснований отпраздновать освобождение. Задушевные слова мантинад и энергия, какой сочился танец пентозали, одинаково действовали на всех, независимо от того, каким количеством оливковых деревьев владела семья – девятью десятками или девятью тысячами.

С заднего сиденья автомобиля появились две дочери Вандулакисов, затем их старший брат Андреас. Сельчане приветствовали гостей и выделили им столик, с которого было хорошо видно танцующих. Впрочем, Андреас недолго оставался на месте.

– Пойдем танцевать! – обратился он к сестрам и, схватив их за руки, затащил в круг, где они тут же смешались с остальными танцующими. На девушках были такие же традиционные критские костюмы, как и на женщинах деревни. Анна наблюдала за ними, а затем, дождавшись новой мелодии, встала, взяла подруг за руки и стала медленно двигаться по внутреннему кругу. Оказавшись напротив Андреаса, она посмотрела ему в глаза так же откровенно и смело, как менее чем час назад смотрела в глаза Антонису.

Вскоре танцы подошли к концу. Ягнятина уже дожарилась, ее нарезали толстыми ломтями и разложили по блюдам, которые передавались из рук в руки. Андреас вернулся за столик, где сидели родители, но его мысли были не здесь.

Ему было уже двадцать пять лет, и мать с отцом постоянно намекали, что ему давно пора жениться. Александроса и Элефтерию огорчало то, что молодой человек неизменно отвергает кандидатуры дочерей их друзей и знакомых. Одни казались ему слишком суровыми, другие – чересчур глупыми, третьи – попросту неинтересными, и хотя за любой из девушек дали бы очень приличное приданое, Андреаса это ничуть не интересовало.

– А кто эта девушка с такими замечательными волосами? – спросил он у сестер, указав на Анну.

– Да откуда нам знать? – в один голос ответили те. – Просто одна из деревенских.

– Она такая красивая! – заявил молодой человек. – Я хотел бы, чтобы моя жена была такой же красавицей.

Когда он поднялся, Элефтерия и Александрос обменялись многозначительными взглядами. По мнению Элефтерии, социальное положение и, соответственно, размер приданого будущей невесты не имело особого значения, ведь семье вполне хватало собственных денег. Элефтерия происходила из намного более бедной семьи, чем Александрос, но на их жизни это почти не сказалось. Она очень хотела, чтобы сын нашел наконец семейное счастье, и если для этого нужно пойти против общественных условностей, то тем хуже для общества.

Андреас направился к кучке девушек, которые сидели кружком и руками ели нежное мясо. Во внешности молодого человека не было ничего особенного: он унаследовал от отца коренастую фигуру, а от матери – слегка землистый цвет лица. Но принадлежность к одной из богатейших семей на острове выделяла его на фоне остальных мужчин – за исключением, само собой, его отца. Осознав, что Андреас идет к ним не просто так, девушки заволновались и принялись торопливо вытирать пальцы об юбки и облизывать перепачканные жиром губы.

– Кто-нибудь хочет потанцевать? – непринужденно произнес Андреас, глядя Анне в глаза. Он держался с уверенностью человека, которому никто не посмел бы отказать, и у него были на то основания, так что Анне оставалось лишь встать и взяться за протянутую руку.

Свечи на столах уже догорели, но луна успела подняться над горизонтом, и ее свет делал чернильно-черное небо бархатистым на вид. Раки было в изобилии, вино лилось рекой, а музыканты, заразившиеся всеобщей атмосферой веселья, играли все быстрее и быстрее – пока наконец не стало казаться, что танцующие порхают в воздухе. Андреас крепко прижимал Анну к себе. В столь поздний час обычаем меняться партнерами во время танца уже можно было пренебречь, и молодой человек решил, что не станет менять девушку на какую-нибудь толстуху с редкими зубами и кривыми ногами. Анна была само совершенство, и никакая другая девушка на острове даже сравниться с ней не могла.

За парочкой внимательно наблюдали не только Александрос и Элефтерия Вандулакис, но и еще один человек. Антонис сидел за столиком с друзьями и с мрачным видом вливал в себя стакан за стаканом. Он хорошо понимал, что за сцена разворачивается у него на глазах: его работодатель соблазнял девушку, которую он желал. Чем больше Антонис пил, тем тяжелее становилось у него на душе. Он не чувствовал себя до такой степени отвергнутым даже тогда, когда во время войны спал в горах под открытым небом, беззащитный перед бурями и колючими ветрами. Как он мог надеяться, что Анна достанется ему, если его соперником был наследник едва ли не половины окрестностей Ласитхи?

В дальнем углу площади сидел Гиоргис – он играл в нарды с другими пожилыми сельчанами. Его глаза постоянно перебегали с доски на площадь, где его дочь продолжала танцевать с самым завидным женихом по эту сторону от Агиос Николаос.

В конце концов Вандулакисы поднялись, чтобы уйти. Мать Андреаса знала, что сыну не хочется возвращаться домой с ними, но если молодой человек хотел сохранить приличия и не испортить репутацию деревенской красотки, которая ему так понравилась, он должен был уйти. Андреас не был глупцом и понимал, что раз уж он собирается нарушить традицию и выбрать жену самостоятельно, а не просто принять вариант, предложенный родителями, ему лучше с ними не ссориться.

– Послушай, – сказал он Анне, – мне пора идти, но я хотел бы увидеть тебя опять. Завтра тебе принесут записку, в которой я укажу, когда мы встретимся.

Он говорил как человек, который привык отдавать приказания и не сомневается в их исполнении. Впрочем, Анна и не собиралась возражать – в конце концов, это знакомство могло обернуться для нее возможностью вырваться из Плаки.

Глава одиннадцатая

– Эй, Антонис! Подойди!

Голос Андреаса прозвучал несколько небрежно – хозяин обращался к своему слуге. Молодой Вандулакис остановил автомобиль на некотором расстоянии от того места, где Антонис вырубал старые, скрюченные оливковые деревья без листьев, и жестом подозвал его к себе. Антонис выпрямился и опустил топор. Он не привык к такому обращению со стороны младшего хозяина и не собирался быть мальчиком на побегушках: странствия военных лет, пусть и сопровождавшиеся невыносимыми тяготами и лишениями, давали безграничную свободу, и ему непросто было вернуться в мирную жизнь с ее рутинной работой, а главное – с необходимостью по первому требованию выполнять все указания хозяина. Но и это не все: у него была особая причина для неприязненного отношения к этому человеку, который обращался к нему, не выходя из своей машины. Антониса охватило безумное желание с размаху опустить топор на затылок Андреаса Вандулакиса.

От работы рубаха молодого человека промокла, а лоб покрылся капельками пота. Был лишь конец мая, но уже стояла нестерпимая жара. Он решил, что не обязан подбегать к работодателю, как послушная собака, а потому медленно вытащил пробку из фляги и сделал большой глоток воды.

Анна… До прошлой недели Антонис едва замечал ее и уж тем более не задумывался о ней, но в день Святого Константина девушка пробудила в нем такую страсть, что он даже не мог спать по ночам. Он вновь и вновь проигрывал в памяти их поцелуй за церковью. Эта встреча вряд ли продолжалась более десяти минут, но для Антониса каждое ее мгновение казалось вечностью. А потом любовь отобрали у него прямо на глазах, и все было закончено. Молодой человек наблюдал за Андреасом Вандулакисом с той секунды, как он вышел из машины, и видел, как тот смотрел на Анну, когда они танцевали. Мало того, он заранее знал, кто выйдет победителем в наметившемся противостоянии: его шансы на победу были ничтожными.

Антонис медленно подошел к Андреасу, который, очевидно, и не догадывался о чувствах своего работника.

– Ты живешь в Плаке? – спросил Андреас. – Я хочу, чтобы ты сегодня же отнес это кое-кому.

С этими словами он передал Антонису конверт. Тому не надо было смотреть на светло-коричневый прямоугольник, чтобы догадаться, чье имя написано на нем.

– Хорошо, отнесу как-нибудь, – с подчеркнутым безразличием ответил он, сложив конверт вдвое и сунув в задний карман брюк.

– Мне нужно, чтобы письмо было передано сегодня же, – суровым тоном произнес Андреас. – Не забудь.

Взревел мотор, и автомобиль резко рванулся вперед, подняв в воздух густое облако пыли, окутавшее Антониса.

– Почему я должен передавать твое чертово письмо? – крикнул молодой человек, когда Андреас уже исчез из виду. – Будь ты проклят!

Он знал, что это письмо закрепит его поражение, но выбора не было: не доставить конверт он просто не мог. Если он не выполнит поручение, Андреас Вандулакис скоро об этом узнает, и расплата будет неминуемой.

Весь день конверт пролежал в кармане Антониса, похрустывая каждый раз, когда он садился или наклонялся, и молодой человек терзался желанием разорвать письмо на мелкие кусочки, скомкать и бросить в овраг или в костер из сухих веток и наблюдать, как его медленно пожирает пламя. Лишь одного ему совсем не хотелось: вскрыть письмо. Знакомства с его содержанием он просто не вынес бы, да в этом и не было нужды – о чем идет речь, было ясно и так.

Увидев вечером на пороге своего дома Антониса, Анна немало удивилась. Он постучал в дверь, надеясь, что девушки не будет, но она оказалась дома, и при виде его на ее лице зажглась белозубая улыбка, которой она одаривала каждого встречного.

– У меня к тебе письмо, – сообщил Антонис, не дожидаясь, пока Анна заговорит. – От Андреаса Вандулакиса.

Выговорить эти слова оказалось непросто, но Антонис ощутил извращенное удовольствие от того, что ему удалось произнести их, не выдав своих чувств. Глаза Анны округлились от нескрываемого восторга.

– Спасибо, – произнесла она, принимая от Антониса измятый конверт и тщательно избегая его взгляда. Судя по всему, она уже успела забыть пыл их объятий.

«Может, все это ничего не значило для нее?» – спросил себя Антонис. В то мгновение этот поцелуй казался ему началом серьезных отношений, но теперь он видел, что для девушки это было лишь мимолетным развлечением.

Анна переминалась с ноги на ногу, и молодой человек понял, что ей не терпится вскрыть конверт. Отступив на шаг, она попрощалась и захлопнула дверь. Антонису показалось, что ему отвесили пощечину.

Закрыв дверь, Анна присела за низкий столик и дрожащими руками вскрыла конверт. Ей хотелось насладиться моментом. Что она найдет внутри? Красноречивый поток чувств? Слова, которые взрываются на бумаге подобно фейерверкам? Сантименты, такие же трогательные, как зрелище звезды, падающей с неба в ясную ночь? Как и всякая восемнадцатилетняя девушка с одной только романтикой на уме, она не могла не испытать разочарования, прочтя следующее письмо:

«Дорогая Анна!

Я бы хотел встретиться с тобой снова. Приглашаем тебя с отцом на обед в следующее воскресенье. Мои родители с нетерпением ждут знакомства с вами.

С уважением,

Андреас Вандулакис».

И хотя смысл письма привел Анну в восторг – это был очередной шаг на пути к бегству из Плаки, – сухой тон послания ее покоробил. Девушка считала, что коль уж Андреас получил высшее образование, то должен превосходно владеть словом, но в его письме было столько же чувства, сколько в ужасных учебниках по древнегреческой грамматике, которая так донимала Анну в школьные годы.

Обед прошел весьма чинно – как и другие, последовавшие за первым. Согласно строгому этикету, который тщательно соблюдался в подобной ситуации как богатыми, так и бедными, Анну всегда сопровождал Гиоргис. В полдень слуга забирал отца и дочь на машине, принадлежащей Александросу Вандулакису. Автомобиль доставлял их в роскошный дом с колоннами, расположенный в Неаполи, а ровно в три тридцать отвозил обратно. Обеды проходили по одному и тому же сценарию: после приезда гостей провожали во внушительную гостиную, где все предметы мебели были накрыты изящными кружевами с вышивкой, а в огромном серванте стоял тонкий, почти прозрачный фарфор. Там Элефтерия Вандулакис предлагала посетителям консервированные фрукты и рюмку ликера, она же принимала у них пустую посуду. Затем отца с дочерью вели в мрачноватую столовую, со стен которой сердито взирали портреты суровых усатых предков, все как один выполненные маслом. Но даже за обеденным столом все происходило сугубо формально. Выходил Александрос и, перекрестившись, произносил: «Добро пожаловать», на что гости в один голос отвечали: «Мы очень рады встрече с вами». Через несколько посещений Анна уже заранее знала, как будет проходить очередная встреча.

Раз за разом они присаживались на краешек резных стульев с высокими спинками, которые стояли у темного, отполированного до блеска стола, и вежливо пробовали все блюда, которые подавались. Элефтерия, как могла, старалась, чтобы гости чувствовали себя свободнее: много лет назад она прошла через такие же испытания, когда предыдущее поколение семьи Вандулакис проверяло, соответствует ли она роли жены Александроса, и помнила невыносимую церемонность этих приемов так же отчетливо, как если бы все это происходило вчера. Впрочем, несмотря на все усилия женщины, беседа всякий раз была натянутой, и Гиоргис с Анной понимали, что их рассматривают словно под микроскопом. Впрочем, этого и следовало ожидать. Если то, что происходило, было именно ухаживанием – хотя никто пока не называл вещи своими именами, – необходимо было сначала выработать правила поведения для всех действующих лиц.

К седьмой встрече семья Вандулакис перебралась в большой дом обширного поместья в Элунде, где они проводили время с сентября по апрель. Нетерпение Анны все возрастало. После того танца на сельском празднике они с Андреасом ни разу не оставались наедине – впрочем, и ту встречу нельзя было назвать уединением.

– Ведь за нами во все глаза смотрела и смотрит вся деревня! – жаловалась Анна Фотини и ее матери. – Ну когда это закончится?

– Происходит то, что должно. Да и куда вам торопиться? – мудро заметила Савина. – Так будет лучше для обеих семей.

Анна, Мария и Фотини сидели в доме Ангелопулосов, где они якобы должны были выслушивать наставления Савины по шитью, но на самом деле просто обсасывали со всех сторон «ситуацию с Вандулакисом». Анна чувствовала себя козой, которую привели на сельский рынок и к которой прицениваются потенциальные покупатели. Однако она не собиралась упускать отличную возможность: ей уже исполнилось восемнадцать, школьные годы остались в прошлом, и теперь главной ее целью было выгодное замужество.

– Мне надо набраться терпения, – заявила она. – И потом, должен же кто-то заботиться об отце?

Естественно, вся забота о Гиоргисе лежала на плечах Марии, которая ради этого даже отложила на неопределенное время свою заветную мечту – стать учительницей. Однако девушка ничего не сказала, решив, что не стоит ссориться с Анной в такое судьбоносное для той время.

Лишь весной следующего года Александрос Вандулакис наконец понял, что, несмотря на разницу в материальном и социальном положении, решение Андреаса жениться на Анне не станет ошибкой. Как бы там ни было, девушка очень красива, достаточно умна и, похоже, искренне любит Андреаса. Поэтому после очередного обеда два отца перешли в гостиную, и Александрос Вандулакис заговорил без обиняков:

– Мы отлично осознаем все неравенство этого союза, но других препятствий я не вижу. Жена убедила меня, что с вашей дочерью Андреас будет счастлив, как ни с кем другим, поэтому если Анна готова выполнять обязанности жены и матери, то мы не станем возражать.

– Я не могу предложить вам большого приданого, – констатировал очевидное Гиоргис.

– И это мы тоже отлично понимаем, – был ответ Александроса. – Ее приданым будет обещание стать хорошей женой и по мере сил помогать нам вести хозяйство. Это непростая задача, и всем будет лучше, если мужчину поддержит достойная женщина. Через несколько лет я собираюсь уйти на покой, так что вся тяжесть дел ляжет на плечи Андреаса.

– Я уверен, она сделает все, что в ее силах, – спокойно произнес Гиоргис, хотя это спокойствие было показным. Масштаб власти и богатства, которыми обладала семья Вандулакисов, повергал его в смятение. Он чувствовался во всем: в массивной темной мебели, в роскошных коврах и гобеленах, в бесценных иконах, висящих на стенах… Гиоргис не раз говорил себе: «Какая разница, что я чувствую здесь? Главное, чтобы Анна смогла привыкнуть к такой роскоши!» И похоже, что в доме Вандулакисов его дочь чувствовала себя довольно непринужденно – в отличие от него самого. Анна непонятно как выучилась изящно пить из бокала, есть и вести светскую беседу так, словно была рождена в королевской семье – по крайней мере, так казалось Гиоргису. Но, разумеется, он знал, что дочь просто играет нужную роль.

– Важно то, что она получила неплохое образование. Господин Петракис, чувствуется, что ваша жена была очень хорошей учительницей.

Гиоргис промолчал. Вандулакисы знали, что мать Анны умерла несколько лет назад, но подробности ее смерти Гиоргис раскрывать не собирался.

Вернувшись домой, отец с дочерью обнаружили, что Мария вся извелась от нетерпения. Казалось, она откуда-то знает, что эта встреча должна была все решить.

– Ну как? – спросила девушка у сестры. – Он сделал тебе предложение?

– Пока что нет, – ответила Анна. – Но это скоро случится, я знаю точно.

Мария знала, что больше всего на свете ее сестре хочется стать Анной Вандулакис, да ей и самой этого очень хотелось. Ведь тогда Анна перебралась бы из Плаки в совсем другой мир – мир, о котором она всегда мечтала и в котором ей не пришлось бы самой готовить еду, убирать в доме, штопать вещи или прясть пряжу…

– У Вандулакисов нет никаких заблуждений на мой счет, – сказала Анна. – Они знают, в каком доме мы живем, и то, что отец не даст за мной большого приданого, – всего лишь несколько украшений, когда-то принадлежавших маме…