Текст книги "Остров (др. перевод)"

Автор книги: Виктория Хислоп

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 27 страниц) [доступный отрывок для чтения: 12 страниц]

– Что же будет дальше? – спросила Мария, быстро уходя от опасной темы.

– Я жду, – сказала Анна. – Жду, когда он сделает предложение. Но это просто пытка какая-то, я, наверное, умру, если он не поторопится.

– Он не замедлит, я уверена. Он явно любит тебя. Все так говорят.

– Кто это «все»? – резко спросила Анна.

– Ну, я точно не знаю, но, если верить Фотини, в их поместье все так думают.

– А что еще говорит Фотини?

Мария поняла, что сказала лишнее. Хотя раньше между сестрами почти не было секретов, в последние месяцы все изменилось. Фотини доверилась Марии, рассказав об одержимости ее брата Анной и о том, как ему тяжело постоянно слышать разговоры рабочих в поместье, они ведь только и болтали что о предстоящем обручении сына их хозяина с простой девушкой из деревни. Бедный Антонис.

Но Анна пристала к Марии, пока та не сдалась.

– Это все Антонис. Он ужасно в тебя влюблен, ты должна это знать. Он рассказывает Фотини все сплетни, и там, в поместье, все говорят, что Андреас собирается просить тебя стать его женой.

На мгновение Анна почувствовала себя польщенной тем, что является центром размышлений и обсуждений. Ей нравилось быть предметом повышенного внимания и захотелось узнать больше.

– А что еще они говорят? Ну же, Мария, расскажи!

– Говорят, что женится не на равной.

Это было совсем не то, чего ожидала услышать Анна.

– Мне-то какое дело до того, что они думают? – резко откликнулась она. – Почему бы мне не выйти замуж за Андреаса Вандулакиса? Я уж точно не собираюсь выходить за кого-нибудь вроде Антониса Ангелопулоса! У него же ничего нет, кроме той рубахи, что на нем!

– Ну, вряд ли стоит так говорить о брате нашей лучшей подруги… да и в любом случае у него ничего нет, потому что он сражался за нашу родину, пока другие люди сидели дома и набивали карманы!

Последние слова Марии укололи Анну слишком сильно. Она бросилась на сестру, и Мария, как всегда в тех случаях, когда имела неосторожность поспорить с несдержанной Анной, предпочла просто сбежать. Она выскочила из дома и, будучи лучшей бегуньей, чем Анна, вскоре скрылась из вида, углубившись в путаницу узких улочек на дальнем конце деревни.

Марию огорчила собственная выходка. В отличие от ее ветреной сестры, чьи чувства, мысли и действия постоянно менялись в зависимости от момента, Мария была девушкой рассудительной. Обычно она держала при себе и свои мнения, и свои чувства, видя, как часто людям приходится сожалеть о взрывах эмоций или неосторожных словах. За последние годы Мария научилась владеть чувствами гораздо лучше, чем прежде. Она старалась выглядеть довольной, прежде всего, чтобы оградить от переживаний отца. Но случалось, она позволяла себе роскошь стихийного взрыва, и тогда это выглядело как гром среди ясного дня.

Несмотря на мнение рабочих в имении и не до конца угасшие опасения Александроса Вандулакиса, обручение все же состоялось в апреле. После обеда, прошедшего даже более напряженно, чем обычно, молодых людей оставили наедине в полутемной гостиной. Ожидание тянулось так долго, что в тот момент, когда Андреас наконец попросил ее руки, Анна почти ничего не почувствовала. Она столько раз проигрывала в уме эту сцену, что в результате ей стало казаться, что она некая актриса и все происходит на сцене. Все было как-то нереально, странно…

– Анна, – начал Андреас, – мне нужно кое-что тебе сказать.

Не было в его предложении ничего романтического, будоражащего воображение, или хоть чуть-чуть волшебного. Оно выглядело таким же простым и конструктивным, как доски пола, на котором они стояли.

– Ты выйдешь за меня замуж?

Анна достигла своей цели, выиграла спор с самой собой и утерла нос тем, кто мог думать, что она не сумеет стать членом семьи землевладельцев. Это было ее первой мыслью в тот момент, когда она взяла Андреаса за руку и впервые крепко и страстно поцеловала.

Как того требовал обычай, в период обручения будущие родственники осыпáли Анну подарками. Прекрасные платья, шелковое белье и дорогие безделушки были куплены специально для нее. Хотя Гиоргис не мог обеспечить дочь как следует, к тому моменту, когда Анна наконец стала Вандулакис, она не выглядела нищенкой.

– Знаешь, у меня как будто каждый день именины, – сказала Анна Фотини, пришедшей взглянуть на последнюю посылку с роскошными вещами, доставленную из Ираклиона.

Маленький домик в Плаке теперь наполняли экстравагантные ароматы. В послевоенное время, когда пара шелковых чулок была доступна только самым богатым женщинам, приданое Анны стало зрелищем, на которое желали взглянуть все деревенские девушки. Жемчужно-белые бюстгальтеры и атласные ночные рубашки лежали в нарядных коробках в слоях хрустящей папиросной бумаги, как в голливудских фильмах. Когда Анна доставала какую-нибудь вещицу, чтобы показать подругам, нежная ткань скользила между ее пальцами, точно вода. Все это намного превосходило даже самые смелые фантазии Анны.

За неделю до свадьбы в Плаке принялись за выпечку традиционной хлебной короны. Тесто для нее должно было взойти семь раз, после чего его превратили в большое кольцо, украшенное сложным орнаментом из сотен цветков и листьев, и наконец запекли до золотисто-коричневого цвета. Это золотое хлебное кольцо символизировало собой нерушимое намерение невесты быть рядом с мужем от начала и до конца. А в доме Вандулакисов тем временем сестры Андреаса взялись украшать брачное ложе в будущем доме молодой пары: вешали цветные шелковые банты и венки, сплетенные из плюща, цветков граната и листьев лавра.

В честь обручения уже был устроен отличный праздник, а уж для свадьбы, состоявшейся в марте следующего года, и вовсе средств не жалели. Еще до венчания, которое должно было состояться в Элунде, в поместье Вандулакисов начали съезжаться гости. Они представляли собой удивительную смесь. Богатые люди из Элунды, Айос-Николаоса и Неаполи оказались рядом с рабочими поместья и десятками деревенских из Плаки.

Когда появилась Анна, жители ее родной деревни просто задохнулись от изумления. На груди невесты красовалось ожерелье из золотых монет – их было столько, что ими можно было наполнить подвал банка, а в ушах позвякивали серьги со множеством драгоценных камней. Анна буквально сверкала на весеннем солнце и в традиционном красном платье невесты выглядела так, будто выскочила из сказок «Тысячи и одной ночи».

Гиоргис смотрел на нее с гордостью и даже некоторой растерянностью, не веря, что это его собственная дочь. Анну невозможно было узнать. В этот момент Гиоргису, как никогда, хотелось, чтобы Элени оказалась рядом и увидела свою старшую дочь такой красавицей. Он гадал, что бы сказала Элени насчет того, что Анна входит в такую важную семью. Старшая дочь очень, очень напоминала Гиоргису его жену, однако в ней было и нечто совершенно незнакомое. Казалось невероятным, что он, скромный рыбак, мог иметь какое-то отношение к этому сказочному зрелищу.

Мария этим утром помогала Анне одеваться. Руки ее сестры так дрожали, что Марии пришлось самой застегивать все пуговки. Она знала: Анна хотела именно этого, она приближалась к заветной цели. И не сомневалась: сестра так часто репетировала в мечтах роль гранд-дамы, что и в реальности ей нетрудно будет ее играть.

– Скажи мне, что все это происходит на самом деле, – сказала Анна. – Я поверить не могу, что вот-вот стану кирия Вандулакис!

– Это все на самом деле, – успокоила ее Мария, гадая, как же на самом деле ей заживется в величественном доме.

Мария надеялась, что новая жизнь сестры будет состоять не только из удивительных драгоценностей и модной одежды. Даже Анну подобные вещи не могли занять до конца.

Смешанная толпа гостей придала необычность событию, но еще более необычным стал предсвадебный пир, который происходил в доме жениха, а не в доме невесты, как того требовал обычай. Конечно, все понимали почему. И говорить об этом не было необходимости. Какое угощение могли бы предложить гостям в доме Гиоргиса Петракиса? Все эти блестящие дамы из Неаполи хихикали при одной мысли об этом, точно так же, как хихикали, когда узнали, что сын Вандулакиса решил жениться на дочери какого-то бедного рыбака. «О чем только думают его родные?» – язвили дамы.

Но кто бы что ни думал об этом браке, все явились по приглашению, чтобы насладиться отменным обедом из жареной баранины, сыра и вина из собственных погребов Вандулакиса, а когда все двести желудков были полны, настало время венчания. И пестрая вереница автомобилей, грузовиков и осликов, запряженных в тележки, потащилась наконец в Элунду.

Церемония венчания и свадебные обычаи были одинаковыми у всех критян, и у бедных, и у богатых. Священник возложил на головы молодых простые брачные венцы, сплетенные из сухих цветов и травы и перевитые лентами, и трижды поменял их местами, чтобы скрепить союз. Позже эти венцы передадут свекрови Анны и повесят в рамку над кроватью молодоженов, чтобы, как говорилось в народе, никто не смог разорвать этот брак.

Служба шла, и слова священного ритуала стали понемногу заглушаться болтовней гостей. Но когда священник наконец соединил руки жениха и невесты, в церкви и вокруг нее стало тихо. Новобрачные должны были неторопливо обойти алтарь, исполнив тем самым танец Исайи, и гости, не поместившиеся в церкви, теперь знали, что новобрачные вскоре выйдут на солнечный свет.

Вслед за женихом и невестой, севшими в автомобиль, все отправились обратно в дом Вандулакисов, где уже были накрыты столы для следующего пиршества. Люди ели, пили и танцевали всю ночь, а перед самым восходом солнца начался фейерверк, означавший окончание праздника.

После венчания Анна почти исчезла из жизни Плаки. Сначала она навещала отца раз в неделю, но время шло, и вскоре Анна начала вместо того присылать за Гиоргисом автомобиль, так что ее визиты в деревню стали еще более редкими. Выйдя замуж за будущего владельца огромного поместья, Анна обнаружила, что ее общественные обязанности сильно изменились. Впрочем, для нее это не было проблемой. Она ведь именно этого и хотела – разорвать все связи со своим прошлым.

Анна с головой окунулась в новую жизнь, но вскоре поняла, что ее долг как жены сына важной дамы не менее тяжел, чем долг собственно жены. Она каждый день проводила в компании Элефтерии и ее подруг, либо навещая их, либо принимая их в своем доме, и, как на то и надеялась Анна, все они наслаждались досугом, граничившим с полной ленью и бездельем. Ее главной домашней обязанностью стало помогать в управлении хозяйством, а сюда входило и наблюдение за тем, как готовится обильная еда для рабочих, возвращавшихся в поместье вечером.

Анне очень хотелось что-то изменить в двух фамильных домах, избавить их от темных драпировок и мрачной, торжественной мебели. Она приставала с этим к Андреасу, пока тот наконец не собрался поговорить с матерью, а Элефтерия, в свою очередь, обратилась за советом к истинному главе дома. Здесь всегда и все делалось только так.

– Я не хочу, чтобы большой дом слишком менялся, – ответил жене Александрос Вандулакис, подразумевая их дом в Элунде. – Но Анна может немного переделать дом в Неаполи, если уж ей так хочется.

Новобрачная тут же принялась за дело, и вскоре ее подхватила волна энтузиазма, с которым она выбирала ткани и обои, без конца совершая поездки к поставщикам отличных французских и итальянских товаров, державшим большой магазин в Айос-Николаосе. Она была занята теперь целыми днями, и Андреас тоже получил свою выгоду от этого, потому что вечером находил жену веселой и жизнерадостной.

Еще одной обязанностью Анны стала организация праздников в дни разных святых, которые Вандулакисы устраивали для своих рабочих. Анна буквально превзошла всех в этом деле. Во время таких пиров она иногда чувствовала на себе взгляд Антониса Ангелопулоса и тоже смотрела на него. А время от времени он даже обращался к ней с приветствием.

– Кирия Вандулакис, – говорил Антонис с подчеркнутым уважением, кланяясь чересчур низко, – как поживаете?

Поведение Антониса заставляло Анну морщиться.

– Спасибо, хорошо, – предельно коротко отвечала она.

И тут же поворачивалась к нему спиной. И вид, и манеры Антониса как будто оспаривали ее право быть выше его. Да как он смеет?!

Замужество Анны изменило не только ее собственное положение, ее уход из семьи означал перемены и для Марии. Младшая сестра теперь стала хозяйкой в родительском доме. Прежде немалая часть энергии Марии уходила на то, чтобы ублажать и умиротворять сестру, и то, что Анны теперь не было рядом, весьма облегчало жизнь Марии. Она с новыми силами взялась за домоводство и теперь нередко отправлялась вместе с отцом на Спиналонгу, чтобы доставить туда припасы.

А для Гиоргиса, которому не довелось даже положить цветы на могилу жены, каждая поездка на остров была возможностью вспомнить Элени, подумать о ней. Он продолжал путешествовать туда и обратно с доктором Лапакисом, и в хорошую погоду, и в дурную. Во время этих поездок доктор рассказывал о своей работе, признаваясь Гиоргису, что слишком многие прокаженные сейчас умирают и ему очень не хватает доктора Киритсиса.

– Доктор Киритсис поднимал людям настроение, – устало сказал как-то доктор Лапакис. – Я сам не слишком религиозен, но я видел, что вера может очень помогать, она может стать даже самоцелью. Для некоторых больных веры в то, что доктор Киритсис поможет им, вылечит их, уже достаточно, они перестают стремиться к смерти. Многие ведь просто чувствуют, что им незачем жить.

Лапакис получил несколько писем от своего старого друга, объяснявших его длительное отсутствие и содержавших пространные извинения по этому поводу. Киритсис был слишком занят в Ираклионе, в госпитале для пострадавших во время войны, и у него пока что не было свободного времени для продолжения исследований. Лапакис начал отчаиваться и потому изливал душу перед Гиоргисом. Многие на его месте просто молились бы, преклонив колени, но Лапакис не имел веры, он опирался на своего преданного лодочника, чьи страдания всегда были сильнее его собственных.

Хотя люди на островке продолжали умирать от своей болезни, для тех, кто подхватил менее опасную форму лепры, жизнь на Спиналонге преподносила достаточно сюрпризов. Война закончилась, и теперь каждую неделю стали привозить по два фильма, рынок процветал, газета выходила регулярно. Димитрий, которому уже исполнилось семнадцать, начал обучать малышей пяти-шести лет, в то время как более опытный учитель занимался с детьми постарше. Димитрий все так же жил в доме Контомарисов, что радовало и его, и стариков. На всем острове наконец воцарилось спокойствие. Даже Теодорос Макридакис больше не горел желанием создавать проблемы. Ему и теперь нравилось поспорить в баре, но он давно уже отказался от идеи завоевать власть. Никос Пападимитриу слишком хорошо делал свое дело.

Мария и Фотини занимались повседневными делами, благодаря которым следующие годы пролетели для них, словно танец с одними и теми же бесконечно повторявшимися па. Савина Ангелопулос, имея троих сыновей, нуждалась в постоянной помощи и в умелой дочери, которая поддерживала бы порядок в доме, готовила еду, присматривала за всем, так что Фотини, как и Мария, имела слишком много обязанностей, привязывавших ее к Плаке.

Даже если бы Элени желала для своей дочери лучшей доли, чем навсегда остаться в деревне, она бы все равно не смогла найти более добросовестной девушки, чем Мария. Она даже не думала о том, что могла бы заниматься чем-то другим, а не просто ухаживать за отцом, пусть даже и представляла себе иногда, что стоит перед классом, держа в руке мел, как ее мать. Точно рисунки на их старых занавесках, эти мечты давно поблекли.

Обе девушки еще несколько лет делили радости и невзгоды деревенской жизни, и все то время, пока они честно выполняли свой долг, им даже в голову не приходило, что у них могут быть какие-то причины для недовольства. Нужно было качать воду из деревенского колодца, приносить дрова для печей, подметать, прясть, готовить еду и выколачивать половики. Мария регулярно собирала мед из своих ульев, стоявших на заросшем диким тимьяном склоне холма. Мед был настолько сладким, что несколько лет ей не приходилось покупать ни грамма сахара. Во дворе за их домом в старых жестяных банках из-под оливкового масла росли базилик и мята, а в огромных, уже давно прохудившихся баках, где некогда хранилась вода, отлично устроились герани и лилии.

Девушки были наследницами тысячелетнего фольклора, а теперь уже считались и достаточно зрелыми для того, чтобы учиться разным искусствам, которые передавались из поколения в поколение без каких-либо записей. Неиссякаемым источником таких знаний была бабушка Фотини, она показывала девушкам, как красить шерстяную пряжу с помощью экстрактов, приготовленных из лепестков ириса, гибискуса и хризантем, как вплетать разноцветные травы в затейливые корзинки и циновки. Другие женщины передавали им знания о волшебных свойствах местных трав, и подруги уходили далеко в горы в поисках дикого шалфея, ладанника и ромашки для составления целебных смесей. В удачный день они могли вернуться с целыми корзинами самой драгоценной из трав – ориганум диктамус, – о которой говорили, что она одинаково хорошо излечивает и раны, и больное горло, и болезни желудка. Мария всегда умела правильно смешать травы, когда ее отец заболевал, и вскоре прославилась этим в деревне.

Во время долгих прогулок в горах подруги также собирали и хорту – вечнозеленое горное растение, которое было составной частью многих вкусных блюд. Детские игры на берегу, когда девочки пекли пироги из песка, теперь уступили место взрослым делам.

Одной из главных забот Марии с осени и до начала весны было поддержание огня в домашнем очаге. Он не только давал дому тепло, позволяя пережить яростные зимние ветра, он также поддерживал и дух дома. Спити – так греки называли и само строение, и дом как жилище, семья, – и этот дух дома нуждался в постоянном питании.

Какими тягостными ни показались бы обязанности Марии кому-то, живущему в городе, или даже Анне, теперь пребывавшей в роскоши, у девушки всегда находилось время поболтать и посплетничать. Дом Фотини был самым подходящим для этого местом. Поскольку безделье всегда считалось грехом, серьезное дело сплетен скрывалось за невинной с виду болтовней во время шитья или вышивания. Эти дела ведь занимали только руки девушек и заодно давали им возможность подготовиться к будущему. Каждая наволочка, каждая подушка и каждая скатерка или полотенце в доме замужней женщины были сотканы или вышиты ими самими, их матерями и бабушками.

Анна была единственным исключением. За те несколько лет, когда она сидела в кружке девушек постарше, занимаясь рукоделием, она сумела сделать вышивку только на одной-единственной наволочке. Что отлично выражало ее бунтарское настроение и скрытое упрямство. В то время как другие девушки и женщины разговаривали и работали иглой, пальцы Анны бездельничали. Она могла размахивать иглой, жестикулируя и натягивая нить, но редко касалась иголкой ткани. Как будто она уже вышла замуж и попала в семью на все готовое.

В определенное время года девушки занимались сезонными работами, требовавшими выхода из дома. Они присоединялись к сбору винограда и вместе со всеми мяли сочные ягоды, выжимая из них сок, который позже превращался в вино. Потом, как раз перед тем, как осень намеревалась перейти в зиму, они были среди тех, кто колотил по стволам оливковых деревьев, заставляя градом сыпаться ягоды, и собирали оливки в огромные корзины. Эти дни были полны смеха и флирта, а завершение таких общих работ отмечалось танцами и угощением.

Одна за другой члены этой беспечной, но занятой повседневными заботами компании выбывали из круга. Девушки находили мужей, или, что случалось куда чаще, мужья находили их. Обычно это были парни из самой Плаки или из одной из соседних деревень вроде Врухас или Селлес. Родители этих молодых людей обычно знали друг друга долгие годы и иной раз даже заранее планировали брачные союзы между своими отпрысками еще до того, как те выучивались писать собственное имя.

Когда Фотини сообщила о своей помолвке, Мария поняла, что ее прежний мир рушится. Но она выразила только радость и восхищение и жестоко выругала себя за вспыхнувшую в ней зависть, когда представила, как всю оставшуюся жизнь сидит на пороге дома вместе со старыми вдовами, плетя кружево до самого заката солнца и собственной жизни.

Фотини, как и Марии, было уже двадцать два года. Ее отец много лет подряд снабжал рыбой таверну на берегу моря, и владелец таверны, Ставрос Даварас, был его хорошим другом, а также и надежным постоянным заказчиком. Его сын Стефанос уже работал вместе с отцом и однажды должен был перенять у него дело – таверну. По будним дням посетителей в ней было не слишком много, но в выходные и праздники таверна наполнялась народом. Павлос Ангелопулос смотрел на Стефаноса как на хорошую пару для своей дочери, и то, что семьи давно уже были связаны взаимной зависимостью, рассматривалось как хорошая основа будущего брака. Молодые люди знали друг друга с детства, и все были уверены, что между ними возникнут те чувства, которые добавят огня в то, что было, по сути, простым договором. За Фотини давали скромное приданое, и когда сроки помолвки прошли, как положено, состоялось венчание.

Для Марии большим утешением было то, что и после замужества Фотини жила не намного дальше от нее, чем прежде. Фотини теперь имела множество других, более обременительных обязанностей: она работала в таверне и занималась домашними делами, а еще должна была ловко маневрировать между новыми родственниками, что оказалось сродни прогулке по минному полю. Но все-таки молодые женщины виделись почти каждый день.

Твердо решив не выдавать своего страха из-за того, что она осталась последней незамужней из всех подруг, Мария с еще большим усердием принялась за свои дочерние обязанности и сопровождала отца в его все более частых поездках на Спиналонгу, а дом всегда содержала в безупречной чистоте. Но ее это не удовлетворяло. Преданность Марии отцу восхищала всю деревню, но в то же время ее репутацию слегка подрывало то, что она до сих пор оставалась незамужней. На старых дев здесь смотрели как на проклятие, и те, кто оставался невостребованным, подвергались постоянным публичным унижениям в деревнях вроде Плаки. Если бы Мария и дальше осталась без жениха, уважение к ней из-за ее правильного поведения быстро бы угасло. Проблема состояла в том, что в самой Плаке было слишком мало подходящих мужчин, а о парнях из других деревень Мария и не думала. Она не могла представить, что Гиоргис останется один или же согласится переехать из Плаки, а это значило, что и Мария не может никуда переехать. Мария боялась, что у нее из-за этого столько же шансов найти себе мужа, сколько и надежд на то, что любимая мама вдруг войдет в дверь их дома.