Текст книги "Остров (др. перевод)"

Автор книги: Виктория Хислоп

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 27 страниц) [доступный отрывок для чтения: 12 страниц]

Часть 3

Глава 10

1945 год

Ощущение было таким, словно все они долго дышали отравляющим газом, а теперь снова вдохнули чистый воздух. Члены сопротивления вернулись в свои деревни, пройдя для этого иногда сотни миль, и все новые бутылки ракии открывались, чтобы отметить каждое возвращение. Через две недели после окончания оккупации был день святого Константина, и этот праздник дал повод наплевать на осторожность. Тучи развеялись, их сменило радостное безумие. По всему Криту на вертелах жарились жирные козы и хорошо откормленные овцы, фейерверки взрывались в небе над островом, напоминая кое-кому о взрывах, уничтоживших их жилища, и о ракетах, горевших в небе в первые дни войны. Но никто не сосредотачивался на подобных сравнениях, всем хотелось смотреть вперед, а не назад.

В день святого Константина девушки Плаки надели свои лучшие наряды. Они пошли в церковь, вот только головы у них были заняты вовсе не святым событием. На этих красавиц не налагали слишком строгих ограничений, потому что продолжали смотреть на них как на невинных детей, и предполагалось, что они должны вести себя соответственно. Лишь позже, когда родители вдруг замечали созревшую в дочери женственность, они начинали присматривать за ней, иной раз основательно запоздав. К этому времени многие из девушек успели украдкой поцеловаться с деревенскими парнями и назначить им тайные свидания в оливковых рощах.

Хотя ни Мария, ни Фотини пока что ни с кем не целовались, Анна уже научилась отлично флиртовать. Она чувствовала себя счастливой, как никогда, находясь в компании молодых людей. Девушка встряхивала роскошной гривой волос и одаряла всех сияющей улыбкой, зная, что поклонники взгляда отвести от нее не могут. Она была как кошка, пригревшаяся на солнышке.

– Сегодня вечером будет нечто особенное, – заявила как-то Анна. – Я просто чувствую это!

– Почему? – спросила Фотини.

– Почти все парни уже вернулись домой, вот почему! – ответила Анна.

В деревне было несколько десятков юношей, которые в начале оккупации мальчишками уходили бороться с врагом. Теперь некоторые из них присоединились к коммунистам и решили продолжать борьбу с силами правого крыла, набиравшего силу в материковой Греции, создавая новые проблемы в стране и учиняя кровопролития.

Брат Фотини Антонис был одним из тех, кто вернулся в Плаку. Симпатизируя левым идеям и новой кампании на материке, он все же после четырех лет отсутствия рад был вернуться домой. Он ведь боролся за Крит и здесь хотел остаться. За время отсутствия Антонис вырос, стал крепким, жилистым и совсем не походил на того истощенного парнишку, который после первых месяцев войны пробирался в деревню, чтобы повидать родных. Он отрастил теперь не только усы, но и бороду, что добавляло лет пять к его двадцати трем. Антонис жил на диете, состоявшей из горных трав, змей и диких зверей, каких удавалось поймать, выносил и крайнюю жару, и крайний холод, воспитавших в нем волю.

Именно к романтической фигуре Антониса устремилось в тот вечер сердце Анны. Она, конечно, была в этом не одинока, но не сомневалась в том, что получит от него хотя бы поцелуй. Антонис был высок, строен, еще до начала танцев Анна постаралась, чтобы он ее заметил. А если бы такого не случилось, он оказался бы единственным мужчиной в деревне, умудрившимся не обратить внимания на Анну. Все и всегда сразу замечали ее присутствие, и не только потому, что она была на полголовы выше других девушек, но и потому, что волосы у нее были длиннее, кудрявее и блестели сильнее, чем у других; даже когда она заплетала их в косы, они достигали бедер. Белки ее огромных овальных глаз были такими же яркими, как ослепительные хлопчатобумажные блузки, какие носили все девушки. А жемчужные зубы сверкали, когда Анна смеялась и болтала с подружками, прекрасно сознавая, что ее красота привлекает взгляды всех молодых людей, стоявших на площади в ожидании момента, когда музыка возвестит о начале праздника. Другие девушки бледнели в ее тени.

Столы и стулья уже были расставлены по трем сторонам площади, а по четвертой стороне красовался другой стол, особый, – это были установленные на козлах доски, нагруженные десятками блюд с сырными лепешками, пряными колбасами, сладким печеньем, горами апельсинов с восковой кожицей и зрелых абрикосов. Аромат бараньего жаркого расплывался над площадью, заставляя рты наполняться слюной. Такие события всегда шли по строгим правилам. Еда и питье – это позже, а сначала будут танцы.

Сперва юноши и мужчины стояли отдельно, разговаривая между собой, а девушки, взволнованно хихикая, собрались в сторонке. Но это ненадолго. Заиграл оркестр, все закружились, притопывая. Мужчины и женщины поднялись со своих мест, девушки и юноши устремились навстречу друг другу. И вскоре пыльная площадь заполнилась танцующими. Анна знала, что в процессе хоровода, когда женщины меняются местами, она обязательно окажется напротив Антониса и несколько секунд они будут танцевать в паре, прежде чем начнется очередной круг перемен. Она спрашивала себя: «Как мне заставить его видеть во мне не просто подругу его младшей сестренки?»

Но ей не пришлось особо стараться. Антонис уже был напротив. Медленные па танца пентозали дали Анне те несколько мгновений, которые были ей нужны, чтобы заглянуть под черную бахрому традиционной шляпы Антониса. Это была шапка воина – сарики, какую теперь носили многие молодые люди, чтобы показать: они уже стали мужчинами – не потому, что пришло время, а потому, что на их руках была кровь врага. Сам Антонис убил не одного, а нескольких вражеских солдат. И он молился о том, чтобы никогда больше не слышать крика испуга и изумления, когда его нож вонзался в мягкую плоть между лопатками врага, не слышать сдавленного вздоха, который следовал за этим… Он никогда не ощущал это как победу, но это давало ему право сравнивать себя с бесстрашными воинами прошлого Крита – палликарами, носившими бриджи и высокие сапоги.

Анна одарила сверкающей улыбкой этого мальчика, ставшего мужчиной, но тот не улыбнулся в ответ. Его черные глаза лишь пристально смотрели в глаза Анны, и она испытала облегчение, когда пришло время менять партнеров. Общий танец закончился, а сердце Анны все еще отчаянно билось, она вернулась к компании подружек, наблюдавших, как юноши, среди которых был и Антонис, кружили теперь перед ними под новую мелодию, словно некий мужской калейдоскоп. Их башмаки взлетали в воздух, когда мужчины подпрыгивали, и они с удивительной синхронностью склоняли головы, когда трехструнная лира издавала пронзительный аккорд, ее поддерживала флейта, и танец продолжался с невероятной энергией, не угасавшей до последнего па.

Замужние женщины и вдовы тоже с удовольствием наблюдали за этой акробатикой, хотя представление предназначалось не для них, а для заневестившихся красавиц, столпившихся в углу площади. Антонис кружился вместе со всеми, но, когда флейты и барабаны довели мелодию до кульминации, Анна уже была уверена, что этот красавец-воин танцует только для нее. Все зрители зааплодировали и восторженно закричали, едва мужской танец закончился, а уже через несколько секунд начался следующий. Теперь на пыльную площадку в центре вышли мужчины постарше.

Анна была дерзкой особой. Она отошла от кружка подруг и приблизилась к Антонису, который наливал себе вина из огромного глиняного кувшина. Хотя Антонис много раз видел девушку у себя дома, до сегодняшнего вечера он ее почти не замечал. До оккупации Анна была в его глазах просто маленькой девочкой, теперь же ее место заняла женщина с роскошной фигурой.

– Привет, Антонис! – смело заговорила Анна.

– Привет, Анна.

– Ты, должно быть, учился танцевать, пока тебя не было дома, – сказала она, – иначе не справился бы.

– В горах мы только коз и видели, – весело ответил Антонис, – но они очень проворные, так что, возможно, мы кое-чему у них научились.

– А можем мы с тобой потом потанцевать? – спросила Анна, перекрикивая пронзительные звуки лир и стук барабанов.

– Да, – улыбнувшись, кивнул Антонис.

– Хорошо. Буду ждать. Вон там, – сказала Анна и вернулась к подругам.

У Антониса возникло ощущение, что Анна предложила ему нечто большее, чем просто танец. Как только зазвучала подходящая музыка, он подошел к ней, взял за руку и повел в круг. Обхватив девушку за талию, он вдыхал ее неописуемый, чувственный, ни на что не похожий аромат. Запах роз и лаванды и в сравнение с ним не шел. Когда танец закончился, Антонис ощутил на ухе горячее дыхание Анны.

– Встретимся за церковью, – шепнула она.

Анна отлично знала, что даже во время такого веселья прогулка к церкви в день какого-либо святого выглядит совершенно нормально. Она быстро направилась к переулку за церковью, через несколько мгновений Антонис тоже был там и на ощупь обнял ее в темноте. Полураскрытые губы Анны мгновенно нашли губы Антониса.

Хотя Антонис давно уже научился платить женщинам, так его никогда не целовали. В последние месяцы войны он стал постоянным посетителем борделей в Ретимноне. Тамошние женщины любили бойцов сопротивления и обслуживали их по особому тарифу, в особенности если они были так же хороши собой, как Антонис. Это, кстати, был единственный бизнес, который процветал во время оккупации, – мужчины искали хоть какого-то утешения в долгой разлуке с женами, а юноши пользовались случаем, чтобы приобрести сексуальный опыт, какой невозможно было приобрести под пристальными взглядами жителей их родных деревень. Но все это не имело отношения к любви. И вот теперь, в объятиях женщины, которая целовалась, как проститутка, но была, скорее всего, девственницей, Антонис ощутил истинное, искреннее желание. Тут невозможно было ошибиться. Все его тело жаждало продолжения поцелуя. Ум Антониса работал быстро. Он вернулся домой, и от него ожидали, что он женится и осядет в деревне, а тут перед ним оказалась женщина, жаждавшая любви, она в буквальном смысле ждала его у его порога, как она это делала с самого детства. Она должна принадлежать ему. Так задумано судьбой.

Они наконец разжали объятия.

– Надо нам вернуться на площадь, – сказала Анна, понимая, что отец быстро заметит ее отсутствие, если она еще здесь задержится. – Но давай вернемся порознь.

Анна выскользнула из тени и вошла в церковь, где потратила несколько минут на то, чтобы зажечь свечу перед иконой Богоматери; ее губы, еще горячие и влажные после поцелуя Антониса, беззвучно шептали молитву.

Когда Анна вернулась на площадь, там царила суматоха. Подъехал автомобиль с закрытым кузовом – один из немногих на острове, где большинство людей передвигались либо на своих двоих, либо на спинах четвероногих помощников. Анна остановилась, чтобы посмотреть на выходивших из машины пассажиров. Водитель, представительный мужчина в возрасте за шестьдесят, был немедленно опознан толпой как Александрос Вандулакис, глава семьи богатых землевладельцев, живших на огромной ферме рядом с Элундой. Вандулакис был человеком популярным, и его жену, Элефтерию, тоже все любили. Они наняли на работу не меньше десятка человек из деревни, включая Антониса, – в основном таких, кто только что вернулся домой после долгих месяцев в сопротивлении. Платили Вандулакисы щедро, хотя некоторые язвительно замечали, что они вполне могут себе это позволить. Источником их благосостояния были не только тысячи гектаров оливковых рощ. Они владели такими же большими землями еще и на плодородном плато Ласити, где выращивали огромные урожаи картофеля, зерна и яблок, что и давало им гарантированный круглогодичный доход. Прохладный климат этого плато, что лежало на высоте в восемьсот метров над уровнем моря, редко подводил, неурожаев там почти не случалось, а зеленые поля питались обильной влагой тающих на вершинах гор снегов, окружавших их.

Сами же Александрос и Элефтерия частенько проводили самые жаркие месяцы в Неаполи, примерно в двадцати километрах от Плаки, где у них имелся просторный дом с городскими удобствами, а поместье в Элунде оставляли под присмотр своего сына Андреаса. В общем, состояние у них было немалое.

Однако ничего удивительного в том, что такая богатая семья завернула в деревню, чтобы попраздновать вместе с рыбаками, пастухами и теми, кто работал на земле, не было. Такое было в обычае на всем Крите. Любой деревенский житель точно так же мог зайти на праздник к богатым землевладельцам, потанцевать там и вкусно поесть, если сам жил где-то неподалеку. Тем более теперь, после окончания войны, во время которой страдали в равной мере и бедные, и богатые, всем хотелось отпраздновать освобождение. Радость и волнение были одинаковы у всех – и у тех, кто владел десятью оливковыми деревьями, и у тех, кто имел их сто тысяч.

С заднего сиденья автомобиля выбрались две дочери Вандулакисов, а за ними – их старший брат Андреас. Богачей тут же радостно приветствовали, пригласили к лучшему столу, чтобы те могли хорошо видеть танцы. Но Андреас не стал рассиживаться.

– Идем, – позвал он сестер, – давайте и мы танцевать!

Он схватил обеих за руки и потащил в круг, где они тут же смешались с толпой танцующих, потому что одеты были так же, как любая деревенская девушка.

Анна наблюдала за ними. Кое-кто из ее подружек уже присоединился к танцующим, и Анну вдруг словно ударило: она сообразила, что если они могут встать в хоровод и взять за руку Андреаса Вандулакиса, то и она ведь может. Анна присоединилась к следующему пентозали и точно так же, как меньше часа назад она смотрела на Антониса, устремила пристальный взгляд на Андреаса.

Танец вскоре закончился. Барашек уже зажарился и был разрезан на толстые ломти, тарелки передавались из рук в руки. Андреас вернулся к своим родным, но его мысли блуждали где-то на стороне.

Андреасу исполнилось уже двадцать пять, и родители настаивали на том, чтобы он подыскал себе жену. Александрос и Элефтерия были весьма разочарованы тем, что сын отказывал во внимании всем до единой дочерям их друзей и знакомых. Одних он называл скучными, других плаксивыми, третьих просто никакими. Хотя за любой из этих девушек готовы были дать солидное приданое, Андреас не желал иметь с ними ничего общего.

– А кто такая вон та девушка с изумительными волосами? – спросил он сестер, показывая на Анну.

– А нам откуда знать? – дружно откликнулись сестры. – Просто какая-то местная.

– Она очень красивая, – сказал Андреас. – Мне бы хотелось иметь вот такую жену.

При этих словах Элефтерия и Александрос обменялись взглядами. Элефтерия считала, что раз уж для них не имеет значения состояние невесты, потому что это никак не отразится на жизни их сына, то не все ли равно, на ком он женится? У самой Элефтерии в свое время вовсе не было таких денег, как у Александроса, но это ничуть им не помешало. Матери хотелось, чтобы ее сын был счастлив, и если он сделает такой выбор, значит так тому и быть.

Андреас подошел к девушкам, сидевшим кружком и пальцами выбиравшим из тарелок кусочки мяса понежнее. Во внешности Андреаса не было ничего примечательного: от отца он унаследовал крупные черты лица, от матери – не слишком крепкое сложение, но состояние его семьи сразу выделяло его среди других мужчин, собравшихся здесь, если, конечно, не считать самого Александроса Вандулакиса.

Девушки смутились, когда заметили, что Андреас идет к ним, и поспешили вытереть руки об юбки и облизнуть жир с губ.

– Кто-нибудь еще хочет потанцевать? – небрежно спросил Андреас, глядя в упор на Анну.

Он держался как человек, уверенный в своем социальном превосходстве, и ответ тут мог быть только один. Встать и принять предложенную руку.

Свечи на столах уже догорели, но к этому времени встала луна, бросавшая яркий свет с угольно-черного неба. Ракия и вино лились рекой, музыканты, разгоряченные общим весельем, играли все быстрее и быстрее, пока танцоры один за другим не закружились снова по площади. Андреас привлек Анну ближе. Настал тот час, когда традиция обмениваться партнерами могла быть уже нарушена, и Андреас твердо решил, что ни за что не поменяет эту девушку на какую-нибудь хромую матрону с редкими зубами. Анна была безупречна. Никто не мог с ней сравниться.

Александрос и Элефтерия Вандулакисы наблюдали за тем, как их сын обхаживает эту женщину, но не одни они интересовались этой парой. Антонис, сидевший за столом вместе со своими друзьями, напился до бесчувствия, когда понял, что именно происходит прямо у него на глазах. Мужчина, на которого он работал, явно соблазнял его девушку. И чем больше Антонис пил, тем несчастнее становился. Он не был настолько удручен даже тогда, когда во время войны ему приходилось спать на склонах холмов прямо под открытым небом, выносить бешеные зимние ветра и проливные дожди. Разве мог он теперь удержать Анну, если придется соперничать с человеком, который наследовал чуть ли не половину Лассити?

В дальней стороне площади Гиоргис играл в триктрак с мужчинами постарше. Его взгляд то и дело отрывался от доски, устремляясь к площади, где Анна продолжала танцевать с самым желанным из всех женихов по эту сторону Айос-Николаоса.

Семейство Вандулакис собралось наконец уезжать. Мать Андреаса чувствовала, что сыну, конечно, не захочется сейчас возвращаться домой, но следовало подумать о репутации этой деревенской красавицы, к которой он проявил столь пылкий интерес, так что очень важно было увести его. Но ведь ее сын не дурак. Если он собирается нарушить все традиции и решил сам выбрать себе жену, вместо того чтобы согласиться с выбором родителей, ему необходимо добиться их поддержки и согласия.

– Послушай, – сказал он Анне, – мне пора уходить, но я хочу снова тебя увидеть. Завтра я отправлю тебе записку. И напишу, когда мы могли бы снова встретиться.

Он говорил тоном человека, привыкшего отдавать приказы, ожидая, что их беспрекословно выполнят. Но Анна ничего не имела против, поскольку уже видела, что это знакомство принесет ей пользу. В конце концов, это для нее единственный путь бегства из Плаки.

Глава 11

Эй! Антонис! На минутку! – Оклик прозвучал небрежно, это был приказ хозяина своему слуге.

Андреас остановил свой грузовик невдалеке от того места, где Антонис вырубал старые, уже бесплодные оливковые деревья, и помахал рукой. Антонис прекратил работу и опустил топор. Он пока еще не привык к небрежным окликам молодого хозяина. Блуждая в последние годы по горам, Антонис, хотя и испытывал немалые трудности, все же наслаждался свободой и независимостью, ему было трудно привыкнуть и к тяжелому повседневному труду, и к мысли о том, что он должен немедленно выполнять любой приказ хозяина. Кроме того, Антонис испытывал чувство негодования по отношению к этому мужчине, который сейчас стоял на ступеньке грузовика и махал ему рукой. Антонису хотелось опустить лезвие топора прямо на шею Андреасу Вандулакису.

Антонис весь блестел от пота. На лбу выступили капли, рубашка прилипла к спине. Стоял всего лишь конец мая, но жара уже была невыносимой. Антонис с независимым видом откупорил бутыль, сделанную из сухой тыквы, и глотнул воды.

Анна… До прошлой недели Антонис почти не замечал ее, совершенно о ней не думал, но в тот вечер, в праздник святого, эта девушка пробудила в нем такую страсть, что Антонис почти лишился сна. Он снова и снова мысленно повторял момент их объятия. Это длилось каких-то десять минут, а может, и меньше, но для Антониса каждая пролетевшая секунда была целым днем. А потом все закончилось. Прямо у него на глазах его лишили всякой надежды. Антонис наблюдал за Андреасом Вандулакисом с той минуты, как тот приехал в деревню, видел, как Андреас танцевал с Анной. Линия фронта еще не обозначилась, а он уже знал, что война проиграна. Обстоятельства были против него.

Антонис ленивым шагом направился к Андреасу, который, впрочем, не обратил никакого внимания на нюансы его поведения.

– Ты ведь живешь в Плаке? – спросил Андреас. – Я хочу, чтобы ты доставил вот это. Сегодня. – Он протянул Антонису конверт. Антонису и смотреть было не нужно, чтобы понять, чье имя на нем написано.

– Ну, передам как-нибудь, – ответил он с притворным равнодушием, складывая конверт пополам и засовывая его в задний карман штанов.

– Я хочу, чтобы ты передал это сегодня! – сурово произнес Андреас. – Так что не забудь.

Мотор его грузовика громко взревел, и Андреас быстро уехал, превращая пересохшую землю в серое облако, что надолго повисло в воздухе, наполняя легкие Антониса пылью.

– Да какого черта я должен тащить это проклятое письмо? – закричал Антонис, когда Андреас уже исчез из вида. – Пропади ты пропадом!

Он прекрасно понимал, что это письмо лишь усилит его собственные горести, но знал и то, что у него нет выбора, кроме как передать его Анне. Андреас Вандулакис быстро узнал бы, если бы Антонис не выполнил его поручение, и за это пришлось бы всерьез расплатиться. Весь этот долгий день конверт шуршал в кармане Антониса. Конверт даже потрескивал, когда Антонис садился, и он мучился желанием разорвать его, смять в ком и швырнуть куда-нибудь в канаву или бросить в маленький костер, который он развел, чтобы сжечь разные мелкие ветки, оставшиеся от рубки, и наблюдать за тем, как тот сгорает. Но чего Антонису совсем не хотелось, так это вскрыть конверт. Он бы просто не нашел в себе сил, чтобы прочитать записку. Да ему это и не нужно было. И так совершенно ясно, о чем там говорится.

Анна очень удивилась, увидев на крыльце своего дома Антониса. Он постучал в дверь, надеясь, что Анны нет дома, но она сама вышла на порог с той же широкой улыбкой, которой одаряла без разбора всех, кто только встречался ей на пути.

– У меня письмо для тебя, – сообщил Антонис прежде, чем Анна успела заговорить. – От Андреаса Вандулакиса.

Имя буквально застряло у него в горле, но Антонис ощутил даже некоторое удовлетворение оттого, что сумел его произнести, никак не выдав своих чувств. Глаза Анны расширились от изумления.

– Спасибо, – сказала она, беря теперь уже смятый до невозможности конверт и стараясь не встречаться с Антонисом взглядом.

Анна держалась так, словно забыла об их лихорадочных объятиях. Неужели для нее это ничего не значило, гадал Антонис. В тот момент могло показаться, что это начало чего-то особенного, но теперь он видел, что поцелуй, значивший для него так много, наполнивший его ожиданием и предвкушением, для Анны был лишь мгновением случайного наслаждения.

Анна переступила с ноги на ногу, и Антонис понял, что ей не терпится распрощаться с ним. Сделав шаг назад, она откланялась и закрыла дверь. Дверь хлопнула так, словно Анна дала Антонису пощечину.

Оказавшись внутри, Анна села на низкий столик и дрожащими руками вскрыла конверт. Ей хотелось насладиться этим моментом. Что она рассчитывала найти внутри? Открытое изъявление страсти? Слова, которые воспламенили бы листок бумаги, будто какой-нибудь фейерверк? Нежности, такие же трогательные, точно вид падающей звезды в ясную ночь? Как и все восемнадцатилетние девушки, Анна ожидала поэтичности и была весьма разочарована письмом, легшим на стол перед ней.

Милая Анна!

Я хочу снова с тобой встретиться. Ты не могла бы прийти вместе с твоим отцом к нам на обед в следующее воскресенье? Мои мать и отец хотят познакомиться с вами обоими.

Твой Андреас Вандулакис

Хотя содержание письма и взволновало Анну, потому что еще на шаг приблизило ее к бегству из Плаки, официальный тон ее охладил. Наверное, письмо так выглядит, потому что Андреас наслаждается своим высоким образованием и тем, как он умеет обращаться со словами, вот только чувств в этой торопливо нацарапанной записке было не больше, чем в учебнике грамматики древнегреческого языка, о котором Анна с радостью забыла, едва закончив школу.

А дальше был тот обед, а потом еще несколько. Анну всегда сопровождал отец, в соответствии со строгим этикетом, который в подобной ситуации строго соблюдался людьми и очень богатыми, и очень бедными. Таких обедов состоялось шесть. И каждый раз все происходило одинаково. За отцом и дочерью в полдень приезжал слуга на автомобиле Александроса Вандулакиса и отвозил их в величественный городской дом в Неаполи, а потом, ровно в половине четвертого, доставлял обратно домой.

Там тоже все шло одинаково. По прибытии гостей вели в светлую гостиную, где предметы обстановки имели нарядную резьбу, нарядную расшитую обивку и все, что можно, украшали белые кружева, а огромный шкаф с застекленными дверцами демонстрировал целую коллекцию прекрасного, почти прозрачного фарфора. Здесь Элефтерия Вандулакис предлагала гостям маленькую тарелочку с засахаренными фруктами и крошечные рюмочки ликера, и как только с этим было покончено, слуга уносил поднос.

Потом они шли в сумрачную столовую, где с обшитых деревом стен пристально смотрели усатые предки. И даже здесь сохранялся официальный тон. Появлялся Александрос и, перекрестившись, обычно говорил:

– Рад вас видеть, добро пожаловать.

Гости на это отвечали в унисон:

– Рады вас видеть.

Каждый раз все было совершенно одинаково, и Анна уже по минутам знала, что произойдет дальше.

Раз за разом они усаживались на стулья с высокими резными спинками перед темным, до блеска отполированным столом, вежливо пробуя каждое из предложенных хозяином блюд. Элефтерия изо всех сил старалась, чтобы ее гости чувствовали себя как можно свободнее. Много лет назад она и сама прошла через такие же тяжкие испытания, когда предыдущее поколение семьи Вандулакис изучало ее, выясняя, подходит ли она в жены Александросу. Элефтерия помнила ту невыносимую напряженность так, словно все это было вчера.

Несмотря на все усилия этой доброй женщины, беседа шла с трудом. Гиоргис и Анна остро осознавали то, что их исследуют. Но этого и следовало ожидать. Если это называлось ухаживанием – а никто и не отрицал, что это именно оно, – то необходимо было соблюсти все правила и все условия обручения.

К моменту седьмого обеда семья Вандулакис перебралась в огромный дом в своем обширном поместье в Элунде, где они всегда проводили время между сентябрем и апрелем. Терпение Анны начинало иссякать. Они с Андреасом ни разу не оставались наедине с того танца в мае.

– Это же нельзя назвать встречей наедине, если на нас пялилась вся деревня! Ну почему все так долго тянется? – жаловалась Анна Фотини и ее матери.

– Так лучше для вас обоих и для ваших семей. Зачем же спешить? – весьма мудро ответила Савина.

Анна, Мария и Фотини собрались тогда в доме Ангелопулосов, где предположительно должны были учиться шитью. Но на самом деле они только и делали, что снова и снова обсуждали ситуацию с Вандулакисами. К тому времени Анна уже чувствовала себя как какое-нибудь животное, выставленное на местном рынке, – животное, которое осматривают, оценивая его пригодность для дела. Наверное, ей следовало немного умерить свои ожидания. Однако Анна не теряла надежду. Ей уже исполнилось восемнадцать, школьные дни давно остались позади, и теперь у нее была только одна цель: удачно выйти замуж.

– Ладно, буду смотреть на следующие месяцы как на игру в ожидание, – сказала она. – Да и в любом случае за мной присматривает отец.

А заботы о Гиоргисе теперь легли на Марию. Она понимала, что ей придется надолго остаться дома и забыть о том, чтобы стать учительницей. Так что она прикусила язычок. Даже в лучшие времена столкновения с Анной ничем хорошим не грозили.

Только к следующей весне Александрос Вандулакис удовлетворился исследованием и решил, что, несмотря на разницу в состоянии и социальном положении, его сын не ошибется, назвав Анну своей невестой. В конце концов, она удивительно хороша собой, достаточно умна и явно предана Андреасу. И однажды, после очередного обеда, два отца вернулись в гостиную. Александрос Вандулакис был откровенен:

– Мы все прекрасно осознаем неравенство возможного союза, но я надеюсь, договоримся. Моя жена убедила меня, что наш сын будет куда счастливее с вашей дочерью, чем с какой-либо другой женщиной из тех, кого он знает. Так что, если Анна станет хорошо выполнять свой долг жены и матери, у нас возражений не найдется.

– Но я не могу дать за ней большого приданого, – напомнил об очевидном Гиоргис.

– Мы это прекрасно понимаем, – ответил Александрос. – Ее приданым как раз и станет обещание быть хорошей женой и делать все, что в ее силах, чтобы помочь мужу управлять имением. А это серьезная работа, тут нужна хорошая женщина. Я собираюсь через несколько лет отойти от дел, так что на плечи Андреаса ляжет большая ноша.

– Я уверен, что Анна будет стараться изо всех сил, – ответил Гиоргис.

Он чувствовал себя не в своей тарелке. Масштабы власти и богатства этой семьи пугали его, они как бы отражались в размерах всего, что окружало его в этом доме: огромные темные предметы обстановки, дорогие ковры и занавеси, драгоценные иконы, висевшие на стенах, – все это демонстрировало значимость Вандулакисов. Но Гиоргис твердил себе, что совершенно не важно, как он сам себя здесь чувствует. Значение имело только то, сумеет ли Анна привыкнуть к подобному великолепию. Но все выглядело так, словно ей тут легко и просто, хотя, на взгляд самого Гиоргиса, этот дом был таким же чужим, как какая-нибудь далекая страна. Анна могла аккуратно пить из дорогих бокалов, изящно ела и разговаривала так, словно была рождена для такой жизни. Но Гиоргис, конечно же, отлично видел, что его дочь просто ловко играет роль.

– Немаловажно также, что ваша дочь получила хорошее базовое образование. Ваша жена отлично ее учила, кириос Петракис.

При упоминании об Элени Гиоргис умолк. Семья Вандулакис знала лишь то, что мать Анны умерла несколько лет назад, но Гиоргис не намеревался рассказывать им больше.

Когда в тот день они вернулись домой, Мария уже ждала их. Она как будто знала, что сегодняшняя встреча была решающей.

– Ну как? – спросила она сестру. – Он сделал тебе предложение?

– Пока нет, – ответила Анна. – Но я знаю, что это скоро случится.

Мария понимала: ее сестре больше всего на свете хочется стать Анной Вандулакис, и ей тоже этого хотелось, ради Анны. Ведь тогда сестра перенеслась бы из Плаки в совершенно другой мир, о котором всегда мечтала, где ей не пришлось бы готовить, убирать, штопать и прясть.

– У них нет никаких иллюзий насчет меня, – сказала Анна. – Они отлично знают, в каком доме мы живем и что я не принесу с собой приданого, разве что несколько украшений, оставшихся после мамы, только и всего.

– Так они знают о маме? – недоверчиво перебила ее Мария.

– Нет, только то, что папа – вдовец, – ответила Анна. – И больше им знать ничего не нужно.

На этом разговор сестер о матери закончился, как будто захлопнулась крышка какой-нибудь коробки.