Текст книги "Гвоздика лесная"

Автор книги: Виктория Синюк

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 15 страниц) [доступный отрывок для чтения: 7 страниц]

37

Свой секонд-хенд в спальном райончике Женька не променяла бы ни на какой бутик в центре города. Хотя, очевидно, бутиковая работа была бы куда спокойнее: в дни завоза, например, там вряд ли с самого утра ломится в дверь толпа желающих приодеться. Да и что такое вещь бутиковая? Вещь с коротким стерильным прошлым и предсказуемо блестящим будущим. Такие вещи, прошедшие цикл от стерильности до светского блеска и следующей за ним ненужности, Женька не раз находила в грудах поступавшей в магазин одежды. Некоторые из них действительно отличались отменным качеством и дарили весьма незаурядное настроение; многие же были просто рядовыми вещами и выделялись на фоне остальных только амбициями производителя, сконцентрированными в бирке. Впрочем, наблюдать за ними тоже было интересно, а ещё интереснее – за покупателями, верящими в бирочную магию. Подкараулить случайную встречу покупательских глаз с биркой было для Женьки чем-то сродни охотничьей удачи. Но это случалось редко. Перебирая некогда бутиковые вещи, Женька думала об их прошлом. Думать о нём можно было сколько угодно. Мысленно надевать их на выдуманных людей, отправлять их на выдуманные вечеринки, устраивать им выдуманные свидания где-нибудь под дождём в центре огромного города… Так изо дня в день Женька сочиняла рассказы, даже не думая о том, что в её голове сложилась уже целая книга историй. Их персонажами были люди в старых вещах, когда-то новых, когда-то нужных, когда-то радующих, счастливо найденных, а потом – ставших лишними и в старом шкафу, и в новом гардеробе, и в новой жизни…

А больше всего Женька любила винтаж. Интерес к этим вещам у неё был почти платонический – она, как правило, ничего себе не покупала, даже не думала об этом. Ей было достаточно того чувства, которое рождалось в ней от прикосновения к этим вещам. Это было будто бы приглашение к путешествию. Во Францию шестидесятых; в Нью-Йорк конца семидесятых, в который Женька с юности была влюблена по старым фильмам Вуди Аллена; в Баварию… О, винтажные сарафаны в баварском стиле! Только однажды Женька не удержалась и всё-таки примерила один. Почти новый. Чёрный, в пол, на широких бретелях, с квадратным, вполне целомудренным вырезом, узкий в талии и плавно расширяющийся книзу. Он как-то удивительно совмещал в себе лёгкость летнего сарафана и сдержанность, взрослость добротного платья. Большие чёрные вещи обычно утяжеляли Женькин облик «девушки-лето», но этот сарафан как-то деликатно, ненавязчиво окутал её своей сумеречностью. Женька не терялась в его черноте, наоборот: светлые глаза и волосы казались ещё светлее, улыбка – белее. Если волосы собрать в тугой пучок, а в уши вдеть большие серьги – можно хоть на ковровую дорожку выходить. Правда, пояска от него так и не нашлось. О том, что он должен быть, говорили маленькие петельки на талии. И Женька решила, что потом сама подберёт к нему поясок… Этот сарафан был настолько по ней и так подходил ей по духу, что даже любители перемыть косточки всем её странностям восхищённо открыли рты, когда она вышла из примерочной в конце рабочей смены.

– Бери, бери! Этот твой, на «Рено», увидит – обомлеет!

Женька уже даже не вникала, где, кто и когда видел их на «Рено», как и откуда узнали (а узнали и это), что она проводит выходные в деревне и в лесу… Как в век информации эта самая информация сочится во все щели бытия – ей было не так уж и интересно. В конце концов, это дело неизбежное. А вот восторг в глазах сдержанных на похвалу сотрудниц был бесценен. С тех пор в каждый новый завоз Женька втайне ждала винтажного привета из старой доброй Европы, из прошлого. Такие приветы приходили редко – и в этом была своя прелесть. Прелесть ожидания встречи, маленького чуда, которое, кстати, действительно могло оказаться слишком маленьким и быть не по фигуре. «Не судьба», – философски решала Женька и без сожаления отпускала такое чудо в большой мир – туда, откуда оно и пришло.

В тот день, когда Володя сообщил о том, что ему придётся уехать, Женька, уже после разговора, тоже думала о сарафанах, пытаясь отвлечь себя от какой-то лёгкой тревоги. О сарафанах она думала увлечённо, в деталях: об узорах, рюшах, подолах; о том, кто и когда мог их носить… Но вдруг мыслям пришлось кардинально переменить направление: её отправили развешивать вещи в секцию детской одежды. Развесить одежонку от самой маленькой до потрёпанной подростковой. Маленькие вещички, совсем крохотные, до того ни о чём не говорившие Женьке, вдруг залопотали, вдруг улыбнулись ей – и она стала улыбаться в ответ, тут же начав примерять их на выдуманных пузанчиков. Женька жалела эти вещи – как недолго они прослужили! – и представляла себе их будущее, такое же короткое, как и прошлое… Об этом будущем как-то особенно приятно и свежо было думать. Оно пахло стиральным порошком, вкусной кашей, чем-то молочным, ванильным, резиновым… Потом пошли вещи постарше. Потом – ещё старше. Вот – подростки. Женька сначала не поняла, почему подростковые вещи как-то косо и недоверчиво на неё смотрят. А ещё эти вытянутые колени, затяжки где ни попадя, нитки… А потом догадалась: Володин Андрей, двенадцатилетний мальчишка, говорят, совсем отбился от рук. Изводит мать непослушанием, стал зависим от гаджетов… Так что это даже хорошо, что Володя поедет, думала Женька, как-то нарочито округляя это «хорошо» в своих мыслях до настоящего альтруистического. Конечно, не хотелось бы расставаться в «медовый месяц», но что поделаешь – в конце концов, они не подростки, а взрослые люди и вполне способны выдержать несколько недель разлуки. К тому же – дела, дела! Развод, Поля, дети. Дети по ней соскучились, спрашивают, куда она пропала, и обижаются. Сын Полиной подруги просится к ней на онлайн-репетиторство. В общем, жизнь толкает в обыденную колею – не всё же леса да праздники. Мир выкатывается из-под счастливой кровати и возвращает себе свои права. А сердце хотело и праздника, и леса – как можно гуще, дремучее, безлюднее. Но мало ли, чего хочется сердцу. К тому же осень на пороге. Самое непраздничное и самое правдивое время года. Их первая осень. Дожди, зонтики, мокрый лес, дымки костров, голые сучья. Потом зима, Новый год… И как-то уютно было об этом думать. Календарь делился теперь на двоих. Но – «тс-с»… Даже во внутреннем монологе на этом «двое» Женька делала звук своих мыслей потише, словно боясь вспугнуть это числительное-счастлительное…

38

Когда мы с Женькой впоследствии говорили об этом, она сказала мне, как своему «летописцу», что именно после того Володиного звонка эта история как бы «переломилась пополам». Что-то бесповоротно изменилось. Володя стал чаще приезжать в город по делам – Татьяна просила его забрать те или иные вещи у друзей, родственников, бывших её коллег, что-то купить для Андрея, какие-то лекарства, как будто там, в городе, где они жили, ничего этого не было. Володя, казалось, даже не думал, было это там или не было. Он ездил по делам, а вечером приезжал к Женьке и задерживался у неё чуть не до самой ночи. Иногда приезжал с Дианкой – и та как-то послушно и грустно лежала на коврике в прихожей в ожидании, пока они наговорятся и натешатся друг другом. Дианкина деликатность была удивительна: собака как будто чуяла, что в этой маленькой квартирке ничего нельзя трогать – ни носом, ни лапой, ни хвостом, а потому тихо лежала у зеркала и только вздрагивала, вела ухом, когда соседи хлопали дверьми, щёлкали замками, поднимались и опускались по лестнице…

Было в этих вечерних встречах что-то по-осеннему щемящее. Стоял конец августа, и за окном быстро темнело. Во дворе было тихо, всё громче задувал ветер. Время от времени Женьке казалось, что в прихожей рядом с Дианкой стоит чемодан, а та его охраняет. Она как бы начеку: не сорвётся ли хозяин в бурную речку чувств, не вздумает ли остаться, нырнуть в это всё с головой? Дианка и сама была не против этого, но воля хозяина была для неё законом, и воля его была другая – а значит, нужно было стеречь именно её. Впрочем, всё это были не столько реальные отношения Дианкиной преданности и Володиной воли, сколько нити интуиции, прошивающие Женькино бессознательное. И всё же была в этом правда – правда о том, что с головой в этой речке Женька купалась одна. Стреляная воробьишка, она могла бы бдительнее глядеть по сторонам, не нырять так глубоко и не задерживать дыхание надолго. Но оперение стреляного воробья, как и бока тёртого калача, плохо к ней «прирастало»…

Через несколько дней после первого разговора об отъезде в магазин неизвестно зачем явился Пётр, причём накануне Женька что-то такое необъяснимо предчувствовала. Он вошёл в зал магазина и сразу выделился среди посетителей своим лоском. Дорогие часы на металлическом браслете как бы невзначай блеснули на запястье. Тонкий бежевый плащ, длинный, с поясом, заказанный когда-то за границей, на фоне «старых вещей» переливался мягким глянцем «стоящей» вещи. Увидев Петра, Женька почти мгновенно соскользнула в своё привычное состояние рядом с ним, почувствовала себя так, как в последние годы чувствовала себя всегда; она – до ужаса нелепая. Как она вообще оказалась здесь, в этом затхлом шкафу для неудачников? Пётр ещё не видел её, стоявшую за колонной в отделе одежды XXL, они ещё не столкнулись взглядами, но магия старых нейронных связей сработала как часы. Женька поникла, съёжилась: она уже привыкла к себе новой – она простилась с той собой! Оказалось – нет… Недалеко от входа в магазин висела одежда для беременных: комбинезоны, платья, джинсы с бандажом… Пётр протянул руку к одному комбинезону, попробовал «джинсу» на ощупь, усмехнулся краешком губ и поднял глаза, стал оглядываться. Женька на ватных ногах дёрнулась с места и, не зная, увидел ли он её, быстрым шагом направилась в подсобку. Там ещё несколько минут её била мелкая дрожь. А вдруг – войдёт? А вдруг – её позовут к нему? Она ни за что не выйдет! Между тем, как ни странно это было ощущать, в этой дрожи не обошлось и без ноток радости: он пришёл, не забыл её, как-то узнал о ней, она что-то для него значит… Зачем ей нужна эта радость, она не знала. Но было в этом что-то тёмно-сладкое: какой-то горделивый шёпот звучал в сердце при мысли об этом визите.

Об этом шёпоте сердца она сказала только мне. Володе Женька раскрыла лишь явную тональность своей «подсобочной» дрожи: неприятие, непонимание, «что ему здесь нужно»… Володя, в свою очередь, лишь коротко удивился, пожал плечами – не более. Этот рассказ не произвёл на него никакого впечатления, как будто Пётр был человеком настолько «прошлым», что и говорить о нём было нечего. Призрак в длинном плаще – подумаешь! Женька даже почувствовала укор совести за то, что не преминула описать Володе блистательный облик этого «призрака». Володе было всё равно. Женьку, с одной стороны, порадовала его уверенность – в них, в себе, в настоящем, с другой… Она не дала себе додумать эту «другую» мысль. Первая «сторона» была абсолютно правдива: это дело прошлое, нет ничего более прошлого, чем это. В одно мгновение, когда они пили мятный чай на тёмной кухне (свет горел только в прихожей, где спала Диана), Женьке захотелось рассказать Володе, как сильно она любила этого «человека из прошлого», какая ни на что не похожая страсть сотрясала её в первые годы отношений с ним. «Где это всё, куда ушло и почему теперь нет на свете никого более чужого, чем он? И не будет ли эта предельная чужесть особой формой близости?» – хотела спросить Женька, как будто Володя что-то об этом знал. Но она чувствовала: спрашивать было нельзя, говорить об этом тоже. Тогда, в переписке, ещё можно было. Теперь – нет. Уже – нет. Тот тайный диалог, который всегда рано или поздно завязывается между двоими, уже начался. В нём уже появились правила и своего рода разметка партитуры: это – можно вывести на поверхность, это – нет, «молчи, рано», «поздно», «не нужно», «можно обойтись и без этого», «зачем ты это сказала?», «почему молчишь?», «как хорошо молчать вдвоём», «какое странное молчание»…

39

«Знаешь, мне бы очень хотелось остаться – остаться в этом. Впервые за долгие годы у меня возникло ощущение, что я дома. Здесь, в этой чужой квартире, там – в твоём доме, в лесу, в этом моём магазине, среди этих старых вещей, которые теперь для меня – как соседи, которые вечно чем-то норовят поделиться, о чём-то поболтать… В трамвае, на дороге, ведущей от дома до работы. Даже на дороге – я дома. О, эти солнечные углы утренних зданий! Ты знаешь, как они теперь для меня светятся? И окна… Как светятся окна! Никогда со мной такого не было – и я не хочу, чтобы это заканчивалось. Я прислушиваюсь к себе: как долго это продлится? Может ли всё это не заканчиваться никогда, а только менять золотистую шкурку, линять, каждый раз перерождаясь во что-то новое, ещё более удивительное? Когда в ответ на эти вопросы во мне поднимается волна, я слышу в её плеске счастливое «бесконечно», «всегда», «да»… Это «да» она перекатывает, как камешек, шлифуя его до блеска, каким не блестит и само золото. А в это время что-то в глубине – там, очень и очень глубоко – говорит иное. И это не столько «нет», сколько протест против самого вопроса, какой-то ропот, адресованный моему любопытству. И тогда я возвращаюсь в настоящее, изо всех сил держусь на плаву, как держишься ты (хотя так уверенно я не могу, признаюсь), но что-то то и дело тянет меня на ту глубину. А если не тянет, я как бы невзначай оборачиваюсь и вижу змеиную головку над водой… Возможно, это последствия пережитого стресса, возможно – тревожность, возможно – что-то ещё, с чем я в себе не знакома…

Но больше всего, больше даже чем этот «дом», чем «да» и «нет», меня волнует вот что: почему это письмо я не смогу тебе отправить?

Почему, поставив последнюю точку или последний вопросительный знак, финальное «люблю», я сложу этот листок вчетверо – и нет, не сожгу и не порву его, а положу в какой-нибудь блокнот. На память. Ты же знаешь, вероятно, эти случайные встречи со старыми письмами – полученными сто лет назад или неотправленными, с черновиками писем или выдержками из них. Спустя годы лезешь в комод или шкаф за чем-то простым, за книгой или какой-то квитанцией – и тут тебе приходит это письмо. В исписанном самолюбивой юношеской рукой блокноте, в конверте, не разрезанном, а разорванном, в студенческой тетради по исторической грамматике, в папке со старыми рисунками, в коробочке, где лежат шишки какого-нибудь давнего можжевельника, пробка от счастливого вина, старая банковская карточка из того времени, которое не хочется забывать. Удивительно, что эти письма всегда приходят вовремя… Я пишу это письмо тебе, но адресатом – знаю – окажусь сама. Что я себе отвечу тогда, стоя на стуле у открытых антресолей? Даже любопытно… Вот сейчас оно допишется и отправится в тот самый долгий ящик. Я даю тебе слово не перечитывать его до того момента, пока оно само вдруг не отыщет меня. А это случится, обязательно случится. И, чтобы это случилось, его нужно поскорее забыть. Таковы правила этой почты. А пока ещё помню, пока ещё здесь – знай: люблю… В добрый путь!

P.S. А если ты тоже пишешь себе такие письма?…»

40

Впрочем, наиболее животрепещущим вопросом всей этой предотъездной суеты был собачий вопрос. Где и с кем оставить Диану? Если бы Женьке не надо было ходить на работу, она смогла бы переехать к Володе и жить в своё и Дианкино удовольствие в деревне. Они гуляли бы по лесу без всякой опаски, снимали бы новые ролики для канала… «А где блогер?» – «Я за него!» – отвечала бы Женька аллюзией на старое кино. Володина публика приняла Женьку хорошо, в комментариях тут же пошли толки о том, в каких отношениях эта «гвоздичница» и автор канала. По счастливому Женькиному взгляду на видео было ясно в каких. И это тоже многих взбудоражило. Лесной блогер-одиночка, разоблачитель теневых лесопилок, суровый скиталец по дебрям и чащам, человек с таинственной грустинкой в глазах – и тут эта звонкоголосая, ладно тараторящая счастливица. Ух!..

Словом, медийные перспективы у этого проекта были. Но вольноотпущенницей герцогства старых вещей стать не так-то просто. Честно говоря, Женьке не очень-то этого и хотелось: находиться в доме, где повсюду висят эти счастливые фотографии, ей было бы трудно. С Володей она забывала о них, научилась их выключать, хотя на самом деле они никогда не выключались полностью. Чёрный экран, тишина, а красная кнопочка где-то внизу горит и не даёт забыть о предмете. Красный индикатор время от времени сменялся зелёным – от каких-то Володиных слов, от Женькиных мыслей, ассоциаций. Его включали вещи и запахи, интонации и сквозняки. Эти картинки, изображающие сцены из прошлого, как-то чувствовали её, знали, за что зацепиться в ней. Так мало-помалу между ними завязался почти не осознаваемый диалог. Стекло, деревянные рамки не мертвили эти картинки, не делали их артефактами прошлого. Они жили, хотели жить и как-то по-молодому требовали своего…

В общем, Женька решительно не ужилась бы с ними в этой многоречивой тишине, и даже всесильный Дианкин хвост, радостный артефакт настоящего, вряд ли бы спас ситуацию. Все эти аргументы, едва понятные самой Женьке, она, конечно, не озвучила Володе. Официальной причиной отказа от переезда была работа. А потому Диану решено было отвезти на дачу к Володиным родителям. По обыкновению, те собирались жить на даче до середины ноября. До этого времени как раз должна была вернуться со стажировки Татьяна. После её возвращения Володя «сдаст дела», вернётся домой и заберёт собаку.

И снова они втроём – Женька, Диана и Володя – заживут своей новой, так полюбившейся им всем жизнью. Будут ходить в лес, слушать сосновый орган, говорить, молчать, целоваться, лезть под ёлки и в овраги в поисках нового сюжета, вдохновляться корягами, грибами, улитками… Володя будет без устали рассказывать лесные истории и проводить экскурсии по буреломам, звериным тропам, болотцам… А Женька, как былинная скиталица, калика перехожая, будет ходить с посохом и чувствовать себя на своём месте, на том месте, где судьба счастливо фокусирует все свои лучики, – и в то же время, как настоящий странник, будет тревожиться: а что же дальше? Какое «там» за этим «здесь» и какое «потом» – за «сейчас»?

Женька и сама не заметила, как тургеневская мантра, такая понятная поначалу, стала казаться ей убедительной лишь наполовину. Всё, что разыгралось в ней, в Женьке этой, уже не умещалось в день сегодняшний. Оно как бы само летело туда, за горизонт, просило ответа, уверения, закона, по которому его, в силу некоей исключительности, вычеркнут из перечня преходящих явлений и дадут ему квоту на вечное самоосуществление. Зачем ей это было нужно? Это и сладкое, и тягостное взаимодействие с будущим в своей голове… Измерение его периметров; население его ещё не родившимися, потенциальными людьми, которым так славно подошли бы крохотные вещички из детского отдела; какая-то счастливая новогодняя ёлка в центре этого будущего, большой стол, суета, веселье; потом – что-то солнечное, морское, улыбчивое… Никто и не скажет, зачем человеку, аскетичному насельнику «сегодня», эта грёза о продлении, о всех этих вещах, названия которых начинаются с приставок без-/бес-. Безгранично, бесконечно, бессмертно… без… бес… с.

41

Дожди, всю последнюю неделю августа певшие псалмы о смирении с осенью, закончились. И как только все смирились, приняли осеннюю неизбежность, перевели свои внутренние таймеры на иное время, начался солнечный и жаркий сентябрь. Чёрный сарафан, висевший в Женькином шкафу, воспрял духом: оказывается, ещё не время погружаться в мечты о следующем сезоне! Сарафанное радио передало хороший прогноз на выходные, и Женька решила, что поедет на последние выходные к Володе именно в этом сарафане. Чтобы он не казался слишком меланхоличным и «прощальным», она решила купить к нему бирюзовый поясок, вполне легкомысленный и летний. Женька с детства любила бирюзу. Мама всегда говорила, что этот цвет очень ей подходит – её светлым глазам, волосам, всему её нежному облику. Что ж, это и впрямь было так. Женька была рождена для бирюзы. Но как редко она себе её позволяла, считая этот цвет детским, наивным, девичьим!

Готовясь к свиданию, она стояла у зеркала: чёрный сарафан без пояска всё же немного «взрослил» её. Если не улыбнуться, зеркало и вовсе примет тебя за статную даму, сделает акцент на чувственных плечах, на загорелой шее, на серёжках, на глазах, наконец. Впечатление будет двоякое: этот сарафан то ли прячет тебя, как скрипку в футляре, то ли, напротив, слишком раскрывает. Узкий поблёскивающий ремешок снимал эту антиномию в два счёта: он перетягивал внимание на себя, как бы заставляя сарафан улыбнуться и подчёркивая природную лёгкость его летней натуры. Поверх сарафана можно накинуть короткую джинсовую курточку с потёртостями на груди (Женька любила такие куртки, когда ей было пятнадцать), и наряд получался многоплановым, ни к чему не обязывающим всерьёз.

Налюбовавшись этими «планами», Женька сняла поясок и куртку и снова без улыбки посмотрела на себя в зеркало. Её улыбка была тем, во что неоднократно влюблялись, а влюбившись, старались вызвать её чаще и чаще – и влюблённая Женька, зная свою силу, сама улыбалась тысячу раз на дню. Улыбка смягчала небольшую асимметрию её лица. Без улыбки лицо казалось немного старше, было не таким чарующе миловидным. И если улыбающейся Женьке не давали её тридцати трёх лет, то такой, неулыбчивой и сосредоточенной, можно было дать все тридцать пять. Уловив это не совсем приятное «повзросленье», Женька хотела было вспугнуть его улыбкой, но удержалась и всмотрелась в своё отражение… Такое уж ли это достоинство – казаться моложе своих лет? Эта мысль, достигшая отметины «сто» на стобалльной шкале женской ереси, мелькнула в сознании и растворилась в зеркале. Старое трюмо, прочитавшее на своём веку не одну тысячу мыслей, изумилось этой крамоле и таки попробовало вызвать омолаживающую улыбку. Снова не вышло. Тогда оно переключилось на глаза: так странно и так интересно поймало солнечный свет в прихожей, что цвет Женькиных глаз вдруг заиграл в нём каким-то новым оттенком зелёного – что-то вроде цвета ещё не раскрытой почки тополя… Восхитившись этим ходом визави, Женька всё же улыбнулась – но как-то по-новому, с какой-то весенней хитрецой, с каким-то тайным зреющим замыслом… Так улыбаются то ли в Лувре, то ли в галерее Уффици, то ли в Эрмитаже… Зеркало зыркнуло на неё с ещё большим интересом. Ничья. Перед женщиной, сумевшей перехитрить его без косметики, без парикмахера, без дорогих вещей и украшений, зеркало снимает шляпу…