Текст книги "Гвоздика лесная"

Автор книги: Виктория Синюк

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 15 страниц) [доступный отрывок для чтения: 6 страниц]

26

Вскоре этой телефонной работы им показалось мало. Текстов становилось больше и больше – о животных, птицах, грибах, ягодах; и всем этим лесным обитателям будто бы не терпелось, чтобы автор и редактор встретились и обсудили их лично, с глазу на глаз.

Деловая встреча была назначена в центре районного городка, в кафе – в том самом, в котором Серёга и Женькины племянники лакомились мороженым по воскресеньям.

Погода стояла жаркая, почти все посетители кафе предпочли столики на улице, а Женька и Володя, приехавший в этот раз без Дианы, сидели в прохладном пустом зале. Поначалу они сели друг напротив друга, но потом Володя достал из рюкзака ноутбук, и Женьке пришлось пересесть к нему на диванчик. Она вся собралась, подтянулась, сосредоточилась, собрала волосы в хвост, чтобы они не мешали читать (даром что полчаса делала «небрежную» укладку перед зеркалом!). Укладка укладкой, но Женьке совершенно не хотелось, чтобы эти посиделки напоминали летнее свидание в кафе. Володя тоже был серьёзно настроен на работу. Он просил Женьку помочь ему отредактировать вступительное слово, а ещё – расположить рассказы в наиболее выигрышном порядке. Как-то в переписке Женька рассуждала о том, что в хорошо составленном сборнике рассказы как бы подсвечивают один другой, а потому так важно правильно их «расселить», расставить. Причём не следует идти на поводу у самого очевидного принципа расстановки текстов. Нужно услышать глубинный «перезвон» тем и образов. В теории это звучало неплохо. И сегодня Женьке предстояло оживить свою теорию практикой.

Володя открыл перед Женькой файл со списком рассказов. Поскольку они писались и отсылались редактору быстро, Женька хорошо помнила каждый из них. Всего рассказов получилось пятнадцать. Небольшая, лёгкая книга, которую будет приятно читать в дороге, на даче, лёжа на покрывале под яблоней, ходить с ней в лес и сверять увиденное с написанным.

Искусство компоновки – дело нетрудное, скорее – приятное, если хорошо знаешь компоненты. Стали обсуждать. Немного поспорили. Выяснили, какие тексты составят первую пятёрку. Женька говорила, что начать надо с одного из самых сильных текстов. Таким был рассказ о том, как Лаура нашла бельчонка, выпавшего из дупла; как ждали потом маму-белку, не решаясь трогать детёныша. Но белка, знать, оказалась кукушкой. И бельчонка взяли домой, затем отвезли знакомому ветеринару, тот решил оставить его у себя – и жизнь лесного зверька сложилась вполне удачно: из провинциальной белки он превратился в столичную звезду со своим «Инстаграмом». Впрочем, рассказ был не об этом, а о том, что делать, если в лесу вы нашли маленького беззащитного зверёнка… Женька с головой нырнула во все эти истории, но вдруг у автора зазвонил телефон.

– С работы, – сказал Володя, поднялся и вышел на улицу.

27

Минут через десять он вернулся озадаченным, совершенно будничным, как будто не он только что светился от радости, вспоминая о каком-то там бельчонке.

– Начинается… – сказал Володя и плюхнулся рядом с Женькой, ещё ближе, чем сидел до этого.

– Что случилось? – та не стала отстраняться ни на сантиметр.

– Начальнику звонили из областной администрации. Кто-то мной интересуется…

– А кто?

– Не знаю. Но шеф, по голосу слышно, не доволен. Сказал, жди звонка… Ладно. Мало ли!.. Что там у нас?

– Смотри: этот абзац можно разделить на два – так получится выразительнее.

– Какой?… А… Этот… Так, стоп! Подожди, пожалуйста, ничего пока не соображаю, сбил меня с толку этот звонок… Странное дело! В последнее время всё тихо было… Да и я не делал никаких своих вылазок…

– В теневое лесорубство?

– Ага.

– А с чем тогда это может быть связано?

– О! Опять звонит! – Володя нажал на кнопку. – Алло! Какой адрес? Это ещё зачем? Я могу на работе с ними увидеться… Как это – требуют? Кто?… Каких гостей? Алло! Константиныч!.. Бросил трубку. Говорит, жди гостей. Вообще ничего не понимаю.

– Слушай… А это с Дианой никак не может быть связано?

– Да вот я и сам думаю… Ну, пусть приезжают. Собаку я не отдам. В конце концов, дома есть отцовское ружьё. Припугну.

– Эй, ты чего? Надеюсь, до этого дело не дойдёт! – испугалась Женька. – Володя, прости меня. Это я тебя втянула в какую-то дурацкую историю. Ещё не хватало проблем на работе из-за этого! Что вообще позволяет себе эта Диана? Ворваться в чужую жизнь и устроить в ней Бог знает что!

Володя улыбнулся:

– Знаешь, я давно понял: если кто-то врывается в твою жизнь и устраивает в ней Бог знает что, значит, так оно и надо… Для чего? Не знаю. Обычно это становится ясно только потом. Я полюбил Диану. И я её не отдам. Веришь?

– Верю. Я и сама к ней привязалась.

– Потом закончим, – Володя закрыл ноутбук, немного помолчал, глядя на его немного поцарапанную крышку. – Сначала Таня забрала Андрея и уехала в другой город. Мол, нам нужно пожить отдельно. У меня она, конечно, не спросила, нужно ли это мне. Потом умерла Лаура. Если бы не лес и не канал, не знаю, как долго я сидел бы в этой яме… А потом – Дианка. И я стал оживать, понимаешь? Нас обоих вытолкнули из жизни на полном ходу. Потому-то она с ходу меня и понимает…

– Значит, всё это точно неспроста, – улыбнулась Женька.

– А ты сомневалась? По-твоему, собака, книга, мой личный редактор в твоём лице – это всё череда случайностей?

Женька как-то счастливо пожала плечами. Ей не хотелось ничего говорить, чтобы слова ненароком не вспугнули эту стайку неслучайностей и чтобы судьба вдруг не заподозрила, что её замысел разгадали, и не вздумала всё как-нибудь переиграть.

Женька не торопилась называть вещи своими именами. Ей нравилась и эта неопределённость, и ни к чему не обязывающая дословесность, и неназванность происходящего.

28

В большом Полином доме ей стало вдруг ужасно тесно. Просторно было только в маленькой гостевой комнатке на втором этаже, где она жила. И то ночью, когда все дела и все домочадцы засыпали. Женька тоже засыпала, но далеко не сразу – она купалась в ночном море своих мыслей, и они качали её, как беспокойную лодочку, которая так долго ждала на берегу нового странствия. Утром из этого моря выходила новая Женька – и за завтраком, наливая кофе из заварника, Поля задерживала на ней свой взгляд, а Дашка задерживала взгляд на Поле – и все три в эти моменты были подсвечены каким-то едва заметным удивлённым сиянием.

Все привычные деревенские дела, доверенные ей Полей, Женька делала всё так же хорошо, но уже будто бы не всерьёз, понарошку, играючи – как бы напоследок. Дела давались легко – и так же легка теперь была мысль о том, что нужно снять квартиру (хотя бы комнатку!) и переехать; мысль, которая ещё совсем недавно казалась ей неподъёмной. Почему? Женька пыталась возобновить в голове логическую цепочку, приводящую к этой «неподъёмности», но цепочка не складывалась – в ней больше не было никакой убедительности.

– Я всё отдам, обещаю. Не сразу – по частям, – говорила Женька сестре, когда они, сидя на Женькиной кровати, обсуждали переезд, оплату, варианты жилья…

– Не думай пока об этом, – отмахивалась Поля. – Сначала устройся, выйди на работу… А потом разберёмся…

– Страшно как-то, – радостно ёжилась Женька. – Я же никогда не жила одна.

– Да ну! Потом будешь говорить: «Почему я не сделала этого раньше?»

– Думаешь?

– Знаю!

– Откуда?

– Оттуда!.. Теперь начнётся у тебя настоящая молодость, жизнь забьёт ключом… Увидишь!

– В смысле – молодость? – смеялась Женька. – Мне уже тридцать три.

– Смешная ты! Потом поймёшь…

Потом пошли звонки – то одному арендодателю, то другому, то третьему; бесконечные фото интерьеров – скромных, ещё скромнее, скромнее некуда. На небольшой бюджет и лёгкую душу, не обременённую жаждой роскоши и «красивых уютов». Единственное, о чём жалела Женька, что таких «лесных» районов, как тот, где она жила с Петром, в городе больше нет. У хозяина каждой квартиры она спрашивала про вид из окна в надежде услышать: деревья, много деревьев во дворе. И наконец услышала.

Недорогая однушка в «сталинке», без особого ремонта, но чистая. Жила аккуратная пенсионерка, потом умерла. Умерла не дома, в больнице – не бойтесь. В квартире прописан инвалид – и коммунальные в два раза меньше обычных. «Сдадим только одинокой порядочной девушке без детей и домашних животных».

– Я как раз одинокая девушка без детей и животных! – радостно отрапортовала в трубку Женька.

– Отлично. Приезжайте смотреть!..

29

Через две недели Женька переехала в сталинскую «однушку» с видом на зелёный двор с качелями и песочницей, детский сад и налоговую инспекцию. Дом был трёхэтажный, и Женька поселилась под самой крышей – на третьем этаже. Интерьер её нового жилища был, что называется, «бабушкин»: «стенка» из прошлого века, старый низкий диван с узкими деревянными подлокотниками, кровать с цветастым синтетическим покрывалом, журнальный столик, стол-книга в углу, на нём – кружевная салфетка, на салфетке – кнопочный стационарный телефон. И, конечно, ковры – два на стенах (над диваном и над кроватью) и один на полу. Женька не хмыкала, не морщилась – ей всё здесь нравилось, даже ковры снимать не хотелось, хотя Поля сразу окрестила их «пылесборниками» и посоветовала убрать. Между тем Женька, хотя оплата была внесена ею сразу за два месяца, не чувствовала себя вправе тут что-то серьёзно менять, по крайней мере, в первое время. Это было как-то неловко – ведь тут прошла чья-то целая жизнь, а Женька пока только в гостях у этой жизни, и неизвестно, насколько она тут задержится.

Все Женькины вещи удалось перевезти за раз на Полиной машине. Потом вместе с сестрой и детьми они отметили новоселье весёлыми посиделками с тортом и воздушными шариками – и начались новые Женькины будни. Кто бы месяц назад сказал ей о том, что этим летом её ждут не новые отпускные впечатления, а новые будни с бесконечной уборкой, подклеиванием обоев, перестановкой старой мебели и мытьём высоких окон, чьё зрение изрядно помутилось от пыли? И кто бы сказал, что в этих хлопотах будет жить столько радости и свободы? Женька подняла бы на смех этого господина Кто! Та, другая Женька, которая ещё не знала, сколько простора может быть в маленькой квартирке, где ни один обойный цветок не смотрит на тебя оценивающим, словно бы проверяющим глазком.

Впрочем, иногда Женьке казалось, что смотрит и что само пространство временами недовольно вздыхает над ней. Вот она засиделась за ноутбуком, засмотрелась на ерунду в интернете, а обед не готов. Поначалу Женька тут же срывалась с места, закрывала ноутбук и бежала на кухню, как будто куда-то опаздывала, – делать себе обед, мыть посуду, расставлять по местам утварь и развешивать полотенца, точно кто-то следил за ней и ставил ей за это оценки. А потом Женька опомнилась. Тот, кто ставит ей оценки в её голове, даже адреса её не знает. Так что же она продолжает вытягиваться по струнке, особенно в районе шести часов вечера, вздрагивает, когда громко проворачивается ключ в соседском дверном замке?

И теперь, едва уловив внутри недовольство неприготовленным обедом, недомытой посудой и неубранными вещами, Женька буквально заставляла себя не вставать из-за компьютера, в котором, кстати, ждали правок новые Володины рассказы… Это «не вставать» поначалу было непросто, но она справилась: научилась спокойно сидеть сиднем и «бездельничать» сколько вздумается. Всё равно уже на следующей неделе ей нужно выходить на работу – в магазин одежды, консультантом. Почему-то она пока не говорила Володе (а переписка с ним не утихала ни на день), что устроилась в секонд-хенд неподалёку от дома. О том, что она ушла от мужа, он знает. О том, что сняла простенькую квартирку отнюдь не в центре – тоже. Секонд-хенд в этом списке достижений смотрелся весьма органично, но пока ей не хотелось об этом говорить, хотя ничего предосудительного в такой работе она не видела, как и в своей нынешней жизни вообще. Если смотреть на себя чужими глазами, глазами соцсетей и благочинной родни, думала Женька, то всё это – крушение семьи, отсутствие собственного жилья, накоплений, работа не по специальности в сетевом магазине подержанной одежды – кажется просто дном. Дальше некуда. И как вы докатились до такого в свои тридцать три? Долго катились?

Но за эти две недели в новом доме Женька разучилась смотреть на себя чужими глазами и была, по её словам, абсолютно счастлива в те дни. Нет, конечно, она иногда всё же подглядывала за собой в мутный глазок «нормальности», но по ту сторону двери видела молодую женщину, которой почти всё равно, как на неё смотрят.

Эта женщина мыла полы, стирала бельё, оттирала плиту, сражалась с кухонным карнизом, который пару раз едва не падал ей на голову, пока она вешала тюль, – и как бы не замечала этих хлопот, справлялась с ними играючи. Всё это теперь оставалось для неё там, где ему и положено быть, – в пространстве внешнем. Во внутреннем шла своя уборка – может быть, самая что ни на есть генеральная. Давно пора было её затеять! Взять веник и вымести наконец из себя весь залежалый сор. Но веника не было (был робот-пылесос), а сор казался хорошо декорированным интерьером. И вот же! Долгожданным веником стал… собачий хвост. Кому скажи – никто не поверит.

Женьке уже и самой вся эта история стала казаться какой-то сказкой. А точнее присказкой, а то и дивной увертюрой к тому, что происходило сейчас. Она была свободна (ещё не юридически, но об этом как-то не думалось), влюблена напропалую; с ней заодно были жара и дожди этого лета, деревья и скрипучие качели, утренний визг детского сада и ночные песни из проезжавших по двору машин… И если «у счастья нет завтрашнего дня», то день его сегодняшний пришёл. Женя быстро поняла, что это он, а потому полусознательно стремилась запоминать его в мелочах. Например, как вечером сквозь шторы падает солнечный свет в кухне, как внезапно темнеет в комнате перед грозой и как радостно звучат ключи, когда по возвращении бросаешь их на тумбочку старого трюмо в прихожей… Согласитесь, звук ключей – это целое дело. Как звучат ключи, когда приходит домой тот, кого любишь, и – когда тот, перед кем робеешь и становишься будто бы меньше себя? А те ключи, которые достают, когда ведут тебя в свой дом, чтобы впервые остаться с тобой наедине?… Ключи подруги, сестры, брата, мамы, отца – все они звучат по-разному. Дуэт ключа и брелока, оркестрик кожаной ключницы и короткое соло домофонной «таблетки». Неслышное падение в траву ключа потерянного; железное молчание ключа, висящего на веточке рябины (кто-то подобрал и повесил, чтобы ключ узнали и забрали домой)… Целая симфония ключей, целая ключесофия!

Впрочем, за две недели нового житья-бытья у Женьки сложилось много таких философий самых обыденных предметов. В привычном месте до этого трудно додуматься и домечтаться, а новый дом, особенно такой старый и скрипучий, отлично располагает к созерцательному вещизму. Этими размышлениями Женька не преминула поделиться с Володей. Ей вдруг показалось, что он, как писатель, обязательно это оценит и не пожурит её за впадение в какое-то андерсеновское детство, раздувающее радужный пузырёк сюжета из образов чашек, сахарниц и прочей утвари.

Так и вышло. Володя изумился тому, как изобретательно описала она кульминационное бульканье старого электрического чайника. Розового, женского, с цветочком на «брюшке», совсем небольшого – на одну персону… Не чайник, а целая история! Интерес собеседника и читателя раззадорил Женькино быто-писательство – и по вечерам, ближе к ночи, когда переписка разгоралась особенно ярко, Женя с таким жаром рассказывала о своём новом быте и его насельниках, что Володя даже и не знал, как лучше назвать это новоявленное направление литературы – «бытолиризм» или «лиробытизм». Когда в такие моменты, держа в руках телефон, она проходила мимо зеркала и бросала в него случайно-неслучайный взгляд, зеркало отражало Женьке её «лучшую версию». Впрочем, Женьке было не до этого. Она плюхалась на кровать и глубоко ныряла в разговор, а «лучшая версия», созданная старым трюмо, ещё несколько мгновений мерцала в темноте прихожей и потом исчезала.

В эти дни жизнь словно поставила на паузу поставку неприятностей в две отдельно взятые судьбы. Не случалось ничего выбивающего из колеи. Ничего не ломалось, не требовало ремонта, срочных решений и спешки. Непрошеные гости не являлись ни к Володе, ни к Женьке. Иногда ей, впрочем, снилось, что Пётр каким-то образом разыскал её адрес и открывает входную дверь громко бряцающим ключом, но утром эти сны казались ей просто издержками прошлого, от которого, конечно, не так-то просто «отсобачиться»…

Дела, даже самые нелюбимые, спорились и ладились. Документы на работу оформились в два счёта, зарплатную карту из банка прислали прямо на дом, и секонд-хенд, что находился в квартале от дома, рядом с парком у городской реки, ждал Женьку со дня на день в своё европейское графство вещей с историей. Внутренне Женька была готова к этой работе: она чувствовала, что философия старых вещей в этих обстоятельствах прирастёт новыми достижениями, идеями, а может быть, и последователями. Этот настрой радовал Женьку. Ведь для таких, как она, нет ничего хуже, чем идти просто на работу, не овеянную чем-то мифическим и немного сумасбродным. Единственное, о чём она жалела, – это переписка, которая уже успела едва ли не полностью наводнить её день. И откуда у двух людей «тридцать плюс» оказалось столько времени и легкомыслия на неистощимую писанину, львиную долю которой составляли шутки, улыбочки, остроты, мимолётные наблюдения? Бог его знает… Только всё это было для Женьки такой подзарядкой, что даже большой неспящий город уставал теперь за день раньше, чем она.

– Ты чего не звонишь? – спрашивала Поля.

– Дела, – уклончиво отвечала Женька, и сестра тут же понимала этот уклон.

– Виделись?

– Пока нет…

– А чего?

– Да как-то дел много… То одно, то другое… – лукавила Женька, не стремясь комментировать глубинные, интуитивно понятные ей ритмы их с Володей общения.

Встреча действительно как будто оттягивалась. Они не раз говорили о том, что пора бы уже увидеться; это «пора» вспыхивало на щеках, учащало пульс, но не торопилось обрастать реальными координатами, словно боялось развеять что-то такое, что потом, после встречи, уже не вернётся в разговор. Никаких сомнений в том, что эта встреча станет не просто дружеской, ни у кого не было. Женька ещё немного сомневалась, но участившееся «соскучился» в Володиных сообщениях не давало иллюзии «дружбы между мужчиной и женщиной» никакого шанса перехитрить сознание. На сердце то и дело обрушивалась тёплая, неотвратимая волна предчувствия счастья, она пробирала до озноба, обещала изменить всё на свете – утихала и скоро возвращалась. И в этих наплывах, когда океан ещё впереди, а ты – ещё на берегу, хотелось немного удержать это ощущение дружбы, безопасности, свободы и немного помедлить с нырянием.

Молодая (лет на десять моложе Женьки) сотрудница магазина, на место которой та и должна была выйти, послезавтра уходила в декрет. «Ещё два дня вольной жизни – и привет, жёсткий график!» – без задней мысли написала Женька Володе.

– Увидимся завтра? – не сразу ответил тот.

– Вечером? – зачем-то спросила Женька. Тоже не сразу.

– Можно и днём. Я свободен. Могу заехать за тобой, когда скажешь.

– Хорошо. В двенадцать?

– Отлично. Жду адрес.

Так «пора» обросло координатами. Сдержанно – как будто это не оно ещё вчера лопалось от сока, как переспелое яблоко. Теперь яблоко тихо упало в траву – и в письменном разговоре действительно тут же что-то переменилось. После Женькиного сообщения с адресом и ещё нескольких фраз переписка взяла большую, в несколько часов, паузу – отдышаться на берегу…

30

Без десяти двенадцать Женька отодвинула кухонную занавеску: тёмно-синий Володин «Рено» уже стоял у подъезда, сияя на ярком полуденном солнце. Женьке оставалось только застегнуть босоножки, взять сумочку, проверить, всё ли выключено (конечно, вспомнить об этом следовало тогда, когда уже застегнута первая босоножка). Женька так волновалась, что всё перепутала: сначала проверила, всё ли выключено, и только потом стала надевать босоножки. Трюмо тем временем отражало порозовевшую от волнения молодую женщину в лёгком длинном платье без рукавов, бледно-жёлтом в белую полоску, перехваченном в талии нешироким поясом. Это было любимое Женькино платье – и не праздничное, и не будничное, милое, не сковывающее движения. Теперь оно сидело на ней как-то по-новому – так, как и должно было сидеть. Оказывается, для того чтобы обрисовать Женькин силуэт идеально, ему не хватало чуть более округлой линии бёдер. Теперь она появилась (шоколадное мороженое в магазине у дома было вкусным и недорогим) – и платье село так, как надо. А когда платье наконец село, ему не терпится встать и выйти в люди. И Женька, и нетерпеливое платье думали, что им предстоит большой день, долгий разговор, бесконечная прогулка…

Но планы синего «Рено», сильно нагретого солнцем и внутри, и снаружи, несколько отличались от этих, жёлтых в полоску. Едва Женька оказалась на горячем пассажирском сиденье, бросив водителю радостный дружеский «привет!», та самая волна, то приходившая, то уходившая, накрыла её с головой. Сначала был просто взгляд – недолгий, пару мгновений, тёплый, долгожданный, ждавший её. Потом – без слов – объятия, в которые пытались вклиниться рукоять коробки передач и полупустая бутылка газированный воды, стоявшая рядом; потом – поцелуй, продолжившийся уже на третьем Женькином этаже, в королевстве памятливых вещей, которым так интересовался в переписке Володя…

…Выбрались из дома они только к вечеру – решили поехать в какой-нибудь ресторанчик в центре поесть пиццы или чего-нибудь ещё, а потом прогуляться. В конце концов, ещё тогда, в переписке, они не раз мечтали о долгой прогулке по набережной, о том, как не смогут наговориться, и о том, каким коротким для этого разговора покажется им любой летний день, тем более августовский. Но сейчас, на террасе ресторанчика, Женька сидела притихшая от счастья, говорила мало и много слушала, любуясь своим собеседником и украдкой вспоминая о нём то, что ей довелось сегодня узнать. Голубая Володина футболка поло свежо оттеняла его загар и как бы подчёркивала ясность светло-зелёных глаз, смотревших на Женьку с нежно-взбудораженным интересом. Володя резал пиццу, разливал по стаканам сок, раскладывал салфетки, о чём-то спрашивал официанта и много говорил. О Дианке, о канале, который «подзабросил в последнее время», но больше всего – о книге. Это было их общее детище – и говорить о нём было особенно приятно. Редактор издательства попросил несколько рассказов для ознакомления. Рассказы понравились. Договорились, что Володя «сделает» ещё страниц двадцать и отправит окончательный вариант рукописи.

– Понимаешь, я уже не знаю, о чём писать, – лучась, говорил он. – Я уже всё рассказал! Всё, что за эти годы случилось со мной в лесу интересного.

– Так уж и всё? – с улыбкой спросила Женька, заглянув цепким взглядом в какое-то тайное заволодье.

– Вроде да… Хотя… – Володя хлопнул себя по колену, словно что-то припомнив. – Про поросят-то ещё не было!.. Вот умеешь же ты меня раскрутить с ходу!

– Про поросят? Так-так, поподробнее!

– История, конечно, не совсем лесная, но всё-таки… Когда мы за город переехали, Таня огородик решила разбить. Картошка, капуста, кабачки… А забор не сразу поставили, только на следующий год. И вот, значит, конец августа. Пора эту самую картошку копать. Просыпаемся как-то утром – а она выкопана чуть ли не на половину. Там грядок-то раз-два и обчёлся! И кто-то то ли за ночь, то ли на рассвете хорошо так порылся! Таня в крик: «Воры!» А я по следам понял, какие там воры: свинка дикая с поросятами из леса приходила. Потом мы видели их разок в окно. Утром. Я воды попить вышел, вижу в окно – роются! И так усердно, значит, орудуют! Я смеюсь, а Таня прямо в пижаме швабру схватила и в огород с криком: «А ну-ка марш от моей картошки!» Написать об этом, что ли?

Женька рассмеялась.

– Напиши, конечно! Ты так здорово об этом рассказываешь! Что сказать – талант!

– Думаешь? – обрадовался Володя. – Хороший сюжетец для зарисовки?

– Более чем, – авторитетно подтвердила Женька.

Она не сводила с Володи глаз, наслаждалась его счастливым видом и вместе с тем чувствовала, что она не совсем здесь. Одна нездешняя Женька осторожно нажимала в памяти ноту «мы», несколько раз прозвучавшую в Володином монологе, исподволь прислушивалась к ней; другая – сопоставляла их беседу с перепиской, как танец, кружившей душу две волшебные недели; третья – мечтала скорее остаться наедине с собой, чтобы, вспоминая случившееся, дойти до «сердца аромата» этого удивительного дня, невесть откуда залетевшего в её жизнь…