Текст книги "Гвоздика лесная"

Автор книги: Виктория Синюк

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 15 страниц) [доступный отрывок для чтения: 6 страниц]

20

Но «вот-вот» в этот вечер оказалось растяжимым понятием. Ожидание затягивалось, и вместе с ним росла тревога. Женька несколько раз звонила Петру. Он ответил только на первый звонок, сообщив, что его и ещё нескольких сотрудников задерживают на работе. Скоро отпуск, а у них серьёзные недоработки. Пётр говорил сухо, без подробностей. И хотя он почти всегда, звоня с работы, говорил с ней таким тоном, Женька почуяла неладное.

В следующий раз она набрала номер Петра часов в восемь, как раз тогда, когда сосны в окне горели тем самым янтарным светом, который ей так нравился. Правда, в этот раз он не принёс никакой радости. Пётр трубку не брал, на сообщение не ответил. Женька могла бы успокоить себя мыслью о том, что он и его команда ещё работают над отчётом, но опыт подсказывал иное…

Вернулся он к одиннадцати. Вид у него был почти такой же аккуратный, как и утром, когда он уходил на работу. Только льняной летний костюм немного измялся. По взгляду, выражению лица, даже по тому, как Пётр снял ботинки, Женька поняла, что вечер ничем хорошим не закончится.

Пётр молча прошёл в комнату и стал раздеваться. Женька пошла за ним.

– Что-то случилось?

Он молча продолжил раздеваться и аккуратно развешивать вещи – пиджак, брюки, сорочку; он снял часы и обручальное кольцо и положил их ровно туда, где они обычно лежали.

Женька сжалась так, будто не с ней были все эти хорошие, вольные, новые дни и мысли. Она сжалась по привычке, зная, что последует за этим молчанием. И это последовало. Тихо, медленно, без подъёма голоса Пётр излил на неё все свои обиды последних недель. Оказалось, на работе он теперь часто думал о её «изменившемся поведении» и потому невольно допустил несколько серьёзных оплошностей. Из-за этого вся команда сегодня, как группка двоечников на ковре у директора, держала ответ перед начальством, а после долго переоформляла данные, важные для производства.

Женька стояла в дверях спальни и слушала, как её, будто ненужную стену, разбирают по кирпичику и каждый кирпичик разбивают вдребезги. Уж если она не состоялась как личность, как профессионал, как мать, то как жена она могла бы, в конце концов, состояться? Но нет, ей было не доступно и это. Затянувшееся детство и не первая молодость – так себе комплект, не так ли?

Женька и сама не знала, зачем она стоит и всё это слушает. Раньше она почти сразу начинала плакать – чувство вины откликалось в ней так же легко, как маленький колокольчик откликается ветру. Потом она научилась одеваться и уходить, дослушав тираду до конца. Потом – уходить не дослушав. После – уходить ещё до первых слов, ведь у них было много предвестников. Но в этот раз ей нужно было услышать всё до последнего слова и только потом уйти. Выйти из дома, шагать по тротуару на виду у фонарей и сосен. Лес всё ещё виднелся в окне, он смотрел на неё из-за спины Петра, и она смотрела на лес, как на друга. И ей уже не было страшно стоять под словами, которые её перечёркивали.

Женька всё знала наперечёт: завтра утром он скажет, что погорячился. Но не произнесёт ни слова извинения. Виноватой всё равно окажется она. И искупать вину придётся ей. И когда она её искупит, в ней ещё что-то сгладится, отшлифуется, как будто её отправили на полировку или в химчистку – и вернули с заискивающим блеском в глазах…

Когда поток слов закончился, Женька, ничего не сказав в ответ, вышла в прихожую, сбросила с ног домашние шлёпанцы, обула босоножки, накинула ветровку прямо на домашнее платье…

– Давай только без этого цирка… Нечего обижаться! – прилетело ей в спину.

Пока она ехала в лифте, в ней (она сама потом сказала об этом), как рыба на берегу, билось и прыгало слово «всё». Оно многажды повторялось, отдавалось в ушах, пока Женя не вышла на улицу и не почувствовала тепло летнего вечера, запах леса и гул машин на дороге. Тогда это «всё» успокоилось и просто осело внутри тёплым камешком.

21

Была уже почти полночь, когда мой телефон зазвонил. Звонила Женька. Она сказала, что сильно поссорилась с мужем и теперь ей не хочется ночевать дома. Спрашивала, могу ли я пустить её к себе. Я спросила, где она находится. Она ответила, что стоит на остановке у своего дома; автобус придёт через двенадцать минут и доедет до меня за пять. Наши микрорайоны расположены совсем близко.

Конечно, я согласилась принять её. Но это было удивительно! Мы не общались полтора года, даже с праздниками друг друга поздравлять почти перестали. Если вдруг встречались на улице или в магазине, то просто здоровались на ходу, не останавливаясь поговорить. Всё спешили со своими спутниками, пакетами, делами в голове. А ведь в институте мы и одной перемены не могли прожить друг без друга. На посиделки нашей старой студенческой компании Женька тоже давно перестала ходить. Её муж был лет на пятнадцать старше нас, и на наших вечеринках чувствовал себя неуютно. А без него она ходить не хотела.

Пришла Женька. И, хотя повод для встречи был совсем не весёлым, я была рада её видеть. Я не видела Женю сто лет и рассматривала её с любопытством. Хотелось бы мне сказать, что за прошедшее столетие она ничуть не изменилась. Но мне показалось, что она сильно повзрослела – взглядом, осанкой, плечами. Впрочем, стоило в прихожей показаться моему старому недовольному коту, широко зевнувшему взамен приветствия, Женька улыбнулась – и я узнала её.

В ту ночь мы почти не спали. Выпив чаю, мы оделись и вышли на улицу, в дежурную аптеку. Женьке нужен был раствор для линз. Уходя из дома впопыхах, она не думала, что ей ужасно не захочется туда возвращаться. Я слышала, как настойчиво вибрировал в её сумочке телефон, видела, как она сомневалась – брать или не брать трубку, выключить или не выключить, а потом всё же выключила. Женька была возбуждена, она то и дело оглядывалась по сторонам, словно пятнадцатилетняя девчонка с первой сигаретой.

В аптеке она не сразу вспомнила, как называется её раствор. На обратном пути говорила без умолку, тараторила, и всё не о том.

– Женя, стой, – не выдержала я. – Ты так сильно боишься?

– Чего? – остановилась она.

Я помолчала, обвела взглядом пустынный двор за Женькиной спиной и детскую площадку.

– Хочешь, не пойдём домой? Посидим на качелях?

– Можно! – весело согласилась Женя.

Мы подошли к качелям и сели. Женька на одни, я на другие. Качели скрипнули, как в детстве.

– Хочется покачаться! Но они так скрипят! – сказала моя подруга, ёрзая на скользком сиденье.

– А почему бы и не поскрипеть?

– Скажут, тётеньки с ума посходили!

– Ну, посходили. И что? Давай, кто выше!

– Да ну!

– Давай! Когда, если не сейчас?

– Ладно, давай! – сдалась Женька.

Мы стали раскачиваться. Несмазанные качели скрипели нещадно, и мы еле сдерживали смех. Женька всё поглядывала на окна ближних домов: не выглянет ли кто, не заругается? Но никто не выглянул. Ночной шум здесь – дело привычное.

«Немножко» превратилось в целое качельное путешествие.

И когда мы прибыли туда, куда нужно – в детское состояние, из которого мир видится вольным и распахнутым, – можно было идти домой и разговаривать по-взрослому.

К рассвету мы с Женькой каким-то образом решили, что несколько дней она пробудет у меня, мы начнём подыскивать ей работу, составим и разошлём резюме, а на выходные она уедет к сестре, А там будь что будет… Сложность заключалась в том, что никакого своего жилья у неё не было. В последний раз она снимала комнату в студенческие годы, да и то за родительский счёт. Мысль о том, что она сможет жить одна и делать, что хочет, то приводила её в восторг, то пугала до жути. Но спать мы легли на хорошей ноте. И этой ноте подпели птицы в предрассветном дворе…

А наутро чувство вины и неправильности всего происходящего захлестнуло Женьку. Она боялась включать телефон, с замиранием сердца ждала сообщения о пропущенных звонках. Их было не так уж и много. Но достаточно для того, чтобы она побледнела и перестала отвечать на любые мои реплики. Механически жуя бутерброд с сыром, Женька смотрела в одну точку и вела с собой диалог, совсем не похожий на тот, что мы вели ночью. Она придумывала оправдания. Она готова была написать целую поэму извинения, только бы вернуть на место свою прежнюю жизнь. Она явно жалела, что находится здесь, со мной, и даже не смотрела в сторону кота, которого за минувшую ночь раз двадцать потискала. Кот не понимал такой перемены и всё ждал положенного ему внимания.

– Не всё так просто… Наверное, я не из тех, кто может взять и уйти, – сказала она в прихожей, застёгивая босоножки. Сказала – и ушла.

– Ты что-нибудь понял? – спросила я кота, вразвалку удалявшегося из прихожей.

Он смерил меня недовольным взглядом и пошёл дальше.

Едва ли не весь оставшийся день я думала о Женьке. Сидела за ноутбуком, пытаясь работать, и видела не экран, а вчерашнюю ночь. Обдумывала наш разговор. Пыталась понять её выбор, её саму. В сущности, кто такая Женька и почему мы расстались?

Да, после тридцати дружбы сыплются одна за другой. Постепенно ты превращаешься в человека, которым спамеры, рекламщики и телефонные мошенники интересуются чаще, чем старые друзья. В юности дружбы выдерживали даже большие штормы, а теперь достаточно одного неосторожного слова или даже интонации, чтобы мост, возводимый годами, сгорел за минуту. В шестнадцать лет свою лучшую школьную подругу я называла «дурой» тысячу раз в день и столько же раз слышала в ответ, что я «овца». И это давало нам пьянящее ощущение сестринства. Мы, «дура» и «овца», просто обожали друг друга. А в тридцать в одну из наших редких бесед по переписке я чуть резковато не согласилась с её анализом текущей политической ситуации – и всё.

Но с Женькой мы редко говорили о политике. Всё больше о личном. А потом – всё меньше о личном, пока это личное в наших разговорах не истаяло вовсе.

Кто такая Женька? В тридцать три она по-прежнему не знала, кем хочет стать, когда вырастет. Работа, которая у неё была и которая приносила совсем небольшой заработок, попалась ей случайно. Знакомая уезжала за границу, и ей нужно было найти кого-то на своё место в одном учебном центре. Женька согласилась: она как раз искала работу с небольшой нагрузкой. Она думала, что это будет временная занятость, а потом она найдёт работу своей мечты и оставит эту должность. Но работы мечты всё не было, и временная занятость растянулась на восемь лет. Каждый год после отпуска Женька возвращалась на работу с мыслью о том, что этот год точно будет последним. Но работа не отпускала её, и, в конце концов, Женька научилась видеть в ней немало преимуществ.

На зарплату, которую она получала, можно было месяц питаться не слишком привередливому взрослому человеку. Снять жильё на эти деньги было невозможно. И Женя, кажется, не верила, что сможет заработать больше. Она вообще не верила в себя – и при этом надеялась, что вот-вот, в скором будущем, для неё откроется некий портал возможностей. Сойдутся звёзды – и…

Мне показалось, что она немного потерялась во времени. Как и я, она, в сущности, не могла понять: тридцать три – это ещё мало или уже много? Для чего мало и для чего много? У неё было много хороших взрослых мечт – и она по-детски ждала, что они сбудутся сами собой. Что придёт случай, удача, раздастся какой-то важный телефонный звонок – и однажды солнечным днём всё изменится… И вот случай случился, звонок раздался, в аптеке был куплен новый раствор для линз – но солнечным июльским утром Женька топала от меня старой тропой и со старой тревогой думала, что вчера она, конечно, погорячилась…

22

Пётр не разговаривал с Женькой неделю. В эту неделю её бросало то в жар, то в холод, то в вину, то в протест, то в бесповоротный уход, то в ностальгию по добрым временам. Злейшим тираном оказалась именно последняя: в самые решительные минуты она подсовывала Женьке сливочные картинки из прошлого, которые та рассматривала через прибор, именуемый слезоскопом.

Пока Женька проходила эти круги, Пётр молчал и даже не притрагивался к приготовленной ею еде. Хорошо готовить его научила бывшая жена, и в эту неделю он с особым тщанием демонстрировал своё мастерство. Даже тот самый «фирменный» салат с кальмаром, которым он угощал Женьку в её первый вечер у него дома, оказался в этом меню.

Ни на одну попытку поговорить Пётр не откликался. Женька стала невидимой и неслышимой, её обходили, как шкаф, покрытый пылью.

Неизвестно, сколько бы ещё это длилось, если бы однажды вечером она не получила сообщение:

– Привет! Завтра едем с Дианой в город, к ветеринару. Потом собираемся прогуляться по парку в центре. Давно в свет не выходили!)) Может, хочешь присоединиться?

Женька тогда как раз находилась в «решительной» стадии. Она готова была в ту же секунду выпалить «хочу!!! где? во сколько?», но решила всё же выдержать время. Впрочем, недолгое: на смену стадии «протеста» могла прийти стадия «вины, покаяния, жалости» – и Женька, как честная жена, резко отказала бы другому мужчине во встрече. Чтобы не натворить таких глупостей, она, выждав целых десять минут, написала Владимиру о своём согласии.

23

Жизнь качала Женьку на качелях, беря за билетик не рубли, а эмоценты удивления. Ещё вчера Женька мучилась от навязанной ей роли предмета домашнего интерьера, шкафа, который не удостаивают даже случайным ударом большого пальца ноги и последующей руганью. А сегодня, солнечным летним днём, который с утра так легко принять за бесконечный, она неслась по городу на встречу с друзьями – Дианкой и Володей. И хотя Володю она видела вживую всего один раз, она давно воспринимала его как доброго товарища. И почему-то была уверена во взаимности, несмотря на то что он, в отличие от неё, не имел возможности породниться с ней через экран. Да, если бы у неё была такая же интересная жизнь, она, наверное, с радостью показала бы её всем на свете. Но показывать было нечего – разве что Дианка внесла в её будни некий переполох, волны которого до сих пор никак не улягутся.

Подросший «переполох» вместе с Владимиром ждал её у ворот Центрального сквера в два часа дня. Друзья прятались за колонной в тени: время было самое жаркое. Диана тяжело дышала, высунув длинный язык, и сил на весёлое приветствие у неё, кажется, не было. Зато Владимир очень рад был видеть знакомую. И Женька в своём светлом невесомом платье была рада всем.

Поздоровавшись, обменявшись мнениями о жаре, друзья вошли в сквер и двинулись в сторону тенистой аллеи. Разговор завязался с лёту, как это всегда бывает, когда в компании есть кто-то о четырёх лапах.

– Как сходили к ветеринару?

– Неплохо. Хотели его облизать с ног до головы, а он нам прививочку – рраз! Мы даже обиделись немного. Правда, принцесса?

Дианка оглянулась и с укором поглядела на смеющуюся над ней Женьку. Это вызвало ещё больший смех.

– А ещё ухи!

– Ухи?

– Ага. Какие у нас ухи? Правильно: одно – торчком, другое – ничком.

– Но это так мило!

– Согласен. Но так быть не должно.

– И что же делать? Заколочку приколоть?

– Ага, и сверху бантик. И в первый класс!.. Три раза в день массаж – и встанет, как надо. Так доктор сказал. Так что с сегодняшнего вечера начинаем упорно массажироваться.

Женька, словно журналист, ведущий программу о питомцах, задавала Володе вопросы про Дианкину жизнь, а тот рассказывал. Дианка по пути неустанно разнюхивала обстановку, но ушки держала на макушке: что-то там о ней говорят? И чего опять смеются? А, про обои? Ну, простите, сами понимаете…

Впрочем, темы были не только весёлые…

– Ещё хотела спросить: а та девочка тебе больше не писала? – Кто? Хозяйка якобы?

– Якобы.

– Писала! Говорит, папа знает, где вы работаете, скоро мы приедем за собакой. Представляешь?

– А если приедут? – Женька вспомнила тот жуткий джип и подумала: такому все дороги нипочём.

– Как приедут, так и уедут. Собаку я не отдам. Если будет нужно, поднимем камеры автовокзала.

– А это возможно?

– Вполне. Но я надеюсь, что до этого не дойдёт.

– Надо же, как в кино, – покачала головой Женя.

– Да, сюжет не для короткого ролика, – согласился Владимир.

– А фильм снять не хочешь? Какой-нибудь документальный. У тебя получится!

– Фильм нет, а вот книгу писать меня давно подбивают.

– Правда?

– Ага. Друзья, подписчики… Пиши, говорят, ты хороший рассказчик. Да и издательство одно со мной недавно связывалось… Предлагали сделать книгу для детей. Про лес.

– Так это же здорово!

– Ты считаешь?

– Ещё бы! Для многих писателей предложение от издательства – это просто мечта!

– Никогда не мечтал стать писателем.

– А я мечтала… Филфак окончила. Но писателем стала не я, а моя лучшая подруга, которая, кстати, тоже об этом не мечтала.

– Слушай, это интересно! Раз такой разговор, у меня к тебе предложение. За книгу я возьмусь. Только мне нужен редактор и литературный консультант. Я отблагодарю. Справишься?

– Ты серьёзно?!

– Вполне. Скоро отпуск – как раз будет время для работы.

Ну так как?

– Спрашиваешь! Конечно, да!

– Ух ты! Значит, я могу сообщить в издательство, что готов подписать договор?

– Естественно!

– С ума сойти. Честно говоря, вообще не ожидал такого поворота событий… Это определённо надо отметить! Поедим мороженого, обсудим подробности? – Владимир кивнул в сторону летнего кафе. – Ты, кстати, знаешь, что Диана у нас большая любительница мороженого?

– А ей можно? – уточнила захмелевшая от радости Женька.

– Можно немного по такому случаю.

– Тогда идём!..

24

Расставшись с Володей, она не сразу села в транспорт – несколько остановок прошла пешком. Несмотря на лёгкую усталость после долгой прогулки, ей хотелось идти и идти. Улицы города были залиты вечерним солнцем, мысли – тоже.

О домашних обстоятельствах Женька вспомнила только тогда, когда вышла из автобуса на своей остановке. И в тот момент ей было не так уж важно, а что там, дома. Молчат или говорят, ждут или нет… Домой идти не хотелось, но идти было некуда, и Женька пришла, не успев спрятать улыбку в маленький кармашек своей светлой кожаной сумочки. Точнее, почти успела, почти застегнула молнию, но Пётр, вышедший в прихожую из кухни, успел ухватить взглядом самый её кончик.

– Нагулялась?

Женька молча сняла босоножки, взяла с комода домашнюю резинку для волос и, молча глядя в зеркало, завязала высокий хвост. Молча пошла мыть руки…

– Значит, нагулялась? – повторил Пётр.

Женька не отвечала. Ей совсем не хотелось говорить и расплёскивать то хорошее, чем наполнил её день.

– Вещи сама соберёшь или помочь? – спросил Пётр, когда она переодевалась в спальне.

Ничего необычного в этой фразе не было. Пётр произносил её не в первый и даже не в десятый раз. Это ничего не значило. Никто никого не выгонял. Просто нужно было объясниться – виновато мямлить про встречу с подругой, задержавшийся транспорт или что-нибудь в этом духе…

– Сама, – так легко сказала Женька, будто это слово лежало за душой в ближайшем кармашке.

25

Так всё и решилось. Несколько дней после этого её мучила вина, готовность сорваться и всё вернуть, попросить прощения, подписать любое признание, только бы не чувствовать себя предательницей. Но она удержалась. Держалась изо всех сил – и всё это довольно быстро пошло на убыль.

Женька поселилась у сестры в деревне. К счастью, дел там оказалось много: хозяйство у Поли было большим, огород уже входил в пору урожая. Женька трудилась в огороде, занималась с детьми русским и литературой, а ещё искала подходящие ей вакансии и веером рассылала резюме работодателям. Сначала она искала работу по специальности, а потом вдруг что-то дёрнулось внутри – и ей захотелось чего-то нового. Например, чтобы на работе нужно было не говорить, а молчать. Молчать и делать что-нибудь полезное, имея возможность при этом вариться в собственных мыслях. И она, сама того от себя не ожидая, пошла за этим желанием, словно бы закрыв глаза, и отправляла резюме уже Бог весть куда. Наудачу, на авось, наобум…

Володя, как и обещал, начал работу над книгой. Уже через неделю Женька получила от него первый рассказ. Всего несколько страничек. Она перечитала их чуть ли не десять раз, исправила ошибки, текст «причесала», написала комментарии и дала несколько советов по композиции. Потом рассказы стали приходить чаще. Похвалит Женька один рассказ, наведёт в нём порядок – и уже послезавтра получает новый текст. Лохматый, не до конца заштопанный запятыми, свежий – с пылу с жару, с письменного стола! Приходится иногда и остудить этот пыл. Следующий тогда приходит позже.

Писал Володя почти так же, как говорил. Его голос слышался в тексте, ритм фраз повторял его интонации, и это было удачное творческое решение, подсказанное ему редактором издательства. Совет был «не быть писателем, а быть собой». И это была верная рекомендация для непрофессионала! Начни он писать как «настоящий писатель», придумывать обороты и средства выразительности, текст рассыпался бы, как труха. А главное – улетучилась бы «фирменная», уже полюбившаяся аудитории интонация. А так получалось очень даже хорошо. Написано просто, но дело не в этом – дело в опыте, которым делится человек. А такой опыт есть не у каждого. И как было бы здорово, думала Женька, если бы дети, прочитав книгу, заболели «лесной» идеей! Эти мысли ещё больше подогревали желание работать, а Женька «подогревала» Володю писать ещё и ещё. Теперь они часто созванивались – несколько раз на дню – и постоянно говорили о книге: переписка уже не вмещала всего, что они хотели сказать друг другу о своих делах и о своём деле.